Несколько километров Мюнхена

Несколько километров Мюнхена

Несколько километров Мюнхена

Четыре цилиндра, полтора миллиона жителей, 230 литров пива в год на каждого...

Крестоносцы, наполеоновские армии, римские легионы, германские племена «баювары»...

Швабинг, Людвигштрассе, Альпы... Одеонсплац...

Стоп... хватит, не могу больше. Уже несколько дней в дымчатом окне машины мелькают статуи, зелено-серый гранит, где-то высоко фигурки святых на соборах Мюнхена; отражающие солнце- безучастные глазницы офисов.

Сегодня пойду пешком, медленно-медленно вот отсюда, с Одеонсплац, и до самой Мариенплац... Первым остановил свой бег Людвиг I, конная статуя которого с конца прошлого века надменно высится над Одеонсплац. Коротко подстриженная изумрудная трава вокруг постамента резко контрастирует с горделивой холодностью и отчужденностью правителя.

Самое заметное сооружение на площади — Театинеркирхе. В XVII веке яркий разудалый итальянский барокко перевалил через Альпы и завоевал основательную баварскую душу. На верху Театинеркирхе громоздилось множество резных башенок и куполов, а по фасаду струился, извивался и пел разноцветный камень. Навязчивое сочетание вековых стен, монолитных колонн и легкомысленной лепнины фасада и башенок — суровая педантичность, дополненная сентиментальностью...

Чуть дальше из бетонных плит Одеонсплац, охраняемые двумя насторожившимися львами, вырастают мраморные ступеньки Фельдхеррен-халле — торжественного, немного тревожного мемориала немецким полководцам. Под арками стоят статуи принца Тилли, командовавшего баварскими войсками в ходе Тридцатилетней войны, и принца Вреде, воевавшего против французов в 1814 году.

Представляю, с каким презрением посматривали они на дергающегося ефрейтора, который вывел на Одеонсплац группки завсегдатаев из ближайших пивных, пытаясь опрокинуть Веймарскую республику. Отсюда же будущий фюрер проследовал прямо в тюрьму.

Несмотря на старания итальянских архитекторов, весь комплекс Одеонсплац выглядит пустынным и холодновато-помпезным. И барокко, словно устав под здешними небесами от буйства, застывает на следующем здании — дворце Прайзингов, — уже перелившись в стрельчатую устремленность рококо. Похоже, что ветер с Атлантики остудил средиземноморские краски, а французская куртуазность добавила камню геометрии. Аристократические владельцы не поскупились на орнаментировку порталов. Каменные узоры великолепны и неподражаемы.

Английская и американская авиация в ходе второй мировой войны не жалела тротила, бомбя Мюнхен с его сотнями тысяч беженцев. Во время налетов серьезно пострадали и эти памятники архитектуры. Но сегодня они высятся, как прежде, и внешне в городе мало что напоминает о прошлом.

Под ногами ползет камень Театинерштрассе. Темно-серые прямоугольники домов. Нижние этажи глядят на прохожих витринами толстого стекла. За стеклом — искусно подсвеченная всякая всячина. Черный бархат или половодье цветовой гаммы создают переливающимся побрякушкам психологически неотразимый фон. Но от цен слегка пробирает дрожь.

Вот книжный магазин. При входе — крутящиеся стенды, набитые чтивом карманного формата: с обложек целятся, стреляют полуобнаженные красотки. Продавщица немедленно предлагает целый набор литературы о Мюнхене. Беру небольшой справочник — полсотни страниц в мягкой обложке. Улыбка, и мои 5 марок утонули в кассе.

— Что-нибудь еще?

Девушка смотрит приветливо. Форменное платьице ладно сидит на ее худенькой фигуре. Девушка полна решимости помочь. Я называю несколько книг по лингвистике, которые давно хотел приобрести. Нет, ничего нет...

— Ну, в такую жарищу, — пытаюсь ее утешить, — много не прочитаешь. Даже этого, — и киваю на стенды.

— Согласитесь, сколько бумаги и краски затрачено впустую! Посмотришь одну, и не нужно даже открывать остальные. Да и ту можно смело забросить куда-нибудь подальше, — девушка говорит уверенно, со знанием дела, как опытный кулинар о дешевых эрзац-продуктах.

Моя случайная собеседница умолкла, посмотрела на часы: пора закрывать магазин. Мне тоже пора...

Летний день клонится к вечеру. Влажная жара тормозит всякое движение. Даже машины — и те ползут по-немецки: строго гуськом. Ветер сейчас, наверное, есть, но где-то высоко и далеко, а здесь, в центре города, что расположился у подножия Альп, неслышно плавает дурманящее июльское марево.

