Одержимые Андамукой

01 февраля 1979 года, 00:00

Одержимые Андамукой

Деньги!!!

На большой — во всю стену квартиры моих сиднейских знакомых — карте Австралии шариковой ручкой нарисована стрелка; острие ее направлено в центр пустыни, а рядом печатными буквами написано: «Деньги!!!»

— Что это такое? — спросил я.

— Читать умеешь? Вот и читай: «деньги», — отвечали мне с усмешкой. — Много денег, только найти надо...

Дорога шла через Викторию и Новый Южный Уэльс, через Канберру, Мельбурн, цветущую Аделаиду к заливу Спенсера, глубоко врезавшемуся в тело континента. В Порт-Огасте я услышал впервые разговоры об Андамуке: вода там дороже пива, поэтому можно не бриться. Живут там люди под землей, поскольку наверху убийственная жара. Группы старателей сводят друг с другом кровавые счеты. Последнего полицейского пристрелили полгода назад. В пустыне водятся черные скорпионы, и поэтому спать на голой земле — даже в мешке — чистое безумие. И в этот «рай».автобус отправлялся только через два дня.

В сумерках стоял я у края пустыни почти без надежды, что попаду к цели; бог знает, когда появится случайная машина, да и не всякий водитель рискнет ехать ночью. Не успел я, однако, снять рюкзак, как подъехала «тойота» с английским экспертом по баллистике. Он ехал в Вумеру, где в пустыне, покрытой солончаками, испытывают английские ракеты.

После полуночи он высадил меня за Вумерой. Я разложил спальный мешок прямо на пыльной обочине. Был, конечно, риск попасть под колеса невнимательного ночного водителя, но страх перед черными скорпионами оказался сильнее. До Андамуки оставалось еще сто миль.

В два часа ночи меня подобрали рабочие, возвращающиеся из шахт Куп-Пиди. Мы едва тащились. Колеса машин поднимали такую густую пыль, что второй автомобиль то и дело притормаживал, чтобы не съехать с незаметной дороги, кое-где окаймленной изъезженными покрышками и скелетами машин.

На рассвете мы проехали скотоводческую ферму, а в восемь часов стали появляться первые отвалы, домишки из рифленого железа и розочки ветроэлектрических установок. Мы были на месте.

Я остался стоять перед местным баром Такабокс.

Через полчаса появился первый прохожий: курчавый, почти чернокожий мужчина невысокого роста.

— Не могу ли у вас спросить?.. — остановил я его.

— Давай спрашивай, — отвечал чернокожий.

— Я только что приехал в Андамуку. Ищу работу, ночлег, еду.

Уловив мой топорный центрально-европейский акцент, чернокожий ухмыльнулся и вдруг заговорил по-чешски:

— Спать можешь у меня. Меня зовут Штефан, — он хмыкнул и тщательно оглядел меня. — А насчет работы... Тут двое парней ищут себе компаньона...

В Австралию Штефана привезли родители еще маленьким мальчиком, а до черноты он обгорел за долгие годы в пустыне.

Час спустя я получил кирку, кувалду, карбидную лампу и отправился на работу с двумя другими новичками. Свен и Петер, которые взяли меня в компаньоны, обитали в Андамуке только четыре месяца. Опытный диггер — искатель опалов — не стал бы терять время на такого невежду, как я.

Дорога виляла среди жестяных домиков, трех баров, двух лавок, почты и направлялась к Холму Спятивших. По пути мы остановились у скупщика опалов. Петер продал ему несколько мелких камешков за восемь долларов, а в следующей хибаре купил хлеб, запальный шнур, детонаторы и желе в пакетиках — взрывчатку.

Солнце жарило все сильней. Дорога ветвилась на тропинки, и они терялись среди гигантских отвалов пустой породы. Воздух раскалялся. Нигде ни травинки. Среди камней мелькнул низкорослый черный абориген, за которым бежало восемь невероятно изможденных собак.

— Что тут делают аборигены? Тоже в шахтах роются?

— Откуда! — усмехнулся Свен. — Под землю они не лезут. Говорят, темноты боятся. Они больше роются в старых отвалах.

