Непокорный из Турфлоопа

Непокорный из Турфлоопа

Непокорный из Турфлоопа

Сорванное торжество

Лето ушло, унеся с собой дождевую пелерину. Буйная зелень южноафриканского вельда пожухла, и лишь редко разбросанные кустики карру еще сопротивлялись палящему солнцу. Среди бурой всхолмленной равнины неожиданным зеленым пятном выделялся небольшой городок Турфлооп. В этот осенний майский день 1972 года с самого утра к университету (1 Согласно закону 1959 года старейший университетский колледж Форт-Хейр в Алисе (Капская провинция) предназначался только для африканцев племени коса; в Турфлоопе — для сото и родственных им племен на северо-востоке страны; Нгойе, близ Ричардсбея, — для зулу; цветные обучались в колледже в Бельвиле, а индийцы — в Дурбане. — Прим. авт.) потянулись празднично одетые африканцы. Битком набитый старенький автобус «для банту», курсировавший между городом и университетом, кашляя выхлопной трубой, отошел. Оставшаяся длинная очередь африканцев распалась: ожидать следующего не имело смысла. Старые коробки на колесах ходили нерегулярно.

Небольшими группами и в одиночку африканцы молча пошли по улицам под тенью акаций, мимо одно-двухэтажных коттеджей и зеленых изгородей, непреодолимой стеной отгораживавших высокомерный мир белых. Молодые люди в торжественно-строгих костюмах бережно вели под руки стариков — кто отца, кто мать, — степенно вышагивавших с непривычно высоко поднятыми головами. Глаза их искрились гордостью, которую они не хотели или были не в силах скрыть даже под враждебными взглядами белых. Эти пожилые африканцы шли, как к первому причастию, просветленные ожиданием заветной минуты приобщения к неведомому, недоступному миру, который представал перед ними лишь в самых дерзких мечтах. Шли хоть одним глазком взглянуть на торжество своих сыновей, сумевших получить образование и выбиться в люди. Их влекла наивная надежда, что отныне, пусть даже только для их детей, начинается новый отсчет времени.

Абрахам Тиро тоже вызвал отца. Он не мог отказать себе в этом, хотя заканчивал лишь третий курс и до выпускного вечера было еще далеко. Тиро перехватил взгляд отца, который с благоговением и растерянностью — ну, сынок, и как же это удалось тебе такое? — рассматривал здание колледжа. Небесная синь отражалась в его стеклах, подсвечивала бетон, так что здание, казалось, вот-вот растворится в мареве тропического дня.

«Знал бы ты, — с болью подумал Абрахам, — что за этим фасадом, в сущности, та же тюрьма, все те же два раздельных мира — белых и нас, черных...»

Церемония чествования очередного выпуска университетского колледжа в Турфлоопе шла по раз и навсегда заведенной программе. Зал дружно пропел студенческий гимн, напоминающий о неизбежности упорного труда и радости познания. Затем из-за сцены раздались бравурные звуки национального гимна, но, громко подхваченные первыми рядами, они едва слышались в дальнем конце зала. Последовали скучные напутственные речи. Ректор, седовласый профессор Бошофф, и белые преподаватели умиленно улыбались и кивали головами. Дальше несколько рядов занимали выпускники в черных мантиях. Одни не могли скрыть торжествующих улыбок, лица других были сосредоточенны — должно быть, вспоминали нелегкие годы учебы или размышляли над своим будущим. До сих пор судьба не слишком-то баловала их, хотя, слава богу, и не обошла совсем своей милостью. Закончив похвальное слово раздельной системе образования для белых и африканцев и излияния благодарности властям за «отцовскую» заботу о своих «черных детях», важно проплыл к своему месту вождь Пхатуди, представлявший администрацию бантустана Лебова. Слово предоставили президенту Совета студенческих представителей университета.

Абрахам Тиро поднялся на сцену. Несколько секунд этот невысокий, стройный молодой человек молча ждал тишины. Цепкий взгляд глубоко посаженных глаз, нервная складка, рассекавшая лоб, выдавали в нем человека решительного, не терпящего лицемерия и немало повидавшего в свои двадцать с небольшим лет.

