Джибриль из деревни Авло

01 февраля 1979 года, 00:00

Фото автора

Как-то раз — это было во время первого национального фестиваля бенинской молодежи в Котону — я познакомился с молодым парнем из Параку, учеником второго класса средней школы (это соответствует примерно нашему девятому классу). Звали его Джибриль Мохаммед.

Во второй раз мы встретились года два спустя. Джибриль приехал в Котону получить назначение. В стране тогда начиналась компания по борьбе с неграмотностью. Учителей не хватало, и военно-революционное правительство обратилось с призывом к выпускникам средних школ отправься в начальные школы отдаленных уголков страны. Таких добровольцев стали называть «молодыми революционными преподавателями». Джибриль получил значение в деревушку Авло, распложенную в устье реки Моно.

— Слушай, приезжай в гости, — сказал он на прощание. — Места, говорят, интересные: как раз там, где находится Буш дю Руа.

Река Моно начинается в отрогах нагорья Атакора, на севере Народной Республики Бенин. Быстрая и мелководная в верховьях, она принимает в себя сотни таких же притоков-ручейков. И к побережью приходит спокойной. На последних километрах пути к океану река распадается на два рукава, а затем широко разевается, образуя настоящее озеро, выход из которого в Гвинейский залив только один — Буш дю Руа.

Португальцы, одними из первых высадившиеся на этих берегах, назвали место впадения Моно в Гвинейский залив просто «Бокка ди Рио» — устье реки. Но позднее на рейде вместо португальских галеонов — с разлапистыми красными крестами на парусах — появились французские фрегаты сначала с белым, в три лилии, а затем полосатым республиканским флагом. И название стало звучать на французский лад — Буш дю Руа. Так простое Устье реки превратилось в романтические Королевские Уста.

Добраться до Буш дю Руа можно только на пироге от большой пристани на окраине Гран-Попо, уснувшего, чтобы не сказать, умирающего городка. Когда-то это был город рыбаков — об этом говорит и его название: «попо» на местном наречии «рыбак». С годами рыбы в прибрежных водах становилось меньше, за ней надо было уходить все дальше в океан. На долбленых пирогах без киля и толкового паруса это опасно. «Рыба ищет, где глубже, а человек — где рыба» — так, кажется, рыболовы-любители перефразировали поговорку. Мужчины из Гран-Попо стали уезжать в Конго, Габон и Берег Слоновой Кости. Гран-Попо опустел.

Теперь, только когда наезжают туристы, для них пригоняют из затона большую лодку под тентом с навесным мотором. Мне такой «автобус» был не нужен, и я попросил ребятишек, полукольцом сопровождавших меня до самого входа в город, найти перевозчика с пирогой. Через несколько минут появился, дожевывая что-то на ходу, пожилой человек. Как выяснилось потом из разговора, ему было за пятьдесят, но, сколько могло потянуть это «за», ему и самому не было известно. Ростом он был невелик, голова бритая. Протянув шершавую, как кусок дерева, неожиданно широкую ладонь, он сказал:

— Что, надо в Авло? Ну раз надо, доставим. Сейчас, только внук пирогу пригонит.

Крепкий улыбчивый парнишка лет пятнадцати уже подплывал к мосткам. В пироге, а вернее, в грубо вырубленной плоскодонке, было по щиколотку воды. Старик посмотрел на мои полотняные туфли, покачал головой и послал мальчишек в дом за стулом.

В улочках Авло....Старик и внук, стоя на корме, мягко опускают в воду шесты, ловко перехватывая их отполированные до блеска рукояти. Пальмовые шесты выгибаются дугой и еле заметными тугими толчками посылают лодку вперед. Река здесь разлилась широко, образовав множество заводей, проток, отделенных друг от друга то ли зелеными островками, то ли буйно разросшимися камышами. Удивительно, как ориентируются старик с внуком в этом водном лабиринте? Они направляют лодку уверенно, как будто ведут ее по отмеченному бакенами фарватеру. Только пролегает этот фарватер не по глубоким, а по мелким местам, где четырехметровым шестом можно достать до дна.