— А к чему? Тут же, наверное, все смотрено-пересмотрено много раз?

— Не скажи. Раньше породу выбрасывали, не очень просматривая, а в ней и попадались черные опалы. На солнце может вдруг сверкнуть камень, который внизу, при свете карбидки, и проглядишь. У аборигенов для этого глаза что надо. Сидят на отвале, как на раскаленной печке, солнце вовсю припекает, а они знай себе пощелкивают клещами, дробят обломки камня. Так что пару камешков — как раз на бутылку — всегда отыщут.

Ноги погружались в мелкий темно-красный песок, в ступни впивались крохотные колючки. Но хуже всего были мухи, налетавшие тучами. Портной из немецкой сказки, который одним ударом истребил семерых мух, здесь бы нашел применение своим талантам.

— Не гони их со спины, — посоветовал мне Свен. — Отгоняй только от глаз. А со спины сгонишь, еще больше к глазам прилетит. От этого просто ошалеть можно.

Солнце раскаляло камни, и пустыня без тени напоминала пышущую жаром духовку. Тропка запетляла среди валунов, а по обеим сторонам в земле чернели вертикальные дыры, узкие и бездонные. Копание новой ямы похоже на рытье колодца, только крепи не нужно ставить — сухая почва спрессована как камень. Все эти — в десятки метров — груды камней вокруг были вырваны из недр земли киркой и подняты наверх ведро за ведром.

Черная яма

— Пришли, — сказал Петер, остановившись у одной из дыр, ничем не отличавшейся от прочих. — Это наш участок. Мы его застолбили.

Я поглядел на осыпающиеся борта с опаской.

— Лестницу вытаскиваете на ночь?

— Какая, к черту, лестница, — буркнул Петер.

Он сел на кран ямы, уперся ногами в противоположную стенку и стал постепенно уходить вниз — в трубу.

— Не бойся, упрись спиной и коленями, — подбодрил меня Свен, когда снизу донесся возглас: «Следующий!»

Сердце у меня сжалось. Комки сыпались вниз, я втиснулся в черную трубу, ноги судорожно уперлись в противоположную стену, острые камни скоблили спину. Казалось, сухая глина вот-вот рухнет вместе со мной.

Внизу Свен разжег карбидку. Мы с трудом умещались, сидя на корточках, дальше нужно было ползти на животе. Прослойка, таящая опалы, толщиной сантиметров в десять, и высота штольни такова, что едва может проползти старатель. За десятки лет разработок ходы соединились в молчаливый темный лабиринт. Подсвечиваемый кое-где прорытой сверху трубой, он ветвится на многие километры. В нем легко заблудиться. Владельцы давно ушли отсюда, штольни осиротели. Можно взяться за любую.

С карбидками в руках мы подползаем к стене.

— Гляди, — объясняет Петер. — Это опаловый слой. Его не касайся.

Его подкапывают киркой и потом осторожно отделяют. После каждого удара надо придвинуть карбидку к самой стене и тщательно вглядеться — не сверкнет ли искра. Будь осторожен. Опал можно разбить, как и любой камень; тогда за него ничего не получишь.

— Это случается?

— Очень даже часто, — сказал Свен. — Завтра я покажу тебе одного парня. Стена у него заискрила, и он понял, что перед ним опал. Ему бы ножом ковырнуть, а он ахнул киркой; лежа на боку, промазать нетрудно. Камень вдребезги. Правда, и за обломки он получил двенадцать тысяч. А целый камень стоил бы пятьдесят. Представляешь, что с ним было? Одним ударом уничтожить шанс, которого ждешь годы!

Петер между тем улегся в забое. Кирка отскакивала от кристаллического кварца, кувалда и долото ковыряли свод. Когда работаешь, лежа на боку, все требует удвоенных усилий. Мы меняемся, а потом через голову бросаем пустую породу в выработанные штреки. И смотрим, смотрим. Так мальчишки, ползая на животе под кроватью, ищут закатившийся шарик.

