На заполярной Куойке

На заполярной Куойке

Фото автора

Впервые эти камни мне показал Семенов еще на Лене. Мы возвращались утром с рыбалки. Шеф остановился и ткнул удочкой в гальку. Я сначала ничего не заметил, кроме присыпанных мелким песком голышей. Вдруг почудилось — что-то светится из-под земли, будто забрызганный грязью, покрытый слоем пыли стоп-сигнал автомашины... Семенов поднял камень, поплевал на него, потер о штормовку. В его руке расцвел маленький костер.

— Копытить надо, старик, — сказал он подмигивая и сунул камень в карман.

На заполярной Куойке «каменная лихорадка» затрясла нас с новой силой. Мы с Семеновым, как лунатики, бродили светлыми ночами по диким пляжам, до головной боли всматриваясь в бесконечные галечные россыпи. Постепенно у меня выработалась особая технология поиска (хотя Семенов утверждает, что так делают все). Я, что называется, поймал угол. Под таким углом к солнцу самоцветы, оправдывая свое название, загораются в песке, как свечи на елке. Мы находили агаты, халцедоны, сердолики, яшмы...

Говорят, если их разрезать и отшлифовать, они очень хороши. Но есть непередаваемое обаяние тайны в натуральном, необработанном камне. Я храню находки как память о сокровищах якутской земли, к которым прикоснулся.

Мы прилетели в Якутию не за самоцветами. Геофизическая экспедиция НИИ ядерной геофизики и геохимии — это название вряд ли требует расшифровки. В наших ящиках и толстых брезентовых рюкзаках лежала аппаратура, с помощью которой предстояло изучать алмазоносные кимберлитовые трубки. Нас было пятеро. Руководитель экспедиции Георгий Сергеевич Семенов — кандидат наук, тридцать лет в геологии и раз десять бывал в Якутии. Его помощники — геолог Александр Александрович, в обиходе Сансаныч, молодые геологи-лаборанты Таня, Лиля и я — экспедиционный рабочий.

В Якутске чувствуешь себя словно в геологическом центре страны. Даже расписание самолетов похоже на перечень названий с геологической карты: Мирный, Алдан, Айхал, Усть-Куйча, Ленек, Нюрба, Усть-Нера... За каждым названием крупное открытие, экономическая проблема.

...Навсегда вошла в историю великих геологических открытий эпопея якутских алмазов. Но мало кто знает другую, тесно связанную с ней и не менее героическую историю строительства «алмазной дороги», связавшей речной порт Ленек с Мирным, Айхалом, Удачной. Автомобильная дорога длиной в тысячу километров обеспечила развитие всего Вилюйского алмазоносного района. Строители тянули ее от Лены через глухую тайгу и болота, прорубали сквозь скалы, перебрасывали через десятки речек. Они преодолели свирепость шестидесятиградусных морозов и коварство вечной мерзлоты...

Еще недавно в Якутии осваивали лишь залежи тех полезных ископаемых, в которых остро нуждалась страна. Это золото, алмазы, некоторые редкие металлы. То, что имелось, скажем, в земле Урала или Донбасса, или в других доступных районах страны, интереса пока не представляло. Геологические открытия наносились на карты и... отправлялись в архив. .До поры до времени. Развитие горнодобывающей промышленности было сковано бездорожьем на трех миллионах квадратных километров (такова площадь Якутии) тайги, тундры, болот и вечной мерзлоты...

И вот БАМ: он строится на южных границах Якутии. Теперь экономика республики получает мощный стимул. Артерии железнодорожных веток протянутся и на север, в глубь Якутии. Они вдохнут жизнь в районы, ныне оторванные от единого организма страны, откроют доступ к богатейшим недрам республики. И меняются геологические ориентиры. То, что было невыгодным вчера, становится актуальным и выгодным сегодня. Тем более завтра.