Из зеленой дельты выплыли на широкую гладь, ограниченную вдали желтой полосой. Это песчаная коса, отделяющая озеро от океана. Постепенно утончаясь, она тянется на многие километры, чтобы прерваться наконец узким гирлом Буш дю Руа. На косе ни кустика, ни травинки. Но вот над прожаренным солнцем песком появляется зеленая шапка деревьев. Проходит полчаса, и мы вплываем в их тень. Давно пора, так как солнце на воде утраивает свою силу и прожигает даже места, покрытые африканским загаром, — дочерна загорелые по локоть руки, лицо, шею и треугольник между отворотами воротника.

Хорошо в тени. Пальмы нависли над водой, кое-где волны подмыли корни, и несколько деревьев ткнулись кронами в желтоватую, мутную воду. Под их сенью спряталась деревушка под названием Агонинкамей, что в переводе с местного наречия как раз и означает «деревня под пальмами». Десятка три хижин, кирпичные домики под плоскими крышами — школа, медпункт. Какого же труда стоило построить эти домишки! Все для них — от цемента до последнего гвоздя — привезено по воде. По суше, по рыхлому сыпучему песку косы пройти-то трудно, не то что донести что-нибудь.

Именно труднодоступность этих мест привлекла сюда первых поселенцев. Появление деревень в устье Моно относится примерно к концу XV века, когда побережье Гвинейского залива стали осваивать работорговцы. Спасаясь от охотников за рабами, сюда пришли с севера рыбачьи племена, относившиеся, по всей вероятности, к народности аджа. Часть из них остановилась и осела на берегах озера Аэме, они называют себя хуэла — «те, кто остался ближе к дому», в отличие от дошедших до океана хула — «тех, кто живет на берегу моря». Обе эти группы до сих пор сохранили похожие в основном обычаи, верования, язык. Они и внешне схожи: среднего роста, коренастые, с сильно развитым торсом и мускулатурой рук.

Жители дельты Моно с безразличием, даже с каким-то презрением относятся к суше. Они ставят свои жилища как можно ближе к воде, хижины занимают минимальное количество земли и не имеют в отличие от обычных африканских домов ни внутреннего двора, ни даже намека на огород. Вот и в этой деревушке под пальмами дома стоят у самой кромки суши. Вода лениво плещет в днище причаленных пирог, повсюду развешаны для просушки сети. Взрослых мужчин не видно — рыбаки еще не вернулись с лова.

— А где вы берете воду для питья? Разве из реки можно пить? — спрашиваю я перевозчиков, и оба они одновременно качают головами: старик — утвердительно, молодой — отрицательно. Видно, в этом случае мнения деда и внука диаметрально расходятся.

— Говоришь ему, говоришь, нельзя пить, — ворчит парнишка. — Учитель объяснял, что вода грязная, в ней много ила, солоноватая она; чем ближе к морю, тем солонее. Все давно воду из колодцев на большой земле берут, а его разве убедишь?

...а затем соляной раствор выпаривают на примитивных печах.Действительно, по дороге мы обогнали несколько пирог, в которых женщины везли большие чаны. Вот так — на воде и без воды...

Мы снова уходим от берега, на простор. Теперь до деревни Авло, где живет мой приятель, и до Буш дю Руа, осталось километра четыре. Солнце пропекает одежду насквозь, оно ощутимо давит на плечи, пляшет тысячами слепящих бликов вокруг лодки. Ближе к горизонту над сверкающей поверхностью воды видна зеленая бахрома пальм, дрожит марево испарений. Черные черточки пирог и фигурки рыбаков тоже дрожат и колеблются, как будто смотришь на них сквозь языки прозрачного пламени. Стоит удивительная, почти нереальная тишина. Не мертвая и бестелесная — она полна незаметных звуков: шелестом капель, срывающихся с шеста, и журчаньем густой, мягко смыкающейся за кормой воды, вскриками чаек, гулом далекого океанского прибоя.

Когда-то деревня Авло умещалась на небольшом островке, но потом рыбацкие хижины перешагнули на косу и сгрудились над самой рекой. Мы держим путь к новой, материковой, если так можно выразиться, части деревни, к школе, где и живет молодой преподаватель Джибриль Мохаммед.

Сегодня воскресенье, занятий нет, и Джибриль дома, проверяет тетрадки. Он сильно изменился, вытянулся и окреп, этот вчерашний школьник.

— Добрый день, метр, — вразнобой здороваются со своим учителем босоногие провожатые.

Дом учителя невелик — две малюсенькие комнаты. Их убранство отличается от обычных крестьянских хижин — циновка со скатанным в головах одеялом, керосиновая лампа на стене, кухонная утварь — лишь наличием стола и двух стульев. И дом и школу — навес из пальмовых листьев над двумя рядами грубо сколоченных скамеек и парт — построила община, а жалованье преподавателю платит государство. Одно из условий: кандидат в МРП — так сокращенно стали называть молодых революционных преподавателей — должен быть одиноким и два года, до истечения срока контракта, не жениться или не выходить замуж.

— Оно и к лучшему, — смеется Джибриль. — А то женили бы в момент, девчонки здесь красивые. Но одно дело обеспечить жильем и жалованьем холостяка, другое — семью.

Работать сначала было трудно. Опыта никакого. У меня была двухнедельная стажировка в школе округа: в классе сорок учеников от пяти до десяти лет. Потом всякие житейские проблемы — я ведь здесь чужак, из города, языка местного почти не понимал.

Да и старики ворчали: что за метр в девятнадцать лет. Но постепенно все образовалось — и язык попо я выучил, и программу нагнали. Сначала ко мне молодые стали заходить, а потом и старики — разъясни, о чем это в правительственном декрете вчера по радио говорили, письмо родственникам или в округ напиши. Раз городской, значит, все должен знать и уметь, так они считают. Так что теперь, я здесь свой, — заключает Джибриль. — И про местные достопримечательности могу рассказать не хуже старожила. Давай сплаваем на остров, в старую деревню.

Соль добывается так: сначала ее вымывают из почвы...Да, в старой деревне было на что посмотреть. Удивляет, как она вообще поместилась на островке: дома стоят так тесно, что в улочках между ними с трудом разминутся два в меру упитанных человека. Использован каждый сантиметр суши, и деревня похожа тесный лабиринт из глинобитных стен и заборов. Только перед самой хижиной, чуть больших размеров, свежепобеленной, оставлено некоторое пространство. Хижина — храм Дангбе, питона, которому поклоняются попо. Пестрая, всех цветов радуги, змея, изогнувшаяся кольцом, вцепилась зубами в собственный хвост — этот символ вечности, счастья и мудрости изображен на внутренней стене.

Здесь, в старой части Авло, испокон веков занимаются солеварением. Весь процесс изготовления соли делится на две стадии. Сначала на одном из соседних островов вымывают из солончака землю. Закладывают ее в большие круглые резервуары, похожие на громадные, врытые в землю корзины. Они сделаны из толстых ветвей и выложены изнутри глиной. Когда резервуар заполнен доверху, в него начинают постепенно заливать воду. Образующийся крепкий соляной раствор выливается через сток у основания корзины. Затем соль надо выпарить, это делается внутри небольших приземистых хижин, в центре которых сложены из глины печи, установленных на них тазах булькает белая вязкая жидкость, точь-в-точь как сироп для варенья.