Улица Театинер после пересечения с улицей Маффей становится Вайн-штрассе, которая как-то сразу упирается в булыжник площади-бульвара Мариенплац. По одну сторону этого бульвара высится ратуша: ее кирпич давно уже приобрел зеленоватый оттенок патины. На башне — «глокеншпиль». Перевести трудно, словарь виновато предлагает только два варианта — «колокольный звон» и «куранты». Но в «глокеншпиль» главное — это двигающиеся разукрашенные фигурки святых, совсем как в старинных часах.

Площадь вытянутая, прогулочная, потому и получается бульвар. Здесь гулял, сидел и рассматривал ближайшие здания самый разноликий народ. Изредка слышался мюнхенский «хохдойч», еще реже — ярко выраженный баварский диалект, зато с давних времен и по сю пору звучала и звучит иностранная речь, чаще всего — американские раскаты: джрр, джрр... Мюнхен — магнит. Именно эти граждане из-за океана, заглушая голос гида, важно покачивая головами, выдают безапелляционные суждения: «Мьюник — гранд, Мьюник — инормос...» (1 «Мюнхен огромен, Мюнхен безмерен...» (англ.).) Быстро маневрируя в толпе, стрекочут камерами деловитые японцы. Мариен-плац — местная мекка для туристов.

Старинные куранты «глокеншпиль», ультрамодерный дансинг, уличный художник с «расписным» лицом, «левые» экстремисты в масках... — мозаика современного Мюнхена.

Впрочем, не только для туристов. В двух шагах на плетеном стуле, каких немало расставлено вокруг, дремлет небритая личность в балахоне, давно потерявшем цвет и форму. К ней подходит подобное же существо, на свет появляется устрашающих размеров бутылка, вскоре слышится хриплый смех.

Чуть подальше сидит, прислонившись к тумбе, опухший человек неопределенных лет. Одна штанина закатана, дабы все видели сизые язвы на ноге. Пожилой бюргер бросает мелкую монету в лежащую на тротуаре кепку и начинает стыдить попрошайку. Тот лишь качает морковным носом и тупо смотрит в никуда.

Еще дальше — метров через сто — слышатся гитарные переборы и заунывно-печальные песни на немецком и английском. Длинноволосый тощий отрок в опоясанной веревкой хламиде поет о смысле жизни, который он будто бы обрел в скитаниях по выжженным солнцем дорогам Индии, Пакистана, Лаоса... В скитаниях от одной буддийской святыни к другой. Его загоревшее под нездешним солнцем лицо — неплохая иллюстрация к тексту песни. На булыжник и в футляр от гитары часто падают монеты.

Западные газеты пишут, что к тридцати годам «абсолютное большинство хиппи начинают так же тщательно следить за внешностью и поведением, как до этого следили за отсутствием таковых». Впрочем, «хиппизм» можно назвать детской болезнью, которая для «взрослого» организма в конечном итоге не страшна. Надоедает людям романтика немытого тела и пустого желудка. Вот только наркотики... Здесь ванная, хороший костюм и пища чаще всего не помогают.

Хуже, гораздо хуже, катастрофически, когда молодежь ударяется в политику, полная нигилизма не только по отношению к себе, но — в первую голову — к другим. Вспомнились десятки фотографий членов террористической организации «Роте армее фракцией» — РАФ, активно действовавшей в ФРГ 70-х годов. Эти фотографии были расклеены в аэропортах, гостиницах, на бензоколонках многих западноевропейских стран. Казалось, молодежь объявила войну системе «не на жизнь, а на смерть», только смерть была не системе, а отдельным, случайно выбранным личностям, вроде бы эту систему олицетворяющим.

Терроризм... Один из руководителей РАФ, Ульрика Майнхоф, провозгласила: «Тот, кто не погибает, похоронен заживо». Гремят автоматные очереди. Падают, обливаясь кровью, генеральный прокурор Бубак, банкир Понто, председатель союза предпринимателей Шлейер. Совершаются налеты на банки. Основной революционной силой в соответствии с теориями Маркузе, Сартра, Маригеллы объявляется студенчество в союзе с люмпен-пролетариатом. «Новые марксисты» считают, что ведущая революционная роль перешла от пролетариата к безработным, иностранным рабочим — «гастарбайтерам» и учащимся. От Сартра члены РАФ по-своему восприняли его «...важна только свобода, мораль — это пустяки», хотя даже ревностные католики со временем признали, что французский философ — «самый благочестивый из тех, кто не верит в бога».

«Революционная гимнастика» латиноамериканца Карлоса Маригеллы заключалась в серии вооруженных выступлений, пусть даже разрозненных и слабо подготовленных. Главное в его тактике и стратегии — чтобы стычки следовали одна за другой, неважно, что они часто были просто террористическими актами. Маригелла написал целые руководства по городской герилье — «партизанской войне». Все это напоминало обыкновенный бандитизм и уголовщину, и полиция справлялась с террористами без особого труда.

События, связанные с РАФ, развивались тем же чередом — вплоть до неизбежного логического конца. Перенимается тактика латиноамериканских герильерос. На щит поднят новый лозунг: «Не обсуждать — разрушать!» — в надежде, что страна всколыхнется от ужаса и сразу же начнется гражданская война. А пока в ход идут самодельные бомбы, пистолеты... Разлетаются витрины магазинов, горят автомашины, мечутся попавшие в перестрелку случайные прохожие, взывая о помощи...

Система обеспокоена. Особенно после захвата террористами авиалайнера: пассажиры были объявлены заложниками, и в обмен на их жизни «левые» экстремисты РАФ требовали освободить из тюрьмы своих руководителей Баадера, Распе, Энслин... Но ведь даже в «лучшие» времена РАФ имела не больше тридцати человек. Как сказал один западногерманский писатель, то была «война шести против шестидесяти миллионов». Легко понять, что, если система с должным вниманием оценит обстановку, то и эта «болезнь» не вызовет у нее страха, — наоборот, поможет выработать важные «антитела», готовые пойти в атаку против любых прогрессивных завоеваний.

Кровавая краска брызжет с газетных страниц «короля прессы» Акселя Шпрингера: «РАФ — красные убийцы. Коммунизм наступает...» Обыватель подготовлен ко всему: к массовым облавам, запрету на профессии, введению новых «чрезвычайных» законов. Средства массовой информации вбивают в голову антикоммунистические стереотипы, а ведь Германская коммунистическая партия решительно осудила терроризм, да и сами террористы боялись показаться в рабочих предместьях, предпочитали разъезжать в элегантных машинах и прятаться в фешенебельных кварталах.

РАФ больше нет. Руководители организации застрелились в тюрьме «при таинственных обстоятельствах». Остальные осуждены. Грустят их «симпатизеры», опечален и...Шпрингер. По стране ходит едкая шутка о том, что он готов был дать полмиллиона последним террористам, дабы они скрывались подольше: так хотелось «дожать», поставить последнюю точку в пропагандистской кампании, расправиться с компартией...

Возникли пухлые монографии, объясняющие явление «левого» экстремизма в жизни Западной Германии. Выдвигаются «философские» предположения о том, что ФРГ и подобным ей странам не хватает собственного Вьетнама, где можно было бы выплеснуть накопившуюся в обществе жестокость; вспомянут уже традиционный тезис о пропасти между поколениями, между отцами и детьми и прочее... Не говорится лишь о том, что в этом «высокоадминистрированном и организованном» обществе около 1 миллиона безработных, из них у двухсот тысяч молодых людей никогда не было работы. О том, что зреет ведь что-то среди тех, кто, отметившись на бирже, идет в пивную — дальше пивной некуда.

Я вспомнил разговор в самолете до пути в Мюнхен. Рядом в кресле сидел немец-пенсионер, проработавший всю жизнь на хозяина предприятия. Он раздраженно листал журнал и ворчал, тыча пальцем в страницы:

— Щенки! Этой левацкой галиматьей напичканы все газеты Шпрингера, а там знают, что делают. Там специалисты по обработке общественного мнения. Сейчас, если полицейский застрелит кого-либо «заодно» в стычке с бунтарями, никто и бровью не поведет. «Заодно» можно и профсоюз оштрафовать, и с работы любого выбросить. А свалят все на левых... — ворчал пенсионер...

Печальный отрок, песнопевец в хламиде, аккуратно уложил гитару в футляр и направился в ближайшую забегаловку. Мне тоже не мешает закусить. Только где? Путеводитель подсказывает: две остановки метро, и я в Швабинге. Швабинг — Монмартр Мюнхена. «Это не место — это образ мыслей», — говорят мюнхенцы. В Швабинге писал Томас Манн, здесь впервые ставились пьесы Бертольда Брехта.

На Леопольдштрассе масса народу. Странные фигуры в ярко-оранжевом, преображающем все неоновом свете. Много художников, почти художников, выдающих себя за художников. На тротуаре — картины, мольберты или просто куски картона на примитивных треногах. Чаще всего изображено нечто несуразно-непонятное, к чему надо или долго привыкать, или поверить автору на слово.

Бродят сомнамбулические личности, пытающиеся что-то продать. Я бывал на восточных базарах и нахожу сейчас много общего: краски, толкотня. Но здешним торговцам чуждо суетное красноречие, они стараются гипнотизировать взглядом, «весомыми» словами.

— Двадцать марок, двадцать минут, и героин ваш, — вполголоса повторяет молодой аскет с потухшими глазами.

Множество столиков, иные прямо на мостовой: выплеснулись с переполненных тротуаров. Витает запах кофе и чего-то резкого — «травки»? Так и есть: курят марихуану. Снова разноязыкая речь. Стайки молодых парней и девиц добрались сюда из разных стран, чтобы «залпом» познать концентрат богемного искусства и высоких философских материй посредством наркотиков. Вон там, у одной из таких девиц, сосредоточенная медитация постепенно сменяется истерическим полусмехом-полунлачем. Но на это никто не обращает внимания: жара спала, кругом масса развлечений...

Вот и заведение, напоминающее — по многочисленным описаниям — традиционную мюнхенскую пивную. Кованая дверь, массивная стойка, прочные, основательные столы. Хозяин — краснолицый баварец в «бундхозен» — кожаных штанах на подтяжках. Женщины, разносящие блюда, в ярких платьях и узорчатых фартуках. За столами шумные баварцы из литровых кружек потягивают свое знаменитое пиво. Многие из них кажутся выхваченными из книг традиционными «альтмюнхнер» — «старомюнхенцами», людьми, которые твердо уверены в единоправильности своих вкусов и привычек и свято исповедуют веру «моя пивная — моя крепость». Многие, но далеко не все. Я представлял себе пивную и ее посетителей несколько иначе. Ожидал — тройные подбородки у всех, фигуры, расплывшиеся от каждодневного потребления пива, «бундхозен» на завсегдатаях. Но кожаные штаны только на хозяине. И слишком много никеля за стойкой. И вообще, эти мюнхенцы подтянуты, не «пивные бочки», костюмы — общеевропейские. Очевидно, время меняет и хрестоматийные образы.

Я заказал темное пиво. Хозяин удивился: кругом пили только светлое. Солидная порция жареной свинины с клецками — «фирменное» блюдо заведения. Поев, я поблагодарил хозяина, отметив в особенности пиво. Баварец расцвел:

— Вы обратили внимание, на столах мало хлеба. У нас говорят: «Пиво — жидкий хлеб». Там, где есть пивная, пекарня не нужна. Только естественные продукты, никакой химии.

...Последний день в Мюнхене. Меня пригласили пообедать в ресторане на телебашне, поднимающейся прямо над олимпийскими сооружениями. Ресторан расположен на высоте около 200 метров и вращается — полный оборот за один час.

Сквозь небольшую дымку легко просматривались гребни Альп. Внизу медленно поворачивалась панорама города: кирхи, офисы, многоквартирные жилые дома, виллы. Рядом с башней — административный корпус фирмы «БМВ» в виде четырех высоченных цилиндров, прислоненных друг к другу. Голубовато-серебристая алюминиевая обшивка, импортированная из Японии, дымчатое стекло окон. Внизу — музей машин, в виде своего рода «летающей тарелки».

Зеленая, коротко подстриженная трава на искусственном холме. Последний был создан после войны из обломков разбомбленных зданий. Часовенка на холме призывает помнить об ужасах войны. Помнить всегда...

Еще больше трагических воспоминаний связано с другим местом, что находится очень близко, в нескольких километрах от Мюнхена. Вон там, к северу, протянулась низменность Дахау. Листаю справочник: «Дахау был любимым местом пребывания герцога Вильгельма IV... Из кафе замка открывается прекрасный вид...»

Неужели ничего больше?! А как же — кошмарная фабрика уничтожения, где на промышленные рельсы было поставлено истребление сотен тысяч людей разных национальностей?! Нет, чуть дальше: «На восточной окраине города располагался один из самых ужасных концентрационных лагерей «третьего рейха»...» Несколько сентиментальных фраз о превращении «ужасного места» в «место памяти жертв» — и следом: «Из Дахау посетителю следует приехать в монастыри Индерсдорф и Альмюнстер». Все? В путеводителе — все...

Валерий Рыжков

Мюнхен — Москва

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