Цветок тайги

01 мая 1978 года, 00:00

Цветок тайги

Зину Улле, привыкшую трудиться в таежной тиши, премия Ленинского комсомола застала врасплох. Она буквально сбежала из Сыктывкара — от бесконечных поздравлений и расспросов. Лишь после долгих поисков я разыскал Улле в Ленинграде.

— Зина, за что конкретно вам дали премию?

— Считаю — зазря! Я еще ничего не успела сделать...

— Но в постановлении записано: «За цикл исследований по флоре Северо-Востока европейской части СССР».

— Цикл, исследования, слова-то какие все громкие... Так, сбор данных.

Что-то мешало нам разговаривать. Вскоре понял что. По лестнице то и дело поднимались солидные бородатые профессора. Завидев их, Зина вскакивала и краснела. Разве можно было беседовать на виду у всех в знаменитом БИНе, Ботаническом институте, перед мраморной доской, напоминавшей, что здесь многие годы проработал сам академик В. Л. Комаров, бывший президент Академии наук СССР!

— Может быть, уйдем отсюда? — предложил я.

Зина живо вскочила с дивана. Мы вместе шагнули в библиотечную тишину. На- секунду я задержался около шкафа с тридцатитомной «Флорой СССР», составленной ботаниками комаровского БИНа, — настоящей лоцией зеленого океана.

— Вот здесь, — шепнула Зина, — описано 18 тысяч видов растений. А профессор Николай Александрович Миняев и я открыли еще два. Всего два, — подчеркнула она.

Я снял с полки четырехтомник «Флора Северо-Востока европейской части СССР» — одну из выдающихся работ современной советской ботаники. На обложке тома рядом с именами виднейших ученых стояла и фамилия З. Г. Улле.

— Александр Иннокентьевич Толмачев, Николай Александрович Миняев, Павел Михайлович Добряков — вот о ком действительно нужно писать...

— Родители мои — медики: отец — хирург, мать — окулист. И я мечтала пойти по стопам матери...

Могу представить Зину, лечащую глаза, могу вообразить ее музыкантом — ведь она окончила музыкальную школу. Не могу, к примеру, механиком или металлургом. Не получается!

Зина Улле увидела свет на псковской земле, недалеко от древнего Изборска, близ пушкинских мест: Михайловского, Тригорского. Прямо за окном ее дома, среди густых лесов, зеленых полей, чистых рек высился Печорский монастырь — стены его так органично вписываются в ландшафт, что и сам он казался творением природы.

Окончив школу, Улле подала документы в мединститут. И казалось, для нее, медалистки, препятствий возникнуть тут не могло. Но на ее пути в медицину встала медкомиссия. У девушки сильная близорукость. Не помня себя, забрала документы и так же механически по совету своей тети отнесла их туда, где, как уверяли, «занимаются почти медициной», на биофак Ленинградского университета. Так она ступила на тропу, которая привела ее в мир растений. Хотя могла вывести куда-нибудь еще — мало ли специальностей на том же факультете?

Все решила встреча с профессором А. И. Толмачевым. Слушая его лекции, великолепные, искрометные, убеждающие, студенты как бы ощущали на зубах пыль пройденных им троп — по Таймыру и Сахалину, по Камчатке и Таджикистану, Канаде, Индии, Гане. Он свободно обращался с географией и самой историей: бывший президент Академии наук A. П. Карпинский приходился Толмачеву родным дедом, а сам он являет собой живое воплощение преемственности науки — цепь времен от него тянется к B. Л. Комарову, К. А. Тимирязеву...

— Это он привлек меня в ботанику, — почему-то шепотом говорит Зина. Мне кажется, Зина побаивается его и до сих пор. Нужно было видеть ее глаза, когда она спрашивала: «Вы пойдете к самому Толмачеву?»

Отдавая должное большому ученому, я все же осмелюсь предположить, что настоящим ботаником ее сделал не он. Толмачев увлек Зину этой наукой — заслуга огромная. Но тянуться за ним она не могла, уж больно он был недосягаем, а она скромна. На кафедре был другой человек, ее непосредственный руководитель, будущий соавтор открытия — профессор Николай Александрович Миняев. (Их имена теперь навеки рядом — в названиях описанных ими видов растений.)

