Жорж Арно. «Ты с нами, Доминго!»

01 мая 1978 года, 00:00

Рисунки Г. Филипповского

Четыре утра. В голове еще роились бессвязные обрывки прерванного сна, когда я промчался через Каракас, громыхая пустым кузовом. Это был первый день моей работы.

При выезде из пригорода Катиа на шоссе, ведущее в Гуайру, стоял монумент страху — искореженный остов машины, выуженный со дна глубокого оврага и взгроможденный на высоченный цоколь из серого бетона. Черная груда ломаного металла возносилась выше гор, выписывая на фоне звездного неба причудливое па загробного танца в механическом варианте.

Я начал спуск. Там и тут во тьме осветлялись пятна недружного рассвета. Слева в пропасть скатывались черные обломки скал, в трехстах метрах ниже их поглощало чуть розовеющее облако. Справа, нависая над лентой шоссе, поднимался откос из тех же камней. Дорога выписывала выкрутасы, срывалась вниз; добро бы она служила для скоростного спуска на санях, но предназначалось все это нам, водителям.

Сопровождаемые хороводом москитов, обезумевших от света фар, машины неслись, обгоняя друг друга, отчаянно визжа тормозами, скользя юзом в дикой гонке. Они дрались за каждый метр дороги, вырывая его друг у друга с быстротой и жадностью помойных котов, и мчались дальше, дальше... Пятый, шестой грузовик подряд обгонял меня колесо в колесо, обдавая на мгновенье выхлопом газа, и исчезал во тьме.

Каждый раз я на долю секунды переводил взгляд на потолок кабины. Грузовик я купил на складе армейских излишков. Над ветровым стеклам с внутренней стороны было выведено белой краской: «Водитель, будь осторожен. Смерть не дремлет». По-английски. Это был пятитонный «фарго». Я заплатил за него три тысячи долларов, все, что у меня было и даже больше.

Ладони стали мокрыми от пота, пальцы скользят по баранке. Это страх и еще влага, поднимающаяся из котловины: море уже обдает предгорье своим дыханием. Немного погодя воздух начинает вибрировать над шоссейным покрытием. Я понапрасну пялю глаза. Навстречу выплывают фантастические препятствия, рожденные воображением. Торможу. Кузов громыхает металлом, капот подпрыгивает и вновь опускается. Мотор глохнет, грузовик останавливается, как упрямый слон, раскорячив колеса. С трудом завожу машину трясущимися руками. Ветер залетает в кабину, обдавая жаром глаза и рот; тени, звуки, миганье огней — все сливается в каком-то наваждении, но я мчу дальше. Удивительно — я никогда не испытывал такого страха. От Каракаса, 900 метров над уровнем моря, до Ла-Гуайры насчитывается 223 виража на 40 километрах пути. За два часа до рассвета двести грузовиков вылетают на трассу Каракас — Ла-Гуайра — Каракас, чтобы успеть за день дважды провести безудержную гонку. Чет-нечет: или ты останешься без хлеба, или прорвешься к раздаче, чтобы успеть захватить пусть даже крохи. Доки внизу открывают ворота в семь утра, а склады наверху в городе закрываются в семь вечера.

Все решается на спуске. За исключением жалких чемоданов пассажиров, отправляющихся на пакетбот, никакого груза в порт не идет. Это движение в одну сторону: страна производит лишь нефть, которая течет по трубам прямо к причалам и вливается в чрева танкеров. На вырученные деньги из-за границы целыми пароходами ввозится все, в чем нуждается страна, не имеющая промышленности и сельского хозяйства.

Это и есть пожива для грузовиков, спешащих до зари по вдавленной в скалы дороге к порту Ла-Гуайра. Каждый день ящики и мешки выплывают из трюмов на пирс; едва кончается разгрузка, подходит следующий корабль. Груженые машины на скорости 5, 10, 12 километров в час — в зависимости от крутизны склона — колонной поднимаются в город. Кузовы забиты сверх всякого предела. Никто не обгоняет; как вышли, так и приходят. Гонка происходит лишь на спуске. Здесь решается все. В путь!

В путь. Идет гонка наперегонки со смертью, наперегонки со временем. Двести-триста лошадиных сил в каждом моторе пустой машины, на тормоза рассчитывать не приходится, только на себя.

Потерял место при первом заходе — день псу под хвост. Одна или две ездки. Умереть от голода или погибнуть в аварии... Двести безумцев каждое утро оказываются перед выбором. На этой дороге едва могут разойтись два грузовика; когда один обгоняет, его колесо часто зависает над пропастью. Никто не сбавляет хода. Одна или две ездки.

В путь. Победители ежеутренне начинают игру с нуля за два часа до рассвета. Ни славы, ни фотографов, ни криков «виват!» гонщикам; призом бывают опасность, усталость, штраф и издержки,.