В десятках таких же штолен сотни мужчин, занесенных в пустыню со всех концов света, сражаются со скалой. Никто из них не думает о красивых дамах, которые будут носить брошки и перстни с этими камнями. Никто не представляет себе ювелирных магазинов Токио, Нью-Йорка или Сан-Тропеза. Они мечтают только о том дне, когда скала заискрит, расступится и выдаст огромный опал, как пропуск в сияющий мир денег и бурных развлечений.

Не век же счастью уклоняться от них! Вся Андамука шепчется о неизвестном везунце — черт его знает, откуда он родом! — который на третий день после приезда нашел в заброшенной штольне опал в пятьдесят тысяч долларов. А те счастливчики, что нашли самый большой из всех известных опалов — Королеву Андамуки? Скрылись они или остались ждать еще большего счастья?

Правду знает только скупщик опалов, ну и, конечно, те трое. У всех достаточные основания помалкивать.

Диггер годами сражается с иссохшей горной породой вовсе не для того, чтобы отвалить треть тяжко добытых денег в виде налога государству. В этом единодушен весь поселок, а скупщик, который не станет держать язык за зубами и выдаст своих клиентов, поставит себя вне закона пустыни. Неписаного, но беспощадного.

Власти, конечно, это не устраивает. Из-за Королевы Андамуки явилась целая комиссия. Единственное, что удалось достоверно установить: никто ничего не видел и не знает. Скупщик вежливо улыбался членам комиссии: «Можете мне не верить, джентльмены, но я и впрямь не знаю, у кого купил этот опал». Джентльмены, понятно, не верят и кисло выслушивают историю, как в полночь в его дверь постучали незнакомцы и предложили купить опал. Отчего же не купить? Они показали ему самый большой и самый красивый опал, который он когда-либо в жизни видел, и он выложил за него шестьдесят тысяч... «Он того стоил, джентльмены, вы сами его видели».

Джентльмены его видели, но хотели бы поглядеть и на тех троих. «Да, — припоминает торговец, — один был высокий, другой маленький, а третий так — что-то среднее. Большой — блондин. Или нет, точнее, брюнет. Впрочем, дело было ночью, и видел я их впервые в жизни». Комиссия хмурится и приступает к обходным действиям, безрезультатность которых известна заранее.

Андамука стоит на анонимности счастливых старателей так же прочно, как и ее домики из рифленого железа на пересохшей земле; в пустыне не платят налогов, и лишь поэтому одиночка может выдержать с сотней долларов в здешних местах полгода. Одиночке нужно немного: карбид для ламп, хлеб, чуть-чуть молока, желеобразная взрывчатка и детонаторы.

И, конечно, надежда.

Одержимые Андамукой

Счастливчики на час

Кирки впиваются в затвердевшую глину и отскакивают от кварца.

Каждый лелеет предвкушение сказочного богатства.

Истории счастливцев — как маяки на дороге надежды.

Они похожи на легенды. Они были бы невероятны в любом месте, кроме Андамуки.

Три хмельных диггера в сиднейском баре скатали из пятидолларовых бумажек мяч и начали играть на паркете в футбол, пока полиция не заинтересовалась, откуда у них столько денег.

Приятель Штефана заработал десять тысяч, но не доехал с ними дальше Аделаиды: снял роскошный дом в предместье, окружил себя красотками; с заката до рассвета под его окнами играл оркестр. Через месяц притащился обратно без единой монетки, но счастливый шикарно проведенным отпуском.

Разные истории... Но итог один: те, кому пофартило, не в состоянии обдуманно вкладывать свои деньги. Человек с опаловых копей как бумеранг. Он вернется. Андамука его судьба, и только здесь он у себя дома.

К Штефану — я жил в его домишке из рифленого железа, где стояли стол и две расшатанные койки, — прилипло невезение, густое, как сапожный вар. Счастье благоприятствовало ему только до той минуты, когда он купил в рассрочку новую машину. Потом заело. Он вкалывал с бешенством отчаяния, но за полгода не нашел ни камешка. Машину отвезли на аукцион, поскольку на очередные взносы средств не было, и таким образом он потерял не только восемьсот долларов, вложенных в нее как основной капитал, но еще и четыре сотни, выплаченные в виде взносов. На короткое время показалось, что фортуна ему улыбнулась: в компании с восьмидесятилетним Сильвестром они взялись за участок, где в свое время какой-то англичанин снял экскаватором крышу над опаловым слоем. Подобное дело всегда связано с риском, потому что внизу может вообще ничего не оказаться. Англичанину пришлось срочно уехать из здешних мест, и участок достался первому, кто его взял.