Скажем, на юге Алданского района давно известно уникальное сочетание природных ресурсов для создания металлургического комплекса: Пионерское, Таежное и другие месторождения руды находятся всего в каких-нибудь 80 километрах от мощных залежей коксующегося угля. А севернее, в среднем течении Лены и Алдана, угольные пласты залегают так близко к поверхности, что добычу можно вести открытым способом. И все же до недавнего времени добыча угля в Якутии считалась нерентабельной, уголь брали исключительно для местных нужд. Бамовская ветка от Тынды до Беркакита в корне меняет экономическую картину на юге Алданского района. Сегодня идет речь о создании четвертой металлургической базы страны.

Потребности будущего Южно-Якутского территориально-промышленного комплекса подстегивают геологов: они срочно ищут и находят марганец, известняки и флюориты — присадки, поднимающие температуру плавления металла, легирующие металлы, огнеупоры. И прежде всего строительные материалы, которые необходимы БАМу и новостройкам.

— К этой большой работе мы были давно готовы, знали, что час якутской геологии пробьет, — говорил нам главный геолог Якутии Виталий Андреевич Беланенко, с которым мы познакомились перед отплытием из Якутска. — Карты магнитных съемок, сотни ватманов с данными разведки — словом, то, над чем мы работали все предыдущие десятилетия, легло в основу новых проектов и поисков.

Мы стояли перед огромной испещренной цветными пятнами геологической картой Якутии как перед дешифрованной схемой «Острова сокровищ». Глуховатым, монотонным голосом докладчика Беланенко читал ее...

Раньше здесь никто не интересовался агрорудами. Теперь на том же Алдане исследуются для предстоящих разработок мощные залежи апатитов. Тщательно изучается Лено-Вилюйская газоносная провинция: ведется сейсморазведка, глубинное бурение до четырех тысяч метров. Уже выявлены промышленные запасы газа и сопутствующие месторождения нефти. Открыты мощные залежи олова на прииске Депутатском. В Верхоянье родился поселок Звездочка, здесь крупное месторождение ртути. Обнаружены залежи свинца и цинка. В разных концах Якутии найдено рудное золото. Уже дает стране драгоценный металл знаменитое Куранахское рудное поле на Алдане. Повсюду: на таежных ручьях и речных косах, в горах и долинах Якутии — геологи находят драгоценные и полудрагоценные камни: яшмы, опалы, бериллы, аметисты, гранаты, халцедоны, горный хрусталь...

— Знаете, — говорил Беланенко, — в геологии различают два понятия: рудопроявление и месторождение. Допустим, геофизики обнаружили магнитную аномалию, разведчики подтвердили наличие руды и даже оконтурили место ее залегания. Пока это только рудопроявление. Но вот развился район, провели дорогу и электроэнергию, добыча руды стала возможной. Это уже месторождение. Иначе говоря, месторождение — понятие экономическое, и сегодня многие законсервированные рудопроявления превращаются в месторождения. Но, обратите внимание, «белые пятна» на геологической карте все еще занимают добрую половину якутской территории.

Всматриваюсь в карту: большую часть пространства покрывает светло-коричневый цвет — общее знакомство; голубым обозначены районы, изученные не до конца. И лишь отдельными вкраплениями, в основном по бассейнам рек, изученные и освоенные месторождения.

Мы едем к крошечному голубому пятнышку на севере геологической карты, туда, где в большую реку Оленек впадает ее приток Куойка.

Жиганск, небольшой деревянный городок, разбросанный по высоким берегам Лены в ста километрах за Полярным кругом, — перевалочный пункт якутской геологоразведки.

Здесь собираются партии из Москвы и Ленинграда, Якутска и Новосибирска... Отсюда по воздуху они пробираются в глубь северной Якутии и на Яну и Индигирку, в Усть-Неру и в Верхоянье, на север Вилюйской впадины, в бассейн реки Оленек. На отдаленные таежные базы по воздуху перебрасываются тысячи тонн горючего, снаряжения, продуктов. Других путей, кроме воздушных, в большинстве районов практически не существует.

В этом краю расстояния честолюбиво меряют не километрами, а территориями государств: Оленёкский район — полторы Франции, Анабарский — две Франции, Жиганский — просто Франция. А потому родилась пилотская шутка: «Во Франции пять авиакомпаний, а у нас пять Франций, и летает один Кухто, а более нихто».