— Когда я готовился к выступлению, — мягкий несильный голос Тиро звучал спокойно и отчетливо, — то понял, что совесть повелевает мне говорить только правду. Так вот, я абсолютно не согласен с господином Пхатуди и отдаю себе полный отчет в том, что говорю. Не может и не должно быть раздельного образования для белых и африканцев, и я, как представитель студентов, заявляю, что мы хотим, чтобы система образования была единой для всех. Что в образовании белых есть такого, что было бы вредно для африканцев? Ничего. Тогда почему правительство фактически закрыло небелым доступ в белые учебные заведения? С какой целью оно создало специальные школы, колледжи и университеты отдельно для белых и цветных, индийцев и африканцев?

Зал напряженно притих. Как умел этот третьекурсник найти слова, пробуждавшие от гипнотического сна смирения! Они крепили веру в то, что есть еще — лишь внимательно присмотрись — сильные духом, готовые бросить решительный вызов проклятой системе. К тому же Тиро не уставал напоминать о примере Нельсона Манделы, Уолтера Сисулу, Гованы Мбеку (1 Нельсон Мандела, Уолтер Сисулу, Гована Мбеку — лидеры национально-освободительного движения народа ЮАР, члены Африканского национального конгресса (АНК), ведущего в подполье борьбу против расистского режима Претории. В 1964 году приговорены к пожизненному заключению.) и многих других, кто предпочел тюрьму и пожизненное заключение рабской покорности. Для этого нужна была настоящая смелость, а не мелочное бунтарство. Именно поэтому среди студентов были те, кто восхищался Брамом Фишером (2 Абрахам (Брам) Фишер — член ЦК запрещенной Южноафриканской компартии, выходец из богатой семьи африканеров. Будучи блестящим юристом, А. Фишер неоднократно выступал защитником на процессах над деятелями освободительного движения. Умер в тюрьме 9 мая 1976 года.), белым, презревшим власть, деньги, уважение своего клана и протянувшим руку братства им, черным.

Но эти люди, ставшие для африканцев символами борьбы за свободу, казались студентам чуть ли не полубогами. А сейчас здесь, на их глазах, один из них самих бросал вызов системе белого расизма.

Тиро встретился взглядом с профессором теологии, чья квадратная фигура с бычьей шеей подалась вперед, словно готовая вот-вот сорваться с места, подмять, растоптать его. Этот «ученый муж» обычно шествовал по университетским коридорам, выпятив толстый живот и широко расставив локти, чтобы заставить студентов жаться по стенам. Если кому-то случалось замешкаться, профессор впивался в него красными прищуренными глазками и произносил вслух: «Лица, верящие в равенство, — не только нежелательные, но и опасные элементы». Потом презрительно фыркал и разражался издевательским хохотом. Эта самонадеянная глыба была само олицетворение высокомерного и жестокого расизма.

В середине зала — Тиро вначале не заметил его — беспокойно ерзал в кресле Мдлака, порывистый и горячий парень. Он постоянно попадал в переделки и только чудом еще держался в университете. В последний раз на занятиях он хорошенько отбрил нового белого преподавателя, когда тот начал расспрашивать, к какому племени кто из банту принадлежит — северным или южным сото, тсонга, тсвана или венда. Под одобрительный гул товарищей Мдлака встал и ответил: «Мы не банту, мы все, — при слове «все» он выразительно взглянул на преподавателя, — южноафриканцы». Спасло его нежелание белого с самого начала обострять отношения со студентами...

«Змеиный укус лечат змеиным ядом». Эту поговорку Тиро помнил с детства и, готовясь к выступлению, решил драться аргументами самих же властей.

— У нас, как и в других племенных университетах и колледжах, преподают в основном белые, а те немногие, у кого черный цвет кожи, — «белые африканцы» (1 «Белые африканцы» — презрительная кличка африканцев, поддерживающих правительственную политику расовой сегрегации в ЮАР.). Почему? Да потому, что нам хотят привить рабскую психологию. Но такая психология всегда приводит к предательству. Предатель же всегда раб тех, кому он себя продает...

Во время каникул, — продолжал Абрахам, — белые студенты подрабатывают в нашем университете, в то время как есть масса нуждающихся африканцев, которые не могут закончить образование из-за чрезмерно высокой платы. Почему администрация не предоставляет эту работу африканцам?