Содержание грузовиков съедает львиную долю заработка. Если неделя прошла без вмятины или разбитой фары, то впору заказывать фейерверк. В конце месяца, значит, можно будет отложить сотню боливаров на очередной ремонт, а один новый баллон стоит 200 болов. Мчи, шофер, но, когда тормозишь, помни, во что обойдется тебе смена резины, и ты никогда не нажмешь на тормоз лишний раз, даже влетая на скорости 110 в поворот.

У грузовика удивительная особенность стариться до времени. Рано или поздно придется сменить его; на новый точно такой же «фарго» понадобится три тысячи пятьсот наличными плюс налог. При такой езде машины хватает на полтора года от силы. Прикинь: на малой скорости ничего не заработаешь.

Мчи.

Неужели я успел подумать обо всем этом в первый день? Страх ведь заполнил мозг без остатка. Помню, нога соскользнула с педали, и та больно стукнула по щиколотке. Машина презирала меня. Не мудрено, я не заслужил ничего лучшего: меня обходили справа, прижимая к краю пропасти, обгоняли слева, заставляя притираться к скале. В сторону! В сторону! Если не можешь участвовать в гонке, прочь с трассы, изыди.

Дорога, огибая выступ, вылетела на карниз, и внизу, до самого последнего поворота, потонувшего в пыльной мгле, я увидел хищно рыщущие фары грузовиков. Кадриль белых фар продолжалась по всей трассе. Я продолжал путь в одиночестве.

На набережной, облепив вереницей стены складов, двести грузовиков ожидали поживы. Каждые пять минут поднималась решетка, и, радостно взревев, одна машина влетала в порт. Остальные подвигались ровно на длину ее корпуса. Вокруг грузовиков бурлила конкуренция и инициатива. На ступеньки то и дело поднимались замурзанные торговцы: не угодно ли? Попугаи, американские сигареты, французский коньяк, марихуана, непристойные открытки, засушенные головы, золотые самородки (слишком блестящие, чтобы быть настоящими), девушки.

— Револьвер, кабальеро? Заграничный паспорт? Фальшивые кости? Крапленую колоду?

Не было отбоя от помощников:

— Мне нравится твоя машина. Возьми меня подручным.

Последним на подножку влез седой костлявый донельзя негр в майке и парусиновых брюках, из которых торчали пропыленные босые ноги.

— Меня зовут Доминго.

Он бросил это как решающий аргумент.

— Поищи кого-нибудь побогаче, Доминго. Мне нечем платить тебе.

Я включил зажигание и ринулся в ворота. Грузить я решил сам.

Два часа спустя, когда солнце вонзило мне когти в макушку, я понял, насколько был самонадеян. Губы растрескались, вспухший язык не умещался во рту, кровь молотила в висках, а тело было объято пожаром. Я упал. Тогда ко мне с печальным видом подошел Доминго.

— Оставь. Эта работа не для заморских.

Заморские — это люди из Европы.

— Правда, у вас была война, — добавил он.

Глядя, как он берется за мешки, я постиг всю глубину пропасти, в которую меня ввергла судьба.

Караван грузовиков тяжело поднимается в гору. От побережья до перевала двести моторов с одинаковым неистовством ревут во весь голос. Их гул распирает долину, ползет на высящийся крепостной стеной тридцатиметровый подъем, потом чуть стихает, прерываясь икотой. Водители всей кожей ощущают пульсацию цилиндров, до смерти напуганных крутизной; машина ревет с закрытым ртом, как дебил, но все же вырывает груз. Перемигиваясь стоп-сигналами, колонна тянет хором надрывную песнь. В кабинах так жарко, что пот моментально испаряется. Баранка весит тонны, рвется из рук всадников апокалипсиса.

Доминго прикорнул. Возникнув из пропасти, встречный луч фар робко ощупывает противоположный склон, населенный призрачными деревьями. Двести грузовиков натужно тянут вверх. Сверху колонна выглядит сорокакилометровым червем, каждый сегмент которого весит от шести до восьми тонн. На горизонте, оставшемся внизу у моря, в конце света, поднимается луна. Она огромная, как земля, и совершенно плоская.

Наверху еще надо разгрузиться, и тогда день можно считать оконченным...

Рисунки Г. Филипповского

Мой подручный-пеон знал о трассе все. Хотя почему, собственно, я оказал «мой» по адресу Доминго? Если уж он кому-то принадлежал, то грузовику. Он и не скрывал, что оба мы равным образом состоим рабами прожорливого бога по имени Фарго. Жизнь приучила меня довольствоваться малым, так что я без особых страданий отдавал последнее ненасытному четырехколесному божеству.

У нас с Доминго не было доходов, не было вообще ничего, что можно было бы поделить, и наше совместное предприятие походило на религиозную общину. Но сухой хлеб делить легче всего, а нашей целью было заработать деньги, мы это прекрасно знали. Как только цель будет достигнута, мы станем неравны.

Доминго это не заботило, точно так же, как не заботил его наш нынешний голод и крутизна трассы.

— Если мы гробанемся, ты полетишь вместе со мной...

Он показывал белые зубы и нахально возражал:

— Я? Что ты! Жми! — И молотил пятками в днище кабины, и жалобно стонал, видя, как меня обходят на вираже.

Если я решался прибавить скорость, он оглушительно хлопал черной ладонью по ляжке, нежно тыкал меня кулаком в плечо и называл братом. Так каждое утро под вопли отчаяния и крики радости, под неумолчный топот босых ног мы добирались до низа.

Удачная ездка вызывала у моего соратника поток креольских речитативов, куда он, не колеблясь, вставлял вирши о славных событиях минувшего дня.

Ты, коробка скоростей, не скрипи.

А ты, ленивый передний баллон,

Если ты опять спустишь, как сегодня утром,

Я тебе дам ногой.

Доминго любил машину, любил лакированную поверхность металла, запах бензина и масла, кожзаменитель сидений, на которых он устраивался после обеда, выставив ноги из окна. Именно по ним, по задубевшим подошвам с черными пальцами, узнавал его торговец кукурузными хлебцами, двигавшийся вдоль застывшей у порта колонны.

— Оле, Доминго!

— Чего там?

Вопрос задавался из чистой проформы.

— Лепешки, Доминго. Сколько тебе?

— Дай парочку. Мой гринго сейчас придет и заплатит.

Торговец знал, что я заплачу ему не сейчас, а в конце недели. Поэтому он вытаскивал книжечку и обмусоленным карандашом заносил в нее: «Доминго, две лепешки, «фарго № 65—83». Так Доминго, пеон в машине, сделался ответственным лицом, уполномоченным для ведения торговых дел.

Узы дружбы прочно соединили три существа — белого человека, черного и красный грузовик. Заслуга в этом принадлежала Доминго. День за днем он отдавал машине частицу души: ежеутренне умывал из шланга и потом любовно протирал ветошью, дабы не сходил девичий блеск, драил ее бока снадобьем под названием «Мобилойл-20», наполнял баки бензином, а картер маслом, заливал в радиатор свежую воду из горного источника.

Десять крещений подряд не истощили запаса любовных имен для «фарго» — без этого Доминго не смог бы относиться к грузовику как к живому. Один из его приятелей в Ла-Гуайре, знавший грамоту, углем наносил на переднем бампере девиз, и ночью, когда «фарго» спал у тротуара в предместье Каракаса, Доминго вылезал из кабины, служившей ему домом, чтобы обвести белой краской неведомые ему буквы...

С гор лениво сползают два туманных шлейфа, скоро в путь; Доминго собирает свои баночки и щетки. По соседству с «фарго» спит серый ослик, отбившийся от дома; его шерсть вытерлась местами, сбилась клочьями, голова покоится на благонравно сложенных копытцах. Доминго зевает, передергивает плечами и вытирает о его лоб кисточку. Ослик едва поводит ухом.

По очереди машина принимала следующие имена: «Красные пираты», «Прощай, сокровище!», «Молния Анд», «Венесуэльский тигр», «Орел горных утесов», «Свободная Федерация», «Верная акула». Теперь «фарго» зовется «Компадрито», что можно перевести как «Кореш».

— Неделю проходишь под этим именем, а там подумаем, — бормочет Доминго, любуясь своей работой.

Он ошибся. «Компадрито» остался надолго.

Доминго отрывал время от сна, чтобы украсить и прибрать собственными руками героя. Я, со своей стороны, следил за его внутренностями. Между существами трех рас — черной, белой, и красной — установилась прочная связь. Так мы постигли простой факт, что не обязательно понимать другого, чтобы жить по-братски.

Внимание, поворот! Резко отпускаю педаль сцепления, мотор воет, приняв на себя раскатившуюся массу грузовика, скорость чуть падает, и я выворачиваю руль. Поворот кончился, снова четвертая скорость, полный газ. Новый поворот — та же схема. Руль. Сцепление. Четвертая — полный газ... Мотор отчаянно кричит от боли и удивления, ветер покрывает его рев на виражах. На десять, двадцать, триста метров обрывается откос то справа, то слева. Гора надвигается на шоссе, пихает его, сжимает горло, сыплет каменьями или жидкой грязью.

Двести двадцать три поворота на сорок километров пробега. Удачи тебе, водитель. Ты ошибаешься только один раз, но зато наверняка.

Последний участок идет по ровной земле, покрытой пухлым слоем пыли, взметающейся смерчами из-под колее. Перед глазами все время колышется плотный занавес; лишь изредка в разрывах можно глотнуть воздуха и обогнать впереди идущего. Этот туман убийствен вдвойне: он скрывает предательские рытвины и забивает твердыми частицами легкие.

Рисунки Г. Филипповского

Вслепую, повязав платок на лицо, оставив одни слезящиеся глаза, на которые с покрытого коростой лба градом течет пот, водитель выжимает 100 или 110, лихорадочно пробегая в памяти участок: вот тут, еще шестьсот метров, яма. А эта масса, темнеющая сквозь серую муть, — грузовик? Надо подобраться ближе. На спидометре 110. Да, маячит брезентовый кузов конкурента.

Обходим?

Доминго всегда «за». Когда ему страшно, он сереет. Но попробуй угадай цвет боковым зрением сквозь маску грязи и порошковой пыли. Разве что когда ему совсем жутко, он начинает смеяться.

Для обгона надо прилепиться вплотную к грузовику: пыль закручивается в десяти метрах позади. Расстояние между машинами — восемь метров на скорости

100... Спастись в случае внезапного торможения можно лишь на самой середке дороги.

Доминго посмеивается, не разжимая губ, чтобы не наглотаться сверх меры. Машина делает прыжок, левый край скатывается на обочину, камешки со скрежетом барабанят по днищу. Газ до отказа. Двадцать секунд не дышу... Уф! Теперь пускай он глотает пыль и плачет грязной слезой. Если он в здравом уме, то должен сбросить газ и отпустить победителя с миром, дав ветру разогнать удушающую пелену.

Но в эту минуту на трассе двести грузовиков, и только что обставленный водитель кидается вдогонку. Опять плотный шлейф пыли, опять самум на скорости 110. Ближе, ближе. Шофер уводит слишком влево разогнавшуюся машину. Дикая тряска, грузовик утыкается в канаву, и... тишина, нарушаемая лишь шорохом опадающей пыли. Остается вылезти, ступая негнущимися ногами, и осмотреть, что сломано — в тебе и машине. По счастью, после удара головой о стекло у водителя шок и он не чувствует боли, а чуть позже сознание, во что обойдется ремонт, заглушает все прочие ощущения.

Бывает также, что по левой полосе наверх идет встречный. Он возникает из облака пыли, словно фантом, разрастается до гигантских размеров. Слишком поздно тормозить, свернуть некуда. Выживших после удара в лоб не бывает.

В горах и на равнине на месте гибели водителей у обочины ставят миниатюрный крест, сантиметров тридцать, не больше. Накануне праздника поминовения набожные души втыкают вокруг них свечки. По числу этих огоньков, трепещущих на ветру во тьме, можно составить летопись трассы.

До меня вдруг дошло: все, что творится на дороге, продиктовано не злобой. Никогда не было такого, чтобы кто-то нарочно столкнул товарища в пропасть. Разбившиеся виноваты сами — ошибка в расчете, секундное затмение или подвела механика; виноваты, конечно, Анды, заставившие дорогу свиваться в тугие кольца; и, конечно, мерзавцы фрахтовщики... Но об этом не говорят. Мертвые молчат. А выжившие, плечистые битюги с перекошенными шеями, трясущимися руками и струйкой слюны, тянущейся изо рта, тридцатилетние инвалиды, они тоже не рассказывают. Они приходят по ночам и спят в кабинах грузовиков, а то и прямо в кузове, но соскакивают наземь и мчатся прочь стремглав, едва застучит мотор. Старые товарищи подкармливают их, отдают комбинезон или куртку. Бывает, друзья моют их как малых детей. Но это все равно ненадолго: шарахаясь от машин, они скоро оказываются под колесами на улице, или, поскользнувшись на набережной, падают в море, или вновь срываются в пропасть, откуда зачем-то вылезли в первый раз.

Позже мы с особой отчетливостью поймем, что в нас не было зла.

Я спускаюсь на скорости 90 по крутому склону, солнце раскалило донельзя крышу кабины. Слева высовывается желтая морда крупного «мака». Слева, то есть со стороны пропасти. «Маки» — здоровяки, но они не созданы для гонки, через три километра я все равно нагоню его. Меня он застал в расслабленном состоянии, я зевал, нога слегка давила на акселератор, иначе мы бы поздоровались не раньше Ла-Гуайры, это точно.

Ладно. Смотрю через левую дверь на медальный профиль. На парижских окраинах такие мальчики вырастают сутенерами. Сейчас он раздулся от гордости из-за того, что догнал меня, глаза вот-вот выскочат из орбит, пыхтит вовсю. Прыжком он вырвал у меня полметра. Но тридцатью метрами ниже шоссе круто сворачивает вправо, и ты, медный лоб, слишком быстро войдешь в поворот. Я еду по малой дуге, тебе же предстоит повернуть разогнавшуюся массу «мака» по большой дуге... Плохо тебе, парень, очень плохо... Ты изо всех сил стараешься повернуть руль, но мы идем бампер к бамперу, и тебе придется либо обойти меня на последних метрах, либо прижать к скале. ЧТо он делает, идиот? Неужели не понимает, куда гонит? Впереди. пропасть. Спуск в ад для него" уже начался.

Если он идиот, то это надолго, но это не резон выносить ему смертный приговор. Я поднимаю большой палец вверх, даруя жизнь гладиатору. В данной ситуации — просто слегка сбрасываю газ. Идиот проносится мимо с воплями триумфатора. Беги, беги, дурачок. До скорого внизу!..

Удар в челюсть. Крюк в печень. А теперь, когда он упал, еще носком ботинка по заднице. Я не злой, но мы здесь не мальчики из церковного хора. Сейчас этот парень, чью физиономию я превратил в плохо прожаренный бифштекс, готов удавить меня. Позже, когда он поймет все, будет благодарить. Или уйдет с трассы.

По правилам чести пеоны не участвуют в драках водителей. Привалившись к кабинам, они обсуждают подробности.

— Хорошо, мой гринго не взялся за нож, — говорит один.

— Право, это лишнее, — куртуазно соглашается второй.

Доминго поднимает моего несчастного соперника, вытирает ему лицо полотенцем и ведет, обняв за плечи, в соседнее кафе запить горечь обиды. Сквозь зубы, которые я ему слегка расшатал, парень цедит ругательства. Сволочь? Нет, милый мальчик, настоящих сволочей ты еще не видел.

Вторым моим другом, кроме Доминго, стал Бормиеро, итальянец, сын эмигрантов, бежавших от фашизма. Отец его умер в концлагере Гюр, где правительство Виши сгноило нечестивцев, надумавших искать убежище во Франции. Мать легла в братскую могилу, потому что на отдельную у нее не осталось средств, когда год спустя она умерла от голода и тоски на чердаке в Лионе.

— Все, — говорил по этому поводу Бормиеро. — Наше семейство больше не намерено кормить европейских могильщиков. Мой труп они не получат, пусть умоляют хоть на коленях.

— Заткнись, — отвечали мы ему. — Заткнись, а то скучно. Разве не в твоих краях распевают: «Увидеть Неаполь и умереть»?

Если его действительно хотели заставить замолчать хотя бы на две минуты>то спрашивали, как выглядит Рим. А Венеция, Флоренция? Или Неаполь, который только что был помянут? Бормиеро жутко обижался, потому что в Италии он был всего неделю, и ту провел в мазанке своих стариков где-то в Абруцци.

Зато в главных вопросах он был тверд.

— Эй, Бормиеро, почему это итальянцы всегда норовят драпануть с фронта?

Он распрямлял плечи, дотрагивался до невидимых эполет, подкручивал полковничьим жестом усы и отвечал как истый берсальер:

— Пусть воюют болваны!

Случалось, кое-кто ошибался на счет его веселого нрава. Ошибка обходилась недешево: Бормиеро при случае мог орудовать кулаками с не меньшей шустростью, чем языком.

Ежедневно в одни и те же часы мы крутили баранку, удобно устроившись в своем аду. Остальное время сидели за одним столом в портовой харчевне.

Последнее время, правда, Бормиеро играл в кости с пьемонтской колонией Венесуэлы. А я ходил в гроты Макуто с девушкой по имени Росита, Так что иногда целыми днями мы не виделись с милым «тальянцем», как звал его Доминго.

Если не считать порта и бульвара Культур, где угнездились консулы и офицеры таможни, Ла-Гуайра, в общем, представляет одну вытянутую улицу заведений. Солнце налагает на улицу дань целомудрия в полуденные часы. Девочки изнемогают от жары за затворенными ставнями, впечатывая в нежное тело узоры гамаков. Ни у обрюзгших хозяев, ни у сутенеров, ни у анемичных официантов не хватает сил даже на храп.

Единственная дверь не закрывается — черный сумрак манит обманчивой тенью. Оттуда слышится стук костяшек домино под тонкими пальцами испанцев, потягивающих анисовку. Итальянцы выкликают трубными голосами цифры, размахивая под носом друг у друга искореженными ладонями бетонщиков.

В глубине несколько пьяных докеров бренчат на гитаре, а музыкальный ящик в углу связывает всю эту разноголосицу в единую симфонию для тоски с оркестром. По причине взрывного энтузиазма клиентуры, пришлось натянуть вокруг ящика, изрыгающего мамбо и самбы, проволочную сетку.

Я редко захожу сюда. Плотный, как дубовая дверь, шум и грохот закладывают уши еще с порога. Я поворачиваюсь и ухожу к городу, где прохладное патио муниципалитета чуть-чуть смиряет ярость жары. Старинные испанские часы на башне, украшенной кованым шпилем, отстают — уважительный признак чтящей покой цивилизации.

В кафе «Принсипаль» играют в карты беглые каторжники из Кайены. Лица дам на засаленных картах давно должны были сгореть от лексикона, который им приходится выслушивать здесь ежедневно.

— Твой ход, Жозеф, — единственная приличная фраза, которую говорит Мотылек. Мотылек давно живет без гроша, одним воздухом. Но на каторге он был «в законе», и здесь, в кафе, чтут его былую славу. Здесь вся иерархия сохранилась с Кайены. Мотылек, Жозеф и все остальные — врали. Но врали монотонные, у них припасен один и тот же вариант каждой байки «оттуда», и я давно знаю их наизусть.

Я ухожу, потому что меня ждет Росита. Мы познакомились месяц назад, когда Доминго, я и еще человек пятьдесят водителей ходили в «Сахарок», потому что хозяин подавал там спагетти по одному боливару порция. Кетчуп стоял в бутылках на столе бесплатно, и, вечно голодные, мы налегали на него, приписывая острому соусу бог весть какие питательные свойства.

Как и Доминго, Росита вначале влюбилась в грузовик. Она ходила вокруг него, ступая боязливо, как молодая львица, не доросшая еще до самостоятельной охоты. На лице ее было написано горячее желание устроиться в удобном кузове «фарго» вместе со своими скудными пожитками.

Я повел ее в «Сахарок» разделить со мной радости кетчупа. Потом смотрел, как она затягивается моей сигаретой. Потом она подняла на меня глаза, полные неизбывной женственности, и очень серьезно погладила по руке. Я впервые видел такую красивую.

Росита прожила с нами весь трудный период. Вечерам в Каракасе, где никто не давал в долг, она брала меня за руку и вела в банановую рощу за город. Там росли маленькие плоды, вкусом схожие с яблоком. Доминго утверждал, что этот сорт передает проказу, и потому оставался дома. Мы с Роситой наедались до колик. Сил возвращаться домой не было. Мы срывали с деревьев несколько громадных листьев, стелили их наземь и засыпали там же. Доминго будил нас за два часа до рассвета.

Когда я не мог таскать ноги от усталости, Росита уходила в банановую рощу одна и приносила мне в переднике груду плодов.

— Я пришла! — громко кричала она и заливалась смехом.

Потом она смотрела, как я жую.

— Спокойной ночи, — нежно говорила она, уходя спать в кузов. Ее гамак висел на стойках. Доминго спал в кабине. Росита развешивала в кузове выстиранное белье — свое, мое и Доминго. Доминго относился к ней, как к члену стаи с общим названием «фарго».

Наконец я стал зарабатывать. Доминго я давал больше, чем полагалось пеону, но меньше, чем должен был бы давать компаньону. Росита от денег отказалась. Несколько дней спустя она повела меня к лотку бродячего торговца у стены порта и показала игрушечные часы. Это были детские часики без механизма с нарисованными стрелками, показывающими полвторого.

— Росита, давай я куплю тебе настоящие, хочешь?

Нет. Она хотела именно эти. Ей нравилась форма и цвет ремешка, а учиться распознавать время ей было тяжко.

Три месяца все шло хорошо, потом начался застой. Тревожный ропот заглушал все остальные шумы города. Люди роились на площади Ла-Гуайры, спускались по центральной улице, заполняли переулки.

Возле порта столпотворение. Толпа гневно гудела, всплесками вылетали ругательства. Единым порывом людей вымело на набережную. Докеры, грузчики, водители, матросы каботажных судов притиснулись к решетке.

Дальше пути не было. Но, взобравшись на крышу «фарго», я увидел, что порт пуст: ни одного сухогруза, ни одного пакетбота, ни одного ящика или мешка для нас; море, обычно заполненное до краев пароходами, расстилалось до горизонта. У прилавков экспортно-импортных контор служащие в белых рубашках стирали губками написанные мелом объявления о прибытии судов.

— Не может это тянуться до бесконечности, — говорил Бормиеро, свято веруя во всемогущество нефти.

— Такого я сроду не видел, — подтверждал Доминго.

Росита и я молчали. Тут мы были некомпетентны.

Две недели суда чуть ли не всего света бойкотировали порт Ла-Гуайра. Кафе закрылись. Столбцы объявлений в газетах были заполнены предложениями о продаже грузовиков. Но покупателей не было. Одновременно в лавках взлетели цены, торговцы больше не отпускали в кредит. Бормиеро двинулся первым: он нашел работу на асьенде где-то у черта на рогах, в семистах километрах от побережья. Грузовик он оставил у земляка, наказав вызвать его, когда дела оживятся.

Нас осталась всего горстка. Ежеутренне мы собирались у запертых ворот порта. Пусто. Исчезли разносчики, никто ничего не предлагал, даже мороженое и газеты. Единственной перевозкой была дюжина ящиков мыла — со склада к магазину. Владелец не смог заплатить, но время от времени звал нас к обеду.

Росита нанялась уборщицей к американцам на нефтепромысел. Но она таскала для нас еду из столовой, и неделю спустя ее выкинули. Мы с Доминго начали ловить на базаре толстых дам, закупавших провизию, и предлагали донести сумки до дома за один-два бола. Так мы проработали два дня, после чего законные владельцы этого промысла натравили на нас полицейских, и те пересчитали нам ребра дубинками. Возник вопрос, не продать ли «фарго». Владелец гаража неожиданно был готов дать за него пятьсот долларов.

— Не продавай, — сказал Доминго. — У меня двоюродный брат рыбачит на острове Маргарита. Можем пока пожить у него.

Росита тоже не хотела, чтобы я продавал красавца. И я не расстался с «фарго».

Застой продлился четыре месяца. Нам с Доминго понадобилось еще две недели, чтобы выкатить грузовик из гаража: мы не могли бросить «фарго» под открытым небом на все это время. Зато теперь работы стало невпроворот, наступили золотые денечки.

— Гляньте-ка, — оказал Бормиеро. — Кого это принесло?

У побеленного пирса стоял уродливый мусоровоз. «Итальянец» под названием «Риведерчи». Чего стоили одни рыжие затеки от проржавевших якорных цепей... С корпуса свисали серо-зеленые усы водорослей: прямо «Летучий голландец» по возвращении из Саргассова моря. Пятна солярки повсюду, кухонные отбросы на корме. Но все это не заслуживало бы внимания — в конечном счете посудина не наша, мы не были даже держателями акций. Наш взор приковал груз, загромоздивший палубу: раньше он был покрыт брезентом, но вот матросы начали лениво свертывать его. На баке и юте, по левому и правому боргу теснились грузовики, целый транспортный парк, доселе невиданный в этой стране!

Разгрузка заняла целый день и часть ночи. А утром прибыл второй пароход с машинами. В общей сложности сорок десятитонных «фиатов» с десятитонными же прицепами. И все — новехонькие. Разве что тросы лебедок оставили при выгрузке несколько царапин на защитной окраске. Доминго развел лирику по поводу их моторов, на которые он успел глянуть одним глазком; но его тут же отогнали здоровенные, как на» подбор, блондины.

Бормиеро всегда поднимался на борт итальянских судов, заходивших в Ла-Гуайру, и угощался там кьянти и граппой. Он-то и принес с «Риведерчи» первые сведения о «фиатах»: оказывается, к нам прибыла в полном составе бывшая фашистская автотранспортная рота. Сотня солдат во главе с офицерами. Цвет Движения, самые отъявленные. Перед капитуляцией им удалось получить новенькие машины, а затем, выложив деньги, награбленные на фронте, они выкупили по цене металлолома не успевшее ни разу двинуться движимое имущество. После чего прикатили в ближайший порт, тщательно покрыли моторы смазкой и погрузились на борт. Все тринадцать дней они донимали экипаж, распевая, вытянувшись на палубе по стойке «смирно», «Джовинеццу» (1 Гимн итальянских фашистов. — Примеч. пер.) утром и вечером; только при выходе из Гибралтара, где судно раскачало как на Страшном суде, с них малость слетела спесь. И вот теперь единым фронтом они двинулись на завоевание Южной Америки; они ей покажут фашистскую доблесть, энергию и натиск; покажут, что великую нацию можно победить на поле брани, но не укротить; покажут так, что клочья полетят!

До поступления более подробной информации это нас не трогало. Грузовики с вместительными кабинами и удобными сиденьями, по всей очевидности, предназначались для внутренних линий. Шестнадцать метров в длину — пойди развернись на такой махине в горах. Эти баржи не выдержат адского ритма наших перевозок, тут не о чем говорить. Так мы порешили накануне, чувствуя себя законными хозяевами убийственной для чужаков трассы.

— Здоровье наших приятелей из глубинки! — закричал Бормиеро, показывая мизинцем и указательным пальцем «рожки» в сторону соотечественников.

— Чего это ты им тычешь, брат?

— Насылаю порчу. От этих «чернорубашечников» разит падалью. Там, где фашисты, там беда.

Рисунки Г. Филипповского

Нам хотелось одного: чтобы они побыстрее закруглились и очистили бы порт, уже два дня там творился кавардак. «Фиаты» забили подходы к придавай, докеры ругались на чем свет стоит, работы стояли. Почти всем нам пришлось возвращаться вечером в город порожняком.

А наутро нас ждала неприятность. Прибыв к порту, мы увидели, что «тальянцы» выстроились у ворот первыми. Воспользоваться рейсом на Каракас, где они все равно не задержатся, — это нам показалось свинством.

Нет сомнений: где-то на трассе возник затор. Машины спускались в затылок друг другу. Обгонять пять-шесть грузовиков кряду — это, доложу я вам, не для слабонервных. Стоит ли? Морда «фарго» уперлась в кузов «бедфорда», а впереди видны еще три. Дальше, похоже, никого. «Бедфорд» совсем снижает скорость. Я свешиваюсь из кабины на левую сторону, нога в нерешительности застывает на педали газа. Через пять метров начинается самый паршивый вираж...

Нет сил тащиться как на похоронах! Я мигаю дважды фарами и ухаю вниз, в кучу.

Первого обхожу с большим запасом; второго едва не задеваю бортом; третий не желает подвинуться даже на полметра — такой обгон, по его мнению, нарушает протокол. Спидометр показывает сорок, пора переходить на третью передачу. Сигналю фарами, жму на клаксон — посторонись! Не хочет. Высовываю руку и навожу фару-искатель в зеркальце водителя. Прямо в глаза. Ага, чуть сдвигается, я жму вперед. Если мы сверзимся, то из-за того, что не хватило пяти сантиметров. Доминго делает шумный выдох, впервые подав сигнал о своем присутствии. Лицо его, должно быть, совершенно серое, но нет времени оглянуться.

Отклоняюсь еще чуть-чуть к краю... Черт, не хватает дороги. Ладно, еще немного. Колеса скрежещут по гравию, насыпанному на обочину. Болван впереди, должно быть, понял и подал немного вправо. Обхожу его, слегка царапнув кузовом. Сам виноват, нечего было жмотничать.

Теперь осталось еще двое. Они уступают дорогу перед моей решительностью. А вот и тот. самый вираж. Скорость 80. Я выиграл время, какая глупость!

Бог — покровитель безумцев закрыл на время очи. Движение на трассе почти застопорилось: впереди плотной стеной стоят грузовики. Я торможу, торможу изо всех сил, протираю резину по меньшей мере на пятьдесят болов; к черту скаредность, лишь бы спасти шкуру; перевожу резко с третьей на вторую передачу. О, мой кардан! О, сцепление! Но этим варварством я выиграл секунду, спасительную секунду и втискиваюсь между «фордом» и «шевроле», уже выходящим из мертвой петли. Все в порядке, никто не пострадал. Если только Доминго не хватил сердечный удар, мы при своих. Браво!

Два битых часа мы спускались в порт, два часа вместо обычных сорока пяти минут. А все потому, что в голове стройным маршем двигались сорок «фиатов»; в их монолит нельзя было прорваться. Они забрали весь фрахт из-под носа в первую же ездку, и мы остались на бобах.

Память о недавном застое была еще слишком свежа. И вот теперь, когда дело сдвинулось с мертвой точки, нам четвертый день не перепадало ни крохи! Разве что одна ездка. Но на нее нельзя прожить, уже проверено. Теперь при малейшей неприятности придется продать за полцены грузовик и менять профессию. Если бы все делилось по справедливости, как раньше, хватило бы работы на всех. Но вновь прибывшие забирали львиную долю. Как они не понимали, что в их же интересах переключиться на внутренние линии...

Мы решили отрядить своих ребят-итальянцев на переговоры с соотечественниками. Это было главной ошибкой — ведь наши были сплошь эмигранты, бежавшие от «святого» Бенито, а те — конкистадоры Муссолини. Посольство вернулось крепко помятым.

— С самого начала не заладилось, — сокрушенно рассказывал Бормиеро. — Их длинная глиста, которую они кличут Командирам, приветствовал меня, выбросив руку... Я едва удержался, чтобы не заехать ему по роже.

Дальше разговор пошел о дорожных правилах и фрахте с нашей стороны, и величин, воле к победе — с их стороны. Когда дело дошло до дуче, они сцепились — шестеро наших и шесть дюжин их.

— Гады, — простонал Бормиеро. — У них фашистские сапоги с острыми носками...

Ребята были в плохом состоянии. У одного кровоточило ухо, у другого пробита голова.

— Что ж мы так им и спустим? — спросил кто-то из нас.

Конечно, мы не могли им так спустить.

Драка была свирепой. Пережив немало ватерлоо под разными небесами, «тальянцы» ждали нас, отгородившись «фиатами». Мы шли с голыми руками, без монтировок, заводных ручек, молотков, даже без гаечных ключей. Нам пришлось протискиваться сквозь поставленные в каре грузовики, а «тальянцы», забравшись в кабины, на платформы, под брезент, умостившись между колес, доставали нас железом. Целый фейерверк инструмента и запчастей. Пехота — то есть мы — двигалась под огнем. Каждого «чернорубашечника» надо было выковыривать из укрытия, откуда они шуровали своими смертоносными орудиями.

Я засек тебя, гад. Нарочно поворачиваюсь спиной к кабине, где ты затаился. Ты открываешь дверцу и замахиваешься разводным ключом. Но я откидываюсь назад и спиной резко захлопываю дверцу, прищемив тебе пальцы. Из кабины слышится пронзительный вопль, свидетельствуя о том, что маневр удался.

Не успеваю сделать и двух шагов, как падаю, раздавленный чем-то огромным. Сын верного католика, я должен был ожидать божьей кары: сорвались небеса, ухнув мне прямо на хребет. Лежу, не в силах шевельнуть рукой и ногой. Секунда, другая; разлепляю веки и вижу, что это запасное колесо грузовика в семьдесят кило весом. Когда его сбросили на меня с кузова, резина должна была отскочить от удара, а она почему-то лежит на мне. Метатель запасок прошел хороший курс обучения.

Тащусь к товарищам, которые штурмуют платформу прицепа. Наверху, расставив ноги, отбивается колосс... Приятели подают ему колеса, а он с размаха кидает их в гущу нападающих, каждый раз делая резкий выдох, словно мясник, разрубающий тушу. Ребята не сдаются, они карабкаются как муравьи, вот уже передний уцепил колосса за щегольские сапоги. Ну сейчас тебе сделают козью морду!

И в этот момент появляются полицейские: черные мундиры пляшут перед глазами, передний замахивается на меня дубинкой, в мозгу вспыхивает праздничный салют, и я второй раз за день оказываюсь вне игры.

...Когда подбили итоги, оказалось, что никто не был убит, схватка больше отпечаталась в памяти у участников, нежели на физиономиях. Осталась прежняя тревога за хлеб насущный и перспективы мрачней мундиров полицейской братии.

Окончание следует

Перевел с французского М. Беленький

Рубрика: Повесть
Просмотров: 5656