Эта шутка уже анахронизм. Петр Аполлонович Кухто, бывший начальник объединенного Маганского авиаотряда, теперь не летает. О нем рассказывают были и легенды его ученики. И отряд в Якутии теперь не один, их несколько. И старенькие вертолеты Ми-4 заменили более мощными и быстроходными Ми-8. Летчики не нарадуются: зимой в пятидесятиградусные морозы можно летать в белых рубашках.

Мы прибыли в Жиганск в самый разгар геологической «путины». Начальники партий вели осаду аэропорта по всем правилам экспедиционной науки. Осаждал аэропорт и Семенов. Наконец спустя несколько дней мы поднялись в воздух...

Под нами междуречье Лены и Оленька. Оленёкское плато сплошь изрезано каньонами речек и ручьев, испещрено голубовато-белесыми пятнами озер. Берега их окантованы яркой зеленью тальника и хвоща: с вертолета кажется, будто водоемы отделаны изумрудными кружевами. Деревья стоят редко, сверху сквозь них хорошо просматривается желтоватый кустарник, а в распадках кудрявятся заросли ерника — карликовой березы и якутского багульника сахан-дальяна. Ковер разноцветных мхов — от белого и золотисто-желтого до темно-бурого — стелется до горизонта.

Почти пять часов полета над тайгой и лесотундрой, и никаких признаков человеческого присутствия. Впереди широкой лентой заблестел Оленек. На всем его двухтысячекилометровом протяжении нет ни одного города, ни одного завода, лишь изредка по берегам встречаются рыболовно-охотничьи и оленеводческие совхозы. Вода в бассейне Оленька не потеряла своей первозданной чистоты, и рыба здесь водится отменная: нельма, чир, ленок, хариус, сиг, таймень. Словом, как любит говорить Семенов, человек еще не вступил в природу этого края, будто слон в посудную лавку... Над Оленьком снижаемся до ста метров. На зеленом береговом откосе пасется семейство диких оленей. Шум вертолета заставляет их чуть податься к лесу. Прямо под нами, на острове, среди кустарника гуляет сохатиха с малышом. Гнус гонит зверей из тайги на продувные речные просторы.

— Зоопарк!.. — кричу я Семенову.

— Заповедник! — отвечает он. — Оленек должен стать заповедником. Место у-ни-каль-ное!..

Мы летим над белыми от пены перекатами, мощными скальными прижимами. «Улахан», «Улахан-разбойник»... Семенов произносит замысловатые якутские названия порогов и ручьев. Смысл большинства названий, однако, по-житейски ясен и прост: «Здесь прошел Илья», «Здесь утонула большая собака», «Здесь сгорел чум»...

Вот и Куойка. Русло ее в широком каньоне изгибается так прихотливо, что порой не поймешь, в какую сторону она течет. Пустив по реке густую рябь, вертолет приземляется на узком галечном берегу. Здесь мы разбиваем наш первый бивак. Торопимся — пилот спешит, его летное время на исходе, — выбрасываем на сырую гальку надувные лодки по восемьсот килограммов грузоподъемностью, шестиместную шатровую палатку, печку-«буржуйку», пуховые спальные мешки и матрацы, тару под образцы, ящики с продуктами. Осторожно, как новорожденных, выносим из вертолета металлические цилиндры сцинтилляторов. Таня укладывает их отдельно. Это святая святых экспедиции. Ради них мы и забрались на Куойку.

Помахав из кабины рукой, пилот поднял вертолет в воздух. Ниточка, связывавшая нас с цивилизацией, оборвалась. Удивительное это ощущение: сразу осознаешь себя частицей природы. Вначале происходит отталкивание, среда не принимает тебя. Тайга, река, горы из красивой абстракции превращаются в суровую конкретность, которая ранит, жалит, морозит, лишает сна и аппетита, сковывает движения непонятной апатией. Горожанину требуется время на акклиматизацию, прежде чем он почувствует себя в тайге как дома. И все же период вживания самый волнующий, самый острый...