Наконец, почему сегодня, здесь, мой отец сидит в последних рядах, а многие родители вообще остались за дверьми этого зала? Ведь передние ряды заняты белыми, которым до нас, в сущности, нет никакого дела. Система апартеида не оправдывает себя, хотя и объявлена «единственно возможным решением расовой проблемы в нашей стране». Кстати, в соответствии с этой политикой мы вправе были бы ожидать, что президент университета доктор Эйслен откажется от своего поста в пользу африканца, что белые преподаватели будут наконец заменены нашими братьями но происхождению. Но этого, конечно, никогда не произойдет. Лицемерие, ложь, запугивание — вот что такое апартеид. И наш Турфлооп — наглядный тому пример. Это было неслыханно: открыто заявить, что правительство в своих обещаниях предоставить африканцам самостоятельность, пусть при решении своих внутренних дел, лжет! Сотни глаз вперились в ректора Бошоффа. Он сидел бледный, вцепившись в подлокотники. Вот его лицо покрылось красными пятнами, глаза налились кровью — дерзость этого черномазого перешла всякие границы! Белые преподаватели в растерянности переглядывались, не зная, следует ли им уйти или остаться.

— Дорогие родители, — Тиро поискал глазами отца, — все это — проявления несправедливости, которые ни один нормальный студент не должен терпеть, кем бы он ни был, откуда бы ни пришел. И каждый из нас должен осознать лежащую на нем ответственность за освобождение своего народа. Какую пользу принесет нам образование, если мы не сможем помочь своей стране, своему народу в час испытаний? Если не связывать свою Судьбу с борьбой за освобождение, наше образование бессмысленно.

Негромкий голос Абрахама дрожал, и тем, кто видел Тиро впервые, он показался человеком увлекающимся, распалившимся под влиянием минуты. Но студенты хорошо знали, что каждое слово его всегда искренне, идет от сердца и потому достигает цели. Очень скоро после поступления в Турфлооп он был избран президентом Совета студенческих представителей — высшая выборная должность, какую может занять студент университета.

— ...Придет день, — закончил свою речь Тиро, — когда все люди полной грудью вдохнут воздух свободы, и тогда никто не сможет остановить ход событий...

Тиро с отцом спустились по лестнице, ведущей на территорию студенческого общежития, и медленно пошли к воротам. Отец молчал: конечно, о старой, выстраданной годами мечте придется забыть. Заявить такое при всех всесильным белым баас?! Просто не укладывается в голове. Что теперь будет с сыном, что скажут мать, братья? Ведь он единственный в деревне, кому так повезло... Старик сокрушенно вздохнул.

— Отец, я виноват перед тобой, — нарушил молчание Абрахам. — Но иначе я не мог. И не смог бы объяснить. Ты должен был сам увидеть. Увидеть, чтобы понять. — Он старался хоть как-то утешить отца и знал, что нет таких слов. — Пойми, мы здесь, в сущности, в клетке. Ну, окончили сегодня еще несколько человек колледж, а что дальше? Опять оскорбления, унижения, «Да, баас», «Нет, баас»?

Отец молчал.

Пиррова победа

На следующий день ректор подписал приказ об отчислении «бунтаря». Едва известие об этом разнеслось по кампусу, в конференц-зал повалили студенты. Откуда-то появились плакаты «Нам нужен Тиро, а не тирания!», «Свободу слова!».

Перебивая друг друга, споря, составили петицию ректору: «Тиро выступал по нашему поручению, от имени всех студентов. Мы требуем восстановить его в университете!»

Ректор был непреклонен. Вечером в вестибюле администрация вывесила свое решение: петиция отклонена, а Совет студенческих представителей немедленно распускается. На следующее утро возмущенные студенты сорвали уведомление и объявили: они вернутся к занятиям только вместе с Тиро.

К концу дня Бошофф подписал приказ об исключении всех 1200 студентов и приказал им немедленно покинуть территорию университета. Отключили воду и электричество. Студенты начали сидячую забастовку. Каждая из сторон выжидала. Но у студентов шансов было несравненно меньше. И все же только через неделю после того, как ректор объявил, что вызовет полицию, первые группы студентов начали разъезжаться по домам.

Но власти рано торжествовали победу. Вслед за Турфлоопом начались волнения в университете Зулуленда. Подспудно бродившее недовольство системой просвещения для банту прорвалось здесь в выпускной вечер. Студенты потребовали восстановить всех исключенных из Турфлоопа. Под улюлюканье и свист ректор, господин Миллер, во главе членов попечительского совета университета и преподавателей покинул зал. Им вслед из распахнутых дверей катились мощные раскаты гимна африканцев «Нкоси сикелеле Африка» — «Боже, спаси Африку!». Южноафриканская студенческая организация (САСО) призвала «племенные» университеты начать кампанию солидарности со студентами Турфлоопа. Форт-Хейр, Нгойе, Уэствиль, Бельвиль, африканское отделение Натальского университета готовились к забастовке.