Пять дней Штефан с Сильвестром рылись на участке, но не нашли ни камешка. Штефан решил, что двум неудачникам на одном участке делать нечего. И он присоединился к некоему Брабенцу, преуспевающему диггеру, богатевшему каждый день — медленно и неброско.

Им повезло в первый же день — нашли опал ценой в пятнадцать долларов. Радостный от того, что полоса неудач кончилась, Штефан возвращался домой, но перед баром повстречал пьяного в дым Сильвестра. Через два часа после того, как Штефан покинул их общий участок, Сильвестр нашел опал в тысячу двести долларов. Останься Штефан в его кампании на пару часов дольше, он получил бы свою долю в шесть сотен, выкупил бы машину.

— Меня теперь все засмеют, — ныл Штефан, глядя на тощего старика.

Чтобы досадить бывшему партнеру, Сильвестр с ехидными ужимками показывал, как быстро может растранжирить деньги, в которых Штефан так неотложно нуждался.

Сильвестр загулял. В первый вечер старик организовал в Такабоксе попойку, где угощал совершенно незнакомых и на чем свет ругал старых друзей. Три часа спустя его с почестями вынесли на руках из бара. Этот вечер обошелся ему в сто долларов. На следующий день история повторилась... Слишком долго жил он милостью других, страстно мечтая о минуте, когда сам будет в состоянии достать в баре бумажник и заказать закуску и выпивку по своему вкусу. Сильвестр просто должен был отыграться за прошедшие пять лет. А еще он хотел допечь Штефана за то, что тот его покинул.

На третий день пошла игра. Старик засел в Такабоксе, с пьяным упорством повышая ставки. В этот день он лишился всего. А через неделю сидел на крылечке своей хибары, пил кофе из жестянки, и длинную его белую бороду трепал горячий ветер так же, как и четырнадцать дней, и четырнадцать месяцев, и четырнадцать лет назад. И так будет всегда.

Законы Андамуки

У длинных столов в баре каждый вечер собираются те, у кого день был хорош, и все другие, поскольку успех — дело неверное. Всегда найдется хозяин бумажника, который уплатит по счету. Официантки, единственные незамужние девушки Андамуки, которые прибыли сюда бог весть откуда, прирабатывают подноской пива. Среди гостей больше всего иммигрантов, потому что истинный австралиец предпочитает домик в пригороде, садик и гольф лишениям в пустыне.

В Андамуке никто не голодает. Весь поселок связан некими нитями, во имя которых кредиторы забывают о долгах, а бедолага в нужде всегда найдет товарища, который ему поможет.

В поселке не бывает воровства. Случалось, правда, что яму диггера, вчера не удержавшего язык за зубами и под мухой сообщившего о хорошем слое, ночью навещали непрошеные гости. Подобные случаи считались очень серьезными преступлениями. В прежние времена, пока закон на приисках не взяла в руки полиция, самосудом выносили приговор сразу: виновник получал немного продуктов, бутылку с водой и изгонялся из поселка. В большинстве случаев это было равносильно смертному приговору, ибо лишь аборигены могут пройти через пустыню с таким скудным запасом.

Теперь виновнику грозит порядочная выволочка, а потом его передают в руки правосудия, карающего такой проступок двумя годами тюрьмы. Говорят, что с развитием техники преступники начали объединяться в шайки и около подвергаемого грабежу участка ставят стражей с коротковолновыми передатчиками, чтобы никто не мог застать их врасплох. Но это, видимо, домыслы, охотник до чужого долго не выдержит здешних условий.

Оружия тут никто не носит, на дверях не видно замков. Да и что можно украсть? Кастрюлю, лопату, поношенные штаны? Тысячи лежат в сейфах торговцев опалами, но никому пока не пришло в голову покуситься на них за полной безнадежностью этого дела. Да если и повезет, куда деться с деньгами? Во все стороны на сотни километров простирается лишь безводная ловушка — пустыня.