Внутри хижины хозяйничает парнишка лет семнадцати. Он подбрасывает дрова в раскаленные, кажется, докрасна печи, а когда «сироп» густеет до необходимой кондиции, черпает из него глубокой миской соляные «пирожки» и сушит их здесь же, на полу. Соль должна застыть до каменного состояния, а потому — чтобы не терять тепла — хижина построена по образцу духовки, и воздух нее попадает лишь через щели под крышей. Жара в хижине такая, что, когда я наконец выбираюсь на улицу, кажется, что попал морозильную камеру холодильника. Фотоаппаратура мгновенно запотевает, а мне впору хлопать себя по бокам и приплясывать, как сторожу в февральскую ночь. Солеварение — древний промысл в устье Моно, и для народности хула он издавна был второй — после рыболовства — профессией. До сих пор у соседних народов соль называется хула ко, то есть песок хула. В течение нескольких веков для жителей Авло и других подобных деревушек соль была разменной монетой при товарообмене с сухопутными соседями. Но постепенно солеварение из источника благоденствия превратилось для хула в причину многих бед. Для выпаривания соли нужен сильный огонь, и век за веком в окрестностях вырубали деревья и кустарники. На берегах Моно зеленый цвет уступил место желтому. Исчез естественный парапет, удерживающий берега, и река, засыпаемая размытой почвой, начала катастрофически мелеть. Исчезли зеленые тенистые заводи, где подрастало и откармливалось рыбье потомство, и в реке стало меньше рыбы. Тогда были нарушены вековые обычаи, запрещавшие использовать сети с мелкими ячейками. Дальше пошло еще хуже...

Обо всем этом рассказал мне МРП из Авло Джибриль Мохаммед. За год с лишним он действительно освоился здесь.

— Решение проблемы, конечно, есть, — говорит он. — Надо вновь засадить берега, расчистить русло и установить правила рыболовства, не пренебрегая опытом старых обычаев. Но все это будет стоить дорого. За несколько лет не возместить ущерба, веками наносившегося природе. Так что выход у местных жителей один — морская ловля, а это в одиночку не получится, придется им создавать кооператив.

В Авло можно добраться только по воде.Мы возвращаемся на материк. Нос лодки со скрежетом наползает на усыпанный ракушками берег, и Джибриль первым выскакивает на сушу. На севере страны, под Параку, где он родился, нет больших рек, и Джибриль, хотя и живет сейчас в водном краю, так и не научился плавать.

— Но зато, — смеется он, — я умею теперь ловить рыбу. Ученики научили. Правда, не на воде, а на суше. Пойдем покажу.

На окраине деревни, метрах в пятидесяти от последних хижин, от кромки воды в глубь суши тянется десяток неглубоких каналов, заканчивающихся лабиринтом.

Оказывается, заплыв внутрь, рыба уже не может выбраться из ловушки, и поймать ее можно буквально голыми руками.

Здесь я замечаю, что ракушки, рассыпанные по берегу, не речные, а морские, и лежат они в каком-то определенном порядке. Рыбаки собирают их у океана, с другой стороны деревни, и укрепляют таким образом от размывов речной берег косы. Полоска песка, на которой в тени пальм укрылись хижины Авло, здесь настолько узкая, что в сильный прибой, когда стоишь на берегу реки, чувствуешь на лице соленые брызги, приносимые ветром с океана. До Буш дю Руа отсюда меньше километра. Пальмы недалеко уходят от человеческого жилья, и мы бредем но раскаленному солнцем песку от речного к океанскому берегу косы. Песчаный берег гасит шум прибоя, так что доносится лишь мерный постоянный рокот.

Присутствие океана ощущается не слухом — всем телом, когда при ударе очередной волны под ногами вздрагивает вязкий от соли песок. Вот мы на гребне, на невидимой демаркационной линии между тем, гладким и тихим — речным, и этим — океанским миром.

В этот день знаменитые Королевские Уста выглядели спокойно — несколько ручьев, неспешно текущих к океану. Они крепко врезались в песчаную перемычку и теперь упрямо углубляли свое русло. Иногда какая-нибудь особо разогнавшаяся океанская волна взлетала к самой перемычке, но бессильно опадала, и река быстро слизывала со своего пути хлопья соленой пены.

...Бокка ди Рио, Буш дю Руа, Королевские Уста...

Н. Баратов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4851