Первого июня занятий не было: студенты захватили учебные корпуса и начали сидячие забастовки. Требования были едины — ликвидация позорной системы просвещения для банту, восстановление Тиро и его товарищей. Полицейские с собаками окружили университеты, изолировав забастовщиков от внешнего мира. В ход пошли дубинки и гранаты со слезоточивым газом. По указанию министра юстиции, полиции и тюрем «зачинщиков» исключили из учебных заведений, а ряд активистов САСО отправили под домашний арест. Но движение за ликвидацию дискриминационной системы образования перекинулось на белые университеты...

В Кейптауне зима скупа на ясные дни. В преддверии затяжных дождей в пятницу, второго июня, едва пробил полуденный час, сотни чиновников, клерков, рабочих наводнили центр города, торопясь завершить последние покупки на уик-энд.

Центр Кейптауна — несколько пересекающихся под прямым углом улиц, неподалеку от Эддерли-стрит, в том месте, где высится кафедральный собор Святого Георга. Сама же Эддерли-стрит, главная городская магистраль, протянулась через весь город, беря начало у крутого берега залива и оканчиваясь парком у подножия Столовой горы. В лучах полуденного солнца, освещавшего зеленые пятна садов и виноградников на склонах, Столовая гора напоминала чудовищную гигантскую плаху, поросшую мхом.

Внимание занятых своими делами горожан поначалу не привлекли группы молодых людей на ступенях собора.

Светловолосая девушка протянула руку коренастому бородатому юноше в очках, стоявшему в окружении студентов.

— Ну как, Поль, можно начинать?

— Начальство пожаловало, значит, можно, — он лукаво подмигнул. И уже серьезно добавил: — Сейчас начнем, а ты, Лаура, на всякий случай держись поближе к дверям собора...

Студенты все прибывали, и вскоре над кварталом повис ровный гул голосов. Постепенно прохожие стали обращать внимание на необычное сборище молодых людей. Толпа любопытных быстро росла. Реакция их, когда они узнавали, что студенты вздумали протестовать против действий властей, решивших поставить на место «зарвавшихся кафров», была отнюдь неодинаковой. Большинство выражало негодование обнаглевшими «комми», затеявшими беспорядки в центре города. Но были и такие, кто с теплой грустью смотрел на молодежь.

Сухопарый седой старик, пробираясь сквозь толпу, возмущенно бормотал:

— И это будущий цвет нации, подумать только, цвет нации!

— Этих проклятых англичан давно пора поставить на место. Все наши беды только от них, — зло рявкнул в ответ белобрысый африканер лет сорока.

Неожиданно с Эддерли-стрит, со стороны здания парламента, перекрывая уличный шум, донесся вой сирен. Через минуту три полицейских грузовика перекрыли Уэйл-стрит там, где она вливалась в Эддерли-стрит, и посыпавшиеся с машин полицейские полукругом выстроились против здания собора. Среди студентов произошло замешательство. В этот момент вперед выступил тот самый бородач с мегафоном в руках.

— Друзья, — начал он, — мы собрались здесь сегодня, чтобы выразить возмущение...

Едва он произнес первые слова, как от цепи полицейских, молча наблюдавших за молодежью, отделился лейтенант и быстрым шагом подошел к оратору:

— Пользоваться мегафоном запрещено. В противном случае будете привлечены за нарушение общественного порядка.

После нескольких минут препирательств молодой человек махнул рукой и вновь поднес ко рту мегафон. В ту же секунду лейтенант обернулся к цепи полицейских. Прозвучала негромкая команда, и те, отстегивая дубинки, бросились к собору. Белые студенты еще теснее сгрудились на ступеньках кафедральной лестницы.

Они еще не верили, что здесь, в самом центре Кейптауна, в нескольких шагах от парламента, полицейские осмелятся учинить расправу. Песочные мундиры врезались в толпу, на демонстрантов обрушились дубинки. Раздались крики девушек, толпа дрогнула и начала отступать к дверям собора.

От сильного удара по голове у Поля Брауна слетели очки. Едва он нагнулся за ними, как полицейский «оседлал» его, продолжая молотить дубинкой. Поль нащупал очки, но в ту же секунду тяжелый ботинок с силой опустился ему на руку, раздавив стекло. Поль упал, и его поволокли к полицейской машине...