— Когда мне трудно, просто невыносимо, бросаю все и приезжаю к Николаю Александровичу, — призналась Улле. — Вы не представляете, какой это человек...

Мне говорили на кафедре, что Зина с ним внутренне очень схожа — такая же упорная, чурающаяся внешнего блеска труженица. И еще добавляли: жаль, что вы никогда не увидите Павла Михайловича Добрякова. Сама не замечая, именно с него Улле делает свою жизнь.

— Известный путешественник, ученый?

— Даже не кандидат. Был очень требователен к себе, тянул с защитой. — «Так же, как Зина», — подумал я. — Экзамены сдавал, зная, что безнадежно болен. «Ох, жить охота», — говорил он по-вологодски, нажимая на «о»... А на кафедре он распоряжался нашей основой основ — гербарием. И теперь в день его смерти люди приходят привести в порядок гербарии — поработать в память о Добрякове.

Сотрудница кафедры Галина Постовалова на мгновение примолкает:

— Он прожил тяжелую и светлую жизнь. Был председателем колхоза... Ботаника стала его поздней, но сильной любовью. Лет семь назад он прошел весь Северо-Восток до Урала, его леса, вышел из тайги не человек — тень. Но какой собрал научный материал!

Так нащупывались истоки, от которых «пошла есть» ботаник Зина Улле.

Профессор А. И. Толмачев предложил ей тему диплома: «Западные пределы Некоторых восточных (сибирских) элементов флоры Северо-Востока европейской части СССР». В те годы этот регион был еще «белым пятном» на карте зеленого океана. На востоке от него много сделала школа томского профессора П. И. Крылова, на западе хорошо поработали скандинавские ученые. А здесь, в Архангельской области и Коми АССР, перед ботаниками была еще целина. То есть общую картину распределения видов растений они, разумеется, представляли неплохо, но Толмачев поставил перед коллегами — сотрудниками и студентами — другой вопрос: почему? Почему на западе региона растительность беднее, чем на востоке? Отчего на восток от Выборга из хвойных нас сопровождают сосна и ель, в бассейне Онеги к ним присоединяется лиственница, в северном течении Двины — пихта, недалеко от Вычегды — кедр, и только на востоке региона у нас полный комплект сибирских хвойных пород?

Задача эта была сложности исключительной, и именно это привлекало Зину Улле. Только выяснив, почему та же лиственница или пихта не сумела распространиться- дальше на запад, можно было представить жизнь растительности региона во времени и пространстве.

Из университета Зина вышла с широким, глобальным видением ботанических проблем. Вместе с тем она научилась не «витать над проблемой». Профессор А. И. Толмачев влюбил ее в тот самый Северо-Восток, где нужны были такие, как она, упорные люди. И хотя судьба исследователя увела ее на время в- иные края, в Заполярье, Улле оставалась в сфере интересов Толмачева. Вот почему она в конце концов оказалась в Сыктывкаре.

Герб Сыктывкара — медведь в берлоге. Точнее, это герб старого Усть-Сысольска, переименованного в Сыктывкар. Но глухих медвежьих углов в тайге становится все меньше: города, промышленность наступают по всему Северо-Востоку, осваивается богатый край, который до революции называли «подстоличной Сибирью». И ботаникам приходится спешить: ведь объект их изучения — природные ландшафты, а не вторичный, антропогенный пейзаж.

— Вот планируют переброску на юг вод северных рек: Вычегды, Печоры, — говорит Зина. — Будут залиты большие территории. Для растительности это беда.

— Только не подумайте, что мы, ботаники, зовем людей обратно в пещеры! — вмешивается Ариадна Николаевна Лащенкова, участник руководимой Улле экспедиции. — Нет, пусть жизнь идет своим чередом, только не путем, так сказать, тотального уничтожения природы. Ведь лес не только древесина, он также и история Земли, и ее здоровье.

— Знали б вы, какие на Севере места замечательные... — тихо вставляет Улле.

...Впервые эти края Зина увидела лет десять назад. Совсем еще «зеленой» прилетела она в Архангельск вместе с Тамарой. Отсюда путь их лежал в Пинегу, в Карпогоры, куда должны были приехать А. И. Толмачев, П. М. Добряков и Маша Соколова.

Полторы сотни километров от Карпогор Зина и Тамара прошли, как говорится, не чуя под собой ног. Зину поразило буйство северной природы: роскошные луга, цветущая княженика — ягода с ароматом ананаса; растения здесь словно спешили все наверстать за считанные недели! Впервые увидела она. розовую черемуху. Решила, что сделала открытие, даже объявила об этом Толмачеву. Но Александр Иннокентьевич окатил ее холодной водой. «Видите ли, — заметил он сдержанно, — варьирование окраски обычное явление в семействе розоцветных».

Но не ботаникой единой жив человек. На Севере Зину очаровали люди: душевные, гостеприимные, широкие. В любой избе сразу накрывают стол, ставят самовар, заводят разговоры, словно родных повстречали. И Зина ела, пила, обжигаясь очень горячим в этих краях чаем, слушала беседы, которые заводил Толмачев, училась — ведь ей предстояло жить и работать в этих краях, с такими же людьми, а они ей нравились.

Автономная республика Коми — это полноводные реки, густые леса, занимающие две трети территории, и всего одна железная дорога Воркута — Котлас. Короче говоря, «зеленое море тайги», а в нем острова — поселения, небольшие города. Возле столицы Коми, Сыктывкара, глаз радуют луга, .но они, увы, малоурожайны, да и корм их трава дает неважный.

А между тем этот регион как бы авангард растениеводства на нашем европейском Севере: за ним, у Архангельска и Нарьян-Мара, начинается тундра. Испокон веков сельскохозяйственные растения были верными помощниками русских людей, заселявших эти суровые места. Там, где селились крестьяне, неизменно появлялись делянки овса, огороды, небольшие луга и пасущиеся на них коровы. И если лет двести назад подобные зеленые островки не забирались севернее Иркутска, то в прошлом веке они шагнули за Якутск, а в начале нынешнего добрались по Колыме чуть ли не до Полярного круга.

Конечно, все это. были редкие и робкие попытки, оазисы среди суровой природы. Только в годы Советской власти, когда промышленность стала утверждаться в высоких широтах, ученые (и прежде всего академик Н. И. Вавилов) поставили задачу «осеверения земледелия». Опираясь на работы опытной станции в Хибинах, они доказали, что «растениеводство возможно всюду, где светит солнце»; ранние хлеба могут вызревать вплоть до Полярного круга, трава расти даже на берегах Ледовитого океана, а для овощей в теплицах вообще нет никаких пределов. И практика подтвердила эти прогнозы. Так, ячмень и овес дают зеленую массу даже в бухте Тикси.

Однако все это лишь отдельные успехи. Наступление сельского хозяйства на Севере идет, как говорится, с переменным успехом. Долина реки Воркуты с ее небольшими участками поймы давала мало кормов. Пытались сеять овес на силос, но постоянно терпели неудачи. Хозяйства перешли на травы — семена завозили из разных районов страны и даже из-за рубежа. Снова неудача! Кое-кто стал поговаривать, что сельское хозяйство в этих краях вообще невозможно.

Иначе думает Исмаил Саддыкович Хантимер, сотрудник Института биологии Коми филиала АН СССР, в котором работает Зина Улле. Промышленному Северу нужно развитое животноводство. А это значит — в тундре следует создать луга. Но суровые условия этих краев могут выдержать лишь травы местного происхождения — отобранные природой и улучшенные путем селекции человеком.

А. И. Толмачев, которого И. С. Хантимер называет «учредителем работ», приехал в эти края лет двадцать назад. Вместе с Хантимером он разработал план «наступления на тундру» — создание многолