Их-Тамир ждет весну

01 мая 1978 года, 00:00

Их-Тамир ждет весну

Когда летишь над пастбищами Монголии, внизу видны небольшие кольца на ровной земле. И не сразу приходит в голову догадка, что это следы юрт, оставшиеся после долгих стоянок. В юртах жили и живут овцеводы: отара у Монголии не маленькая — почти 15 миллионов голов. Получается, что, хоть и косвенным образом, овцы вписали в ландшафт рисунки — кольца.

Под красным обручем «Тоно»

...Горы назывались Хангай, а по окраске и повадкам были тигровыми. Коричневые полосы отсыревших долин, над ними — рыжие осыпи, по хребтам и отрогам — белые снежники. Когда при перемене курса земля вставала из-под крыла и казалась ближе, тигровые бока щетинились голыми пряменькими лиственницами, седым ворсом берез, кудреватой мелочью кустарника. По всем повадкам — тигровые горы. Взъерошенные их хребты вытянулись у белого озера. Голубые наледи над ключами горбили его белую кошму. Тихо дремал у аэродрома курортный городок — промежуточный пункт нашего полета. На песочке стыли водные велосипеды, лодки, сквозь снег пробивался салатными ростками заборчик...

Цэцэрлэг ждал пурги. В комитете Ара-Хангайского аймака нас встретил Намджав, секретарь горкома ревсомола. Озабоченный, он прислушивался к ударам ветра по стеклам дома, потом, увлеченный разговором, казалось, забывал о прогнозе, но вставал, звонил по телефону, выходил и возвращался.

Дымок смолистой травки, курившейся в резном сосуде, отдавал полынной горечью...

— Знаете, как бы хорошо, если пурга только на неделю, — сказал Намджав. — Потом тепло придет, кумыса попьете.

Он повернул голову к стеклу, в которое порыв швырнул горсть песку.

— Не нравится мне ветер, от вершин дует. Высокий ветер.

Сейчас, в безлунном раннем вечере, тигровые тела хребтов распластались под верховиком, он кружил поземку в долинах, срывал лавины, сбивал в плотный наст подтаявший снег, прогонял сон пастухов и председателей сельхозобъединений, тревожил телефонные провода.

Под напором ветра створки окна распахнулись внутрь, и ночь запустила в комнату горсть снежной пыли.

...«Газик» устремился к отвесной стене, что замыкала просторную долину. У незамерзающего родника под плакучим обледенелым деревом стянулись узлом тропинки, утонувшие в сыром тяжелом снегу. Женщина — в ярчайшем васильковом дэли, с бидонами ключевой воды на прямом коромысле — остановилась и проводила нас глазами.

Цэцэрлэг лежал позади, видный в долине целиком, и глаза уже находили в его улицах знакомые ориентиры — гостиница, музей, больница, школа, розовые, охряные заборы юртовых кварталов. Вчера под Улан-Батором на степном перекрестке, у домика дорожной службы остановился перед нами грузовик. Водитель побежал отметить путевой лист, затем обошел машину, напоследок подтягивая канаты, поджимая брезент на поклаже. Сквозь стекла кабины виднелись лица женщины и детишек. По подмерзшему асфальту грузовик ринулся к развилке. Брезент в последний раз колыхнулся лениво и на ходу обрел обтекаемую форму ракеты. Теперь стало ясно, что крепко притороченное сверху ярко-красное деревянное кольцо — это «тоно» юрты.

Когда сидишь в окружении мягких и теплых войлочных стен, не раз поднимешь глаза к отверстию в куполе юрты. Туда уходит труба печи — простенькой «буржуйки» в юрте скотовода или изысканной, просвечивающей багровыми сполохами в прорезях — в парадной юрте госхоза. Смысл этого древнего очага высок — давать свет и тепло, собирать лицом друг к другу хозяев и путников, малых и старых, согревать пищу и напиток дружбы — чай...

Взваленный на грузовик «тоно» — крашенный кармином березовый круг диаметром метра полтора — означал, что семейство арата двинулось всем чином в обычный путь на весенние пастбища. Через десяток-другой километров в укромной, уже зазеленевшей долине остановятся они, сгрузят войлочные кошмы, решетки — «ханы», пучки тонких и прочных ивовых опор — «уни». И станет на место дверная коробка с полотном двери, изрезанным четким, прямоугольным узором, крашенная в красное или просто цвета крепкого старого дерева. Петли из верблюжьей кожи захлестнут, скрепят воедино хитроумно продуманную систему решеток, опор, сероватых штук войлока и, конечно, «тоно». Печь с трубой займет свое место под обручем, котел с чеканным рисунком или алюминиевый тазик будет водружен на очаг, хозяйка юрты начнет колдовать над чаем, душистым и сытным.

...Дорога забежала за ширму горы, и ущелье приняло нас в свой мир. Рыжий грунт дороги пропорол белоснежные простыни снегов; крутые осыпи с шорохом сбрасывали набухшие сугробы. Росла впереди огромная каменная черепаха. Зелено-бурая, она не уступала грузностью форм настоящей, только оказалась с двухэтажный дом. Мелькнула на ее боку белая вязь «соёмбо» — пожелания счастья; дорога прыгнула еще выше, кажется, к самому урезу облаков над Цагаан-Даваа — Белым Перевалом. И вот мы летим вниз — к тихой-тихой долине, полной талой воды, покоя и жизни. Умолк мотор, ничто не мешает слышать сквозь посвист скорости мощный птичий грай. У дальнего края долины голубеет, синеет, золотится ширь воды. Там реют черные «галочки» и белеют на воде десятки лебединых семейств.

Табун разномастных, длинногривых и крутобоких лошадок, склонивших головы к проталинам, тихо бредет рядом. Только черногривый вожак всполошился — куснул пегую с белой спиной и розовым носом жеребую кобылу, отгоняя от дороги. Спустились со снежных склонов тяжелые на вид яки. Они выгребают, выкусывают травинки — пожухлые, пропитанные влагой.

Товарищ Минжур, председатель сельхозобъединения «Светлый путь», встретил нас довольно сурово. Показалось даже, что он нас гонит — так решителен был его тихий голос, так сдержанно поздоровался он с приехавшими. Все объяснилось скоро : председатель беспокоился. Прогноз получили два часа назад: к вечеру пурга повернет в долину Тамира. Звонил в Цэцэрлэг, хотел предупредить нас, но поздно. Действительно, эти дни — середина апреля — здесь самые снежные и коварные.

В парадной юрте пробыли недолго.

За чредой тополей, голых, светящихся кремовой корой, голубел Их-Тамир — Прозрачный Та-мир. Лед на нем бугрился, отсвечивал молоком; непонятным образом прибрежные болотные пятна переходили в густую бирюзу и вдруг разливались сливочной пенкой.

...Юрты связаны в подковку навесами загонов. Под навесами теснятся теплые спинки молодняка. Ягнята, кудрявые и лобастые, так и лезут ухватить за палец или за полу мягкими губами. Коняга с накинутой на шею веревочной уздой, пара добрых палевых псов.

Это и есть «суур» — животноводческое звено. Живут здесь три семьи — стоят четыре юрты. Самая маленькая — подсобная, вроде амбара. Остальные — просторные, жилые.

Тихо подошла молодая хозяйка Мишиггаваа; отерев о полу, протянула шершавую ладошку. Длинное ласковое приветствие, тихий голос, внимательно распахнутые глаза.

В юрте шелковистыми пологами завешены лежанки. Между ними в простенках — сундучки, зеркало над резным некрашеным комодом с фарфоровыми фигурками добродушного льва, снежного барса, пузатого божка, курильница с душистой травкой.

Мишиггаваа вынимает из сундучка длинное узкое полотнище, синее и легкое — «хадак». На вытянутых руках подносит в знак уважения и пожелания счастья гостям. Старуха, мать хозяина, обмывает блестящий котел, ставит на очаг — конечно, будет чай.

Старуха достала завернутый в потертую шкурку керамический кувшинчик. Нарядная пиала с вереницей верблюдов и коней на опоясывающей чеканной серебряной ленте наполнена прозрачной арз — молочной водкой. Не успеешь оглянуться, опять долито до краев.

В беседе то и дело мелькают уже знакомые слова: «цас», «салхи», «бурхэк» — снег, ветер, пасмурно... О чем же еще может идти разговор, когда жизнь здесь так связана с природой. В этом сууре, как и по всей долине Их-Тамира, в разгаре окот. В хозяйстве двести пятьдесят овцематок, заботами заполнены и день и ночь. К Мишиггаваа — чабану-наставнику — приезжают из соседних звеньев ученики.

Старшая между тем закончила священнодействовать над котлом, напоследок доливает в чай густое желтое ячье молоко. На тарелочках уже возникли россыпи и пирамиды неведомых яств. Сыр похож на безе; тающее во рту тонкое кружево — «урюм», оказывается, сделано из сливок ячьего молока; печенье — рассыпчатое, солоноватое — опять-таки производное муки и творога.

Председатель Минжур достает розовую, редкой работы коралловую бутылочку. Его пояснения к выпуклому рисунку на ее боках — ветка цветущей вишни, фигурка барса — ненадолго оттягивают испытание: хозяева ждут, как пройдет чихание. Тончайшей лопаточкой, вделанной в пробку, извлекает порцию летучего неведомого зелья. Строго следуя указаниям председателя, вдыхаю. Семь чихов подряд — ко всеобщему удовольствию. А голова становится удивительно ясной, словно разом выдуло из нее гул степного ветра, перепад давления на перевале, усталость от километров нелегкой дороги.

Как-то неудобно расспрашивать хозяев о простейших и уже привычных здесь вещах. Но и Мишиггаваа и Минжур высыпают факты щедро:

— Есть в сомоне химчистка и обувное ателье, кино и клуб, мастерская традиционной мебели. Да, без малого пять тысяч гектаров земли; из них тысяча под земледелием: огороды, зерновые... Но не все чабаны пока хотят заниматься землей. Специально выделенные бригады сажают для общих нужд овощи; осенью раздаем в счет оплаты.

Чабаны, конечно, держат детей при себе — до школьного возраста. Когда ребята подрастут, на учебные месяцы отправят их в начальные школы: они есть во всех четырех худонах — бригадных центрах. Потом — в сомон, центр сельхозобъедине-ния. Сейчас в школе около тысячи детей, почти половина обеспечена местами в интернате, строят помещение еще на двести сорок мест. А как же иначе? В нашем сомоне двести матерей получают доплату за детей — так положено у нас, когда родилось больше четырех ребятишек. А вообще-то семей с шестью-восемью детьми тоже немало. Словом, из пяти тысяч населения более трех тысяч — молодежь.

Каждый суур держит и свой скот — до полусотни овец, кто хочет — коров, яков. И конечно, пользуется пастбищами и кормами. Многие хозяйства занимаются переработкой молока на сыр, обрат, пахту, масло.

...Дым рванулся внутрь, гукнул ветер в трубе. Старшая хозяйка потянула кожаный ремешок — задернула шкуркой-пологом половину «тоно». Светлые звезды мигнули в проеме.

Прискакал дежурный из правления. Старуха тихо выслушивает его и отворачивается: дочка рожает, зять и сын ждут под окнами роддома; передают, что все нормально, но, говорят, придется еще подождать.

Эти семьи — молодые, в одной двое детей, в другой — второй вот-вот появится. Когда прибудет мать из роддома — тронутся к пастбищу, километров за двадцать отсюда. Двинутся на грузовике разобранные юрты, еловые колья загонов, утварь и посуда...

Минжур глянул на часы.

— Извините, к восьми буран будет здесь, задержит на неделю, если не шутит. Этот период у нас аварийный; самолеты не летают, да и через перевал вас тогда не пустим. А нам завтра подвозить корма, окот в разгаре...

Петушился дымок над макушкой юрты, горьковатый запах кизяка стелился над Их-Тами-ром. Луна — морда снежного барса, продравшего войлок ночи, — терзала руно облаков над хребтами...

В отрогах Гималаев вьючная овца переносит мешочки с солью. Сырые ветры шотландских плоскогорий забросили на спины овец семена трав и напрочь испортили руно.

Овца — животное универсальное

Англичане, завзятые овцеводы Европы, подсчитали, что на протяжении всей истории цивилизации сохранялось удивительное соотношение: на «иждивении» одной овцы с древности и до наших дней было в среднем три человека.

Что за зверь такой овца?

За ней закрепилось в языках народов множество разнородных эпитетов: покорная и упрямая, кроткая и глупая, безответная и прожорливая. Пословица «паршивая овца все стадо портит» — в разных, но мало отличающихся вариациях — вошла в речевой обиход далеко не одного языка. А в старые времена в Англии даже был закон, по которому кража овцы каралась смертной казнью...

Есть места где волокно животного происхождения — шерсть — замещено растительными видами: хлопком, льном, волокнами пальмы, пандануса, кактуса, агавы. Но таких мест удивительно мало. Более привычно, что в мех, кожу и шерсть человека одевают коза и корова, лошадь и олень, лама и верблюд... А в этом длинном списке овца — первостепенный источник теплого, надежного, долговечного сырья и вкусного мяса — животное, пожалуй, первое и древнейшее.

Приручена овца человеком скорее всего около 12 тысяч лет назад; правда, некоторые изыскания отодвигают этот срок еще дальше. По крайней мере, кости именно двенадцатитысячелетней давности нашли археологи в Северном Ираке. Даже домашние собаки, судя по всему, на две тысячи лет «моложе»! Какова была численность первой отары — неизвестно, но сейчас в мире около миллиарда голов этих неприхотливых животных.

Великобритания — могучая овцеводческая держава — положила в XVIII веке начало товарному разведению овец. А затем высадила «блеющий десант» и в своих колониях Нового Света, Австралии, Южной Африки, Новой Зеландии.

Британские острова до сих пор славятся разнообразием овечьих пород. Скажем, только в Уэльсе, внутри валлийской горной породы (с шерстью средней длины и густоты, вкусным мясом), приспособившейся к круглогодичным карабканьям по вересковым пустошам — «мурам», — различаются более двух десятков ветвей, и каждая носит имя какой-то долины, горы.

Совсем уж на валлийцев непохожа, хотя тоже неприхотлива, каракульская овца среднеазиатских пустынь. От нее получают и мясо, и жир, и шерсть. Но в основном разводят из-за шкурок двух-трехдневиых ягнят.

Вообще-то овца — животное универсальное. Лишь считанные породы имеют узкую специализацию, например, сардинская молочная. Ее, говорят, держат только для сыроделия.

«Послушна, как овца» — поговорка эта точно отражает характер животного. Какова бы ни была отара — от нескольких десятков до многих тысяч голов, — управиться с ней сможет один пастух с собакой... Бытует мнение, что превращению дикого пса в овчарку — пастушескую собаку, помощника и друга человека, немало способствовала... овечка. Одинокому пастуху с отарой, а прежде всего с хищниками, было бы не совладать.

Но овечка еще и прожорлива, она довольно эгоистично заявляет природе и человеку о своих вкусах. На протяжении многовековой истории своего господства кроткому существу удавалось настолько нарушить экологический баланс в некоторых районах, что мертвая зона уничтоженной растительности захватывала богатейшие ареалы животноводства. И тогда чахли оазисы, лишенные защитного кольца связанных травами барханов. Пески одолевали города...

В других местах, при осмысленном руководстве со стороны пастуха, овечка, перегоняемая с одного пастбища на другое, становилась действительно кроткой. И овцы были сыты, и травы не иссякали — успевали восстанавливаться. А есть прибрежные районы в северных странах, где эти животные умудряются питаться даже выброшенными прибоем морскими водорослями.

За овцой замечены были и такие способности: удобрять землю, переносить семена трав, вспахивать острыми копытцами легкие почвы. На тяжелых почвах в зонах, где чередуются морозы и таяние, копыта животных, идущих цепочками вдоль склонов и выедающих при этом дотла любимые растения, необузданно вышивали твердые тропки, навечно опоясавшие холмы и хребты, подобно гипсометрическим линиям на топографических планах. Так, на склонах предальпийских зон Кавказа, Шотландии и Кашмира на протяжении веков овцы совместно с солнцем и морозом выступали дизайнерами пейзажа.

...В русском языке — «овца», «овен», в английском — «ewe», во французском, когда речь идет об овечьей породе — «race ovine». Эти слова — родные братья латинского «ovis» и санскритского «avika». Единородство их говорит само за себя. То же и с ягненком, агнцем: в разные языки он пришел опять-таки через латынь: «agnus». Одно из французских названий овцы самым буквальным образом извлечено из прямой функции животного — давать шерсть: «bete a laine» — «шерстяная скотинка». А сколько географических названий стали нарицательными и вошли в международный лексикон именно потому, что связаны с производством шерсти определенного качества и шерстяных изделий определенного фасона! Особенно славятся «шерстонимами» Уэльс и Шотландия.

Городок Реглан увековечился в названии плотной кофты со вшитыми от плеча рукавами. Кардиган дал имя вязаному, на пуговицах, жакету. При слове «чевиот», или «шевиот», вряд ли кто вспомнит о горной гряде в Шотландии, зато каждому придет на ум костюмная ткань.

Прозрачные воды шотландской речки Твид «повинны» в производстве домотканых клетчатых тканей из узловатой, неровной нити. «Твиды» вырабатываются и до сих пор во многих долинах Уэльса и Ольстера, Корнуолла и Шотландии. И хотя волна практичной сегодняшней моды разнесла эту ткань и ее промышленное производство по разным странам, за ней сохранилось название прозрачной речки Твид.

Или перенесемся в Среднюю Азию давних времен, в оазис Каракуль в Бухаре. Впрочем, при чем здесь оазис? Каждому ведь известно, что «каракуль» — это... каракуль.

Рассказ об овечьей этимологии мог бы стать бесконечным, но вернемся непосредственно к нашим баранам.

Индейцы отавало в Эквадоре — овцеводы, прядильщики, ткачи — разводят овец с XVI века.

Конкурс чемпионов

Дело было прошлым летом, в начале июля.

Домбайские склоны гляделись в окошки киоска, озаренные ледники запускали блики на полки газетно-журнального царства.

Черкешенка с насурьмленными бровями ловко орудовала веретеном, отщипывала пряди, они свободно протекали меж ее пальцев и неведомым образом обращались в туго скрученную, но пышную нить. Не забывая о своей основной работе, черкешенка часто откладывала веретено, и тогда оно лениво перекатывалось по радуге свежих журналов — центральных и местных, кубинских и венгерских, польских и болгарских, монгольских и немецких.

Красавица горянка царила над ними: успевала продавать открытки и прессу, значки и схемы домбайских маршрутов. Пряжа между тем волшебным образом пухла под ее пальцами, ловившими волокна, казалось, с самых вершин, где чистейшая кудель облаков путалась вокруг мрачных пиков, отслаивалась от сбившегося, морщинистого руна ледника.

— Мо-хэйр? — четко прозвучал вопрос.

— Ма-ахер (Мохер — первоначально шерсть ангорской козы, но в обиходе этот термин теперь переносят на пушистую шерсть вообще, чаще всего на овечью. — Прим. авт.), — протяжно ответила горянка.

— Продается? — настойчиво вопрошала стриженная под седого мальчика дама в тяжелых башмаках и альпийском анораке.

— Нет. Буду носки вязать.

— Продается? — вновь твердила дама. А юноша переводчик с пышной прической «афро» послушно переводил.

— Носки брату свяжу. Он проводник, гид.

— Гид! Домбай-мохэйр хорош: чистый, без нейлона. Лучше шотландского, — хвалила дама. — И горы выше. И летом есть снег. И так мало людей.

Девушка в киоске и на этот раз согласилась:

— Ясно, лучше. А то почему же столько народу ездит в наши горы?!

Надо сказать, в эти дни к северокавказским склонам стремились не только альпинисты. Столица автономной области Черкесск принимала чемпионов-стригалей стран СЭВ.

Как ни пойдешь — напрямую ли, по старинным станичным улицам, где роняли плоды жердели и черешни, где капала чернильными кляксами на тротуар тута, или вдоль плавной центральной магистрали, — безошибочные ориентиры выводили под стены известного на все Ставрополье мотодрома. Ориентирами были щиты с рогатой бараньей мордой, а ближе к мотодрому — негородской запах отары и блеянье, побивавшие бензиновое дыханье и гул автобусов с эмблемами и флажками стран-участниц.

В густой стене чинар и тополей солнце прожигало дыры, накаляло амфитеатр трибун. Лишь обращенная спиной к солнцу длинная узкая эстрада с нумерованными дверками долго хранила прохладу.

Все дни соревнований раньше других зрителей являлся дед-горец. В развесистой золотистой папахе, в черкеске, в галошах на тонких мягких сапогах, он, прямой и статный, зачем-то опирался на плечо смиренного подростка. Усадив деда на почетный чемпионский — первый — ряд, парнишка вытягивал из-за пазухи джинсовой куртки фотоаппарат, экспонометр и вливался в толпу киношников и фоторепортеров.

Накануне было торжественное открытие Первого международного конкурса стригалей овец стран — членов СЭВ. По площади Ленина прошли чемпионы-стригали из Болгарии, Венгрии, ГДР, Монголии, Польши, Советского Союза, Чехословакии. Накануне были речи, цветы, музыка. Надежды. Сегодня — рабочий день. С высочайшими нормами, с беспристрастным жюри, с горячей и знающей публикой, с кавказским солнцем.

Озноб бил дюжего «стригача»-болгарина: у него что-то не ладилось с машинкой. Безмятежен любимец публики Рышард Хрущицки из Польши. Он в полной готовности — до начала состязаний успевает надписать открытки, а заодно выпросить адрес у горской девушки в розово-серебристом длинном платье. Рышарду 19 лет, стрижет четыре года. Через несколько часов он, бледный, в помятом комбинезоне, закончил стричь свой десяток овец первым в смене и с напряжением ждал результатов ближайшего соперника — солидного силача Симоника из ЧССР.

В отрогах Гималаев вьючная овца переносит мешочки с солью. Сырые ветры шотландских плоскогорий забросили на спины овец семена трав и напрочь испортили руно.

Светлобородый парень — Руди Майбаум из ГДР — работает ровно и спокойно, у него и овца кажется послушной. Ловко приспособив ее на скамейке, Руди с первого движения привлекает внимание зрителей изяществом, уверенной силой. А уж разворачивает целехонькое руно (1 По стригальским правилам руно снимается именно целиком, словно единая шкура: нижний слой руна, жиропот, служит в этом случае подобием основы.) — золотисто-снежное, тяжелое — с такой грацией, словно труд стригаля ему вроде забавы. Хотя по нормам всех стран работа эта первой степени тяжести!..

«Шафшереры» — стригали из ГДР — берут высокой техникой. Они стригали и только стригали, разъезжающие весь сезон стрижки по округу Галле. А сезон длится круглый год.

...Мне показалось, что болгары проигрывали вроде бы понарошку — столько силы оставалось в руках, когда очередной боец сходил с ринга! Надо сказать, они не только стригали. Их работа охватывает полный цикл — племенной подбор отары, прием новорожденных, уход за молодняком и матками, раздача кормов, стрижка, дойка, изготовление сыров.

К тому же болгары будут хозяевами второго конкурса стригалей стран СЭВ в 1979 году.

Трудно сказать, что важнее — привлекать новичков к тяжелому и благородному труду овцевода или поддерживать в нем потомственные тенденции. Но когда венгерская команда — Иштван Палко, Эрно Пирошка, Иштван Пирошка, Янош Пирошка — высылала на ринг своего бойца, остальные готовы были жестами и мимикой помочь ему в любую минуту. Увы, нельзя — каждый сам должен управиться и с десятком овец, и с техникой в те считанные минуты, что отводились по конкурсу. Янош Пирошка — их наставник и чемпион ВНР среди стригалей в 1977 году. Он стрижет всю свою жизнь. Ему 55 лет. И нужно было видеть, с каким уважением смотрел на него дед в золотистой папахе. И как трогательно пытались они объясниться — мадьяр из венгерской степи-пушты и северокавказский горец — после трудного конкурса Яноша. В своей смене он занял пятое место. Но получил приз за воспитание молодых стригалей.

Сорок один национальный чемпион приехал в Карачаево-Черкесию: восемь женщин и тридцать три мужчины. И оказалось: сколько стригалей — столько методов стрижки, обращения с овцой. Большинство стригут правой рукой, есть такие, что работают левой, обеими руками. Один прокладывает «первую борозду», починает руно, с затылка овцы, другой, опрокинув животное на круп, проводит машинкой по груди, меж передних ног, словно расстегивает жаркую шубу.

Когда Генрык Банащук, поляк, готовил свою машинку, прямо из чемпионского ряда хлынули к нему, окружили мастера те, кто был свободен от стрижки. На обширной ладони разложил он заточенные ножи и без переводчика, как волшебник волшебникам, объяснил ювелирные тонкости своей заточки. Знатоки с прищуром разглядывали отблески лезвий, на ноготь, на волосок пробовали их секущую силу.

Деловитые девчонки в серых комбинезонах ловко сворачивали откинутые стригалем руна. Тщательно сметали все, до единой шерстинки, от каждой овцы в свой нумерованный мешок и бежали с ним в лабораторию, где ждал судья по качеству. Его словно не касался шум трибун и ликование победителей. Блестящие чашки весов, разновески мерцали в тени навеса. Неторопливый арбитр растягивал очередное руно на сетчатом столе, нежно перебирал его, отмечал прорывы, откладывал в чашки клочья, тихо переговаривался с помощниками, которые заносили в таблицы непонятные значки. Руно снова исчезало в помеченном шифром мешке. А из поддона под сеткой стола вытряхивали в аптекарские весы «подстрижку», «сечку», «перестригу» — то, что пришлось снимать стригалю повторным заходом и за что вычитали у него минусовые баллы из заветных ста очков.

Стрижет Янош Пирошка.

Голенькая овца к тому времени попадала на осмотр к ветеринару — порезы, ссадины, незаметные непосвященному, тоже уносили баллы и служили мерой гуманности стрижки, культуры работы с животным. И даже если в конкурсном пылу стригаль, вроде бы простительно ошибаясь, подталкивал стриженую овцу в дверку, где ждали нестриженые, неумолимая коллегия сбрасывала одно очко. Красота работы, бережность в обращении с животным и с руном, напротив, давали мастеру прибавку — до десяти очков на каждую овцу.

...Градусники, казалось, слышимо потрескивали от жары.

Послеполуденное марево копило влагу к вечерним тяжким ливням. Пропеченные за день автобусы отвозили чемпионов в гостиницу. По дороге жаркий дух состязаний закипал в «Икарусах», потом переливался в коридор гостиницы, на разморенные улицы города.

Победила команда СССР. И в личном первенстве тоже лидировали наши мастера. У каждого из них свой путь к пьедесталу почета, у каждого свои награды. Но не было ни одного, кто, кроме призов и медалей, не увез бы еще и опыт — свой, укрепленный горячим накалом Конкурса Чемпионов, и новый, подхваченный у друзей-соперников...

Монголы — почти все — оказались из Селенгинского аймака. Область эту вполне можно назвать «золотым пастбищем» Монголии. Команду наградили на конкурсе специальным призом — за активное привлечение к стригальскому мастерству специалистов-овцеводов. Они действительно специалисты, но в то же время очень молоды — от 18 до 25 лет, все ревсомольцы, все профессионалы.

Девочки-монголки, нагруженные призами и грамотами, серьезно улыбались в объективы. И поскорей отворачивались, записывали адреса наших девушек-стригалей. Нелегкий день труда, казалось, не уставил следов на их смуглых лицах, на крепких руках. Самая сдержанная из монголок, будущий ветеринар, студентка Отгонгаваа, совсем засмущалась. Именно о ней сказал стригаль-болгарин, что она обладает «брильянтной» техникой.

Для монгольских участников северокавказские овцы крупноваты, в Монголии распространены породы мелкорослые. И девушки и ребята — овцеводы комплексные. И чабаны и стригали.

— И хээргач и хэнчин? — переспросила я. И вдруг поняла, что сами собой вырвались у меня эти монгольские слова, услышанные много месяцев назад в теплой юрте Мишитгаваа, когда бешеный ветер с Хангая сотрясал войлочные стены...

Фото А. Полиса

М. Кондратьева, наш. спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: овцы
Просмотров: 6687