...Студент-медик Роберт Муррей, пытаясь укрыться, бросился к задней двери собора. Погнавшийся за ним полицейский ударил его дубинкой по затылку. Студент рухнул. Из толпы зевак неслось торжествующее «Слаан хом!», «Слаан хом!» — «Бейих!».

...За Эдвардом Тиланусом, пытавшимся найти убежище в соборе, бросились сразу несколько агентов в штатском. Внутри уже орудовали полицейские, гонявшиеся между скамьями за увертывающимися от дубинок студентами. Настоятель, тщетно взывая к христианским чувствам блюстителей порядка, беспомощно воздевал руки вверх. Один из агентов схватил Тилануса за волосы и потащил к выходу, другой принялся пинать его ногами...

Позже, на суде, член парламента от Умбило Джоффри Олдфилд показал:

«Полицейские держали в руках длинные резиновые дубинки. Я видел, как они били студентов — юношей и девушек — по головам и плечам. От боли и ужаса многие кричали. В нескольких местах группы по четверо-пятеро полицейских избивали студентов, уже лежавших на земле. Я видел молодых людей в штатском, тащивших ребят и девушек за волосы прямо по ступеням кафедрального собора. Но я ни разу не заметил, чтобы кто-либо из демонстрантов пытался оказать сопротивление полицейским или агентам в штатском, которые помогали им».

Во вторник, шестого июня, Уэйл-стрит снова напоминала бурлящий котел: здесь собралось около семи тысяч человек — не только студенты, но и служащие, рабочие, — чтобы выразить протест против действий полиции. На сей раз демонстранты были настроены по-иному. Когда полицейские врезались в толпу, молодые кейптаунцы стали самоотверженно отбиваться кулаками. На ступенях собора завязалось целое сражение. Впервые белые, столкнувшись с насилием против них самих, открыто проявили неповиновение блюстителям порядка. И лишь желтое облако слезоточивого газа, медленно расползавшееся над улицей, решило исход стычки.

Затем выступления произошли сразу в нескольких городах. В Иоганнесбурге на демонстрацию вышли студенты Витса (1 Витс — сокращенное название Витватерсрандского университета.). Главный вход в университет был забаррикадирован автомашинами. Тысячи молодых людей, заполнивших улицу перед кампусом, дружно скандировали: «Свобода!», «Свобода!» Полиции пришлось брать городок штурмом. В Дурбане более полутора тысяч африканских и белых студентов сожгли чучело ненавистного полицейского. Бойкотировали занятия студенты Претории, Грей-амстауна, многих других студенческих городков.

За неделю беспорядков полиция арестовала по всей стране около шестисот белых студентов. Большинству было предъявлено обвинение в нарушении общественного порядка. Но пятидесяти активистам грозило тюремное заключение за нарушение «закона о мятежных собраниях». Белое население роптало. Жестокость полиции вызвала возмущение даже среди обычно инертной массы обывателей. Родители студентов, различные ассоциации и общества требовали наказать виновных в бесчинствах полиции.

...Сессия парламента подходила к концу: оставалось лишь принять законопроект о создании совета государственной безопасности и поправку к закону о почтовом ведомстве, предоставляющую властям «в интересах безопасности» право подслушивать телефонные разговоры и перехватывать корреспонденцию. Выступать должен был сам премьер-министр Форстер, и журналисты гадали, обойдет ли он молчанием последние события, когда буквально у дверей парламента разыгрывались жестокие баталии между полицейскими и студентами.

Небольшая площадь перед особняком бывшей Колониальной ассамблеи, где ныне заседал парламент, обычно многолюдная, сейчас выглядела пустынной. Только лимузины со столичными номерами у дома правительства и вдоль соседних улиц напоминали о том, что сессия продолжается. Вокруг парламента расхаживали агенты особого отдела, внимательно ощупывая глазами редких прохожих, направлявшихся в ботанический сад.

В квадратном зале заседаний собирались депутаты. Большинство, представлявшие правящую Националистическую партию, располагались в удобных зеленых кожаных креслах по левую сторону, меньшинство — по правую. Отзвенел негромкий звонок, и в дверях появился Форстер. Маленького роста, плотный, переваливаясь с ноги на ногу, словно пингвин, он медленно проследовал к своему месту. Тяжелый взгляд голубых глаз из-под насупленных бровей придавал его лицу выражение вечно не высыпающегося и брюзгливого человека.

Спикер палаты открыл заседание и предоставил слово премьер-министру. Форстер встал, достал массивные роговые очки и, заглядывая в бумаги, начал говорить глухим монотонным голосом:

— ...У меня нет сомнений, что нынешние беспорядки спровоцированы агентами международного коммунизма и нашими врагами, которые хотели бы опозорить нашу страну. И мы будем каленым железом выжигать крамолу. Отступники, которые требуют равенства рас, не заслуживают снисхождения. Я был бы разочарован, если бы полиция действовала иначе. Проявлять либерализм — значит поощрять терроризм. Этому не быть!

Зал взорвался аплодисментами.

Между тем столкновения студентов с полицией продолжались во многих городах. И все чаще на помощь молодежи приходили служащие и рабочие. И июня вновь напомнили о себе студенты Витса. Площадь у городской ратуши Иоганнесбурга давно не видала такого. В этот день десять тысяч горожан присоединились к студентам, чтобы выразить протест против расистских законов. Десятки транспарантов и плакатов требовали: «Долой апартеид!» Для разгона демонстрантов были брошены конная полиция и отряды по борьбе с беспорядками. Стоны и крики раненых заглушало ржание обезумевших лошадей.

Абрахам Тиро оглянулся на скрипнувшую дверь класса. Из полумрака коридора в нее заглядывала коротко стриженная голова Мдлаки.

— Это я, Абрахам. Нужно срочно поговорить. Жду тебя в канцелярии.

Тиро молча кивнул, прикрыл за товарищем дверь и повернулся к классу. Ребята сидели присмиревшие, все как один. Теснясь по пять-шесть человек за небольшими столами, они терпеливо ждали, чем же закончится история бурского охотника Херманоса Потгитера, вероломно вторгшегося во владения племени макапан.

Непокорный из Турфлоопа

За немногие месяцы, что Тиро находился в Соуэто, он сразу почувствовал неуловимую на первый взгляд разницу между детьми вельда и их сверстниками в этом крупнейшем африканском гетто Иоганнесбурга. Нищета, вечное недоедание, страх перед грядущим днем, перед полицейскими облавами, — словом, все, что выпало на долю восемнадцати миллионов африканцев по всей стране, — были спрессованы здесь, в Соуэто, в жгучую трагедию безысходности.

Их сверстники в затерянных среди бескрайних просторов вельда краалях — Тиро знал это на собственном опыте — жили ничуть не лучше, даже хуже. И все-таки в них теплилась надежда со временем податься на заработки в город, на шахты, зажить — нет, конечно, не богато, — но так, чтобы хоть есть досыта. Некоторые даже — как когда-то и сам Тиро — мечтали получить образование, выбиться в люди. А в Соуэто была похоронена всякая надежда.

Абрахам вспомнил свою нелегкую дорогу к знаниям. Часами просиживал он на земляном полу в единственном классе, где одновременно занимались ученики разного возраста. Это была его, Онкгопотсе Рамотхиби Абрахама Тиро, первая школа. Но потом и ее закрыли: белые баас сочли, что школа в этой богом забытой деревушке Динокана близ Зееруста в Западном Трансваале вообще ни к чему.

Чтобы продолжать учебу, нужны были деньги, и Абрахам устроился на марганцевый рудник в двухстах километрах от Зееруста. Работал посудомоем, мальчиком на побегушках. Заработка едва хватало, чтобы «не протянуть ноги», и все же он ухитрился отложить необходимую сумму. Спустя четыре года Тиро наконец поступил в среднюю школу в Мафекинге. Там ему повезло: способного юношу приметили, и после окончания школы Абрахам, один из немногих, удостоился стипендии из попечительского фонда алмазного мультимиллионера Гарри Оппенгеймера. Так он попал в Турфлооп. Турфлооп...

Нерадостные воспоминания прервал чей-то робкий голос:

— Что же было дальше, учитель?

— Так вот, ребята. Племя макапан устроило засаду и убило Херманоса Потгитера, осмелившегося охотиться на слонов в их стране. Это было в 1854 году. Его брат, Питер, решил отомстить. Походом руководил девятнадцатилетний Пауль Крюгер. Четыреста буров с двумя пушками заперли вооруженных копьями макапан в огромной пещере на крутом склоне каменного ущелья...

Раздался пронзительный звонок.

— О том, что было дальше, я расскажу вам завтра, — пообещал Тиро.

Он собрал свой портфель и отправился в канцелярию, где его ждал Мдлака. «Что произошло? Почему такая спешка?» — с неясной тревогой думал Абрахам.

Окончание следует

И. Крутов

Ключевые слова: Нельсон Мандела, апартеид
ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