Наскоро перекусив, Семенов побежал вниз по Куойке определяться. Ему не терпится: надо поскорее отыскать кимберлитовую трубку «Второгодница», чтобы приступить к запланированным работам. Трубку так назвали за «плохую успеваемость»: алмазов в ней не нашли. Зато для геологической науки она представляет огромную ценность.

Еще до экспедиции, вводя меня в курс дела, Семенов рассказывал о природе кимберлита. Зарождаются трубки в верхних слоях мантийного вещества. Здесь под влиянием не разгаданных еще до конца процессов вещество прорывается в трещины земной коры, увлекая с собой и всевозможные глубинные образования — эклогиты, гранулиты и другие минералы. Там же, в глубине, под воздействием высоких давлений и температур рождаются алмазы. Трубка «растет» не сразу, она выдавливается из недр земли толчками, разрывая по трещинам базальтовый и гранитный слои земной коры, пробивая толщу осадочных пород. В вертикальном разрезе она напоминает корнеплод, уходящий в землю на сотню километров и достигающий тонкими корешками-трещинами мантии Земли. Диаметр трубки на поверхности обычно не превышает пятисот метров. Можно себе представить, как трудно отыскать такую «морковку», проросшую где-то в бескрайности тайги, гор и болот Якутии.

И все же трубки находят. Но далеко не во всех есть алмазы. Бывает, что рядом, на расстоянии двухсот метров, «растут» две трубки с совершенно разными характеристиками кимберлита. Почему? Как объяснить это? Какая связь между элементным составом, плотностью, электропроводностью, радиоактивностью и другими параметрами вещества и наличием в нем драгоценного сырья?

Сотни практических вопросов, на которые должны, но пока не могут до конца ответить геофизики.

— Наша задача, — говорил мне шеф, — с помощью специальной аппаратуры регистрировать естественные гамма-излучения. Эти данные помогут разработать методику выделения кимберлитов среди вмещающих пород и поиска трубок с самолетов. Кроме того, закономерность распределения радиоактивного вещества в кимберлите связана с его алмазоносностью...

И началось: профили, пикеты, шурфы. «Копытим» от зари до зари, лазаем по трубке на животе, ползаем с компасом по азимуту.

Отсчитав десяток метров, я срываю лопатой полуметровый слой мха и начинаю долбить коричневую слюдяно блестящую мерзлоту. Тщательно вычищаю лунку под аппарат, ставлю вешку с номером, продираюсь через кустарник дальше. По вешкам за мной с гамма-спектрометром двигается Татьяна.

Из чащи, словно гном, в брезентовом колпаке и накомарнике возникает Семенов.

— Ну-ка, старик, выруби здесь шурфик. Нравится мне это место...

А мне не нравится. Самое гиблое, по-моему, место. Но я молча рублю киркой звенящий лед, перепиливаю прочные, как стальной кабель, сухожилия лиственничных корней, пока не добираюсь до основной голубоватой породы трубки. Семенов, урча, опускается в шурф и начинает колдовать с кимберлитом. Потом зовет Татьяну, она устанавливает спектрометр, долго что-то записывают, удивленно смотрят друг на друга и щелкают языками. Пока мне понятно только одно: сейчас придется копать еще один, контрольный шурф, чтобы рассеять научное недоумение шефа.

— Ну-ка, старик...

Я снова вгрызаюсь в лед и до помутнения в голове воюю с проклятыми корнями. И так каждый день. То же самое на другом профиле делают Сансаныч и Лиля. Ради разнообразия, когда ни руки, ни ноги уже не работают, моем в ручьях или на берегу Куойки шлих, кимберлитовую труху. Ищем включения: крупные зерна хромдиапсидов, пиропы, оливины. По идее, в россыпях может встретиться и алмаз. Это интригует: загружаешь корыто породой, будто тянешь лотерейный билет. Но «билет» не выигрывает — на Куойке алмазы редкость.

За несколько дней наши лица словно обуглились, руки покрылись кровяными мозолями и ссадинами, незаживающими трещинами от воды. После работы наваливается такая усталость, что не соблазняют ни рыбалка, ни сбор экзотических камней. И все-таки, передохнув, мы выходим на поиски самоцветов.

В середине августа в Заполярье наступает удивительное смешение времен года — весны, лета и осени. В молодой траве лиловыми шапками еще цветет дикий лук вперемежку с лютиками и незабудками. Еще висят на ольхе пушистые сережки, и морошка пока зеленая. Но уже ударили первые ночные заморозки, стужей дышит северный ветер, нагоняя низкие тяжелые облака. И появляются среди веселой зелени поражающие глаз тревожной красотой, словно облитые кровью, деревья. И по воде плывут первые ржавые листья и золотистая хвоя.

Завершив работы на «Второгоднице», мы плывем вниз по Куойке к «Обнаженной». Об этой трубке ходят легенды — о ее красоте, богатстве минералами. Вокруг нас лимонно-желтые горы. Берега Куойки возвышаются над водой диковинными башнями, крепостными стенами. Отчетливо видна «кладка», «бойницы», «ступени»...

Разбиваем лагерь в устье ручья и отправляемся искать знаменитую трубку. За кустарником в двух десятках метров от берега виднеются отвалы голубовато-зеленого камня. Это и есть «Обнаженная» — словно заколдованный средневековый замок посреди леса. Ее башенки, пики, зубцы упираются в небо. Беру в руки зеленоватый кусок кимберлита. Гранитообразная кристаллическая порода со множеством вкраплений. Прозрачно-зеленые оливины, малиновые гранаты, пиропы, хромдиапсиды. Эти минералы часто сопутствуют алмазам, но вот алмазы не всегда сопутствуют им. Куойкское кимберлитовое поле, например, пока не дает геологам основания для промышленной разработки трубок. Зато эти трубки позволяют ученым заглянуть намного глубже, чем, скажем, десятикилометровая скважина. Возраст трубок измеряется сотнями тысяч лет, за это время в них произошли химические и структурные изменения тем более существенные, чем ближе к поверхности находится вещество. Сложные геологические и климатические процессы принимали участие в разрушении кимберлитового ствола: в одних местах происходило поднятие платформы, и здесь трубки как бы «вылезали» на поверхность, подвергались эрозии, разрушались и вымывались, обнажая свои глубинные структуры (вот откуда, кстати, алмазные россыпи в руслах рек и ручьев). Так к самой поверхности Земли, словно на обозрение человеку, природа услужливо подняла породы, до которых сам он никогда бы не смог добраться.

«Привет из преисподней» — так называет трубки на Куойке Семенов. Я вижу, как у него дрожат руки, когда он поднимает, тщательно осматривает и укладывает в мешок куски кимберлита, которые я отрубаю от монолита с помощью молота и зубила. В Москве эти куски будут исследованы мощной стационарной радиоактивной аппаратурой. Они либо подтвердят, либо опровергнут измерения и выводы, сделанные нами на натуре в тайге. А пока мы таскаем мешки в лодки, уже загруженные ниже всякой мыслимой ватерлинии. И копаем шурфы, собираем образцы, моем шлихи...

Пройдет не так уж много времени. Мы проплывем всю Куойку и добрую часть реки Оленек, пробьем лодки и выкупаемся в порогах, намерзнемся и наголодаемся на песчаных косах в ожидании вертолета. Потом дома, в московской квартире, в луче проектора на стене мы увидим эпизоды нашей экспедиции. И они вдруг покажутся нам далекими и нереальными. Чтобы избавиться от этого странного чувства, я достану ящик с матовой стеклянной крышкой и разложу на ней якутские самоцветы, тщательно протертые, слегка смазанные подсолнечным маслом (для сочности!). Потом включу в ящике лампу, и камни засветятся тихим мерцающим светом, как догорающие угли в костре на берегу Куойки...

Юрий Ценин

Ключевые слова: геология
ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