Опаловая лихорадка отличается от всех других аналогичных лихорадок тем, что главную роль в поиске опалов играет не трудолюбие, выносливость или смелость, а случайность. На золотых приисках золото есть повсюду, и каждый день какое-нибудь количество золотого песка да прибавляется; удача может только увеличить количество. Опалы же по своей непредсказуемости похожи на блуждающие звезды. На них можно натолкнуться или через два дня, или через семь лет. Или же никогда.

Вечером с Петером и Свеном мы сидим на отвале за летним кинотеатром, откуда виден весь экран (в соответствии со здешней этикой никому не пришла в голову гениальная идея натянуть заградительные полотнища за последним рядом). Но и комедия не поднимает нашего настроения.

Приходит март. Австралийская осень заявляет о себе ветром, который ночью посвистывает в щелях железных стен, погромыхивает крышей, гонит тучи красной пыли и разгоняет мух. У нас кончаются взрывчатка, карбид и деньги. Сыплющаяся со сводов шахты порода застревает в волосах, и вычесать ее не удается.

С неудачей приходит меланхолия.

Дела у нас действительно дрянь.

Пегер бросил мечту о «тойоте», на которой он хотел отправиться в джунгли Квинсленда на поиски китайского кладбища. Как повествует легенда, где-то в девственном лесу на севере похоронены десятки кули, которые в эпоху золотой лихорадки пришли искать золото, а нашли смерть. Добытое золото положили с ними, и кладбище стало огромной сокровищницей. Найти бы ее только! Не один искатель приключений принимался прочесывать джунгли, но всех превзошел некий чудак англичанин, который ищет таинственное кладбище уже двадцать лет. Как-то на него напали бандиты и попробовали под пыткой вытянуть из него все, что он знает; с тех пор он стреляет на любой шорох в кустах.

И у меня дела идут не лучшим образом. Я ведь намеревался собрать здесь материал для репортажа. А теперь, как и все прочие, целыми днями таращил глаза на кремнистый слой, а перед глазами прыгали рябые миражи радужных камешков. Ночью мне снились опалы. Ведь должно же повезти! Стоит только копнуть на правильном месте...

В предпоследний день я копал четырнадцать часов подряд, а на рассвете снова полез в шахту на пятнадцать часов. Яростно одержимый Андамукой, я ползал по старым, давно покинутым ходам и светил карбидкой на стены — не мелькнет ли искра? Сейчас, вот сейчас, я возьму нож, осторожно выковырну из стены зеленый, синий или красный глазок. И...

Диб-диб, позванивала кирка о кварц, и лихорадка постепенно успокаивалась, как поток, ушедший в болото. Вечером я собрал спальный мешок. На прощанье Брабенец дал Петеру десять долларов, чтобы тот мог начать в другом месте, а я получил в качестве талисмана опал. Память об Андамуке...

Сказочные находки для большинства диггеров остаются лишь легендой. Находки больших опалов ценой в тысячи долларов не окупают месяцы и годы труда. За это время при столь же скудной жизни и столь же длинном рабочем дне в бокситовых или медных шахтах можно заработать вдвое больше.

Пустыня предлагает однообразие, суровую, скудную жизнь и утомительный труд. Ближайшие деревья и цветы в сотнях миль отсюда, как и театры, телевизоры, красивая одежда, книги, в общем, все, что делает жизнь приятной. Каменистые равнины не знают чередования времен года и разнообразия красок, здесь лишь высохшие соляные озера, палящее желтое солнце, мухи и красная пыль от горизонта до горизонта.

Когда мы уходили, все было как в первый день. Всходило солнце, длинной пыльной равниной мы шли мимо лавок и открытого кинотеатра, мимо жестяной мэрии и жестяной церкви, мимо Такабокса, мимо Холма Спятивших и Нового Холма, все дальше и дальше, где жестяные домики становились все реже и реже, терялись в пустыне и наконец исчезали, закрывшись пыльной завесой от проехавшей машины...

Богуслав Шнайдер, чехословацкий журналист

Перевел с чешского В. Могилев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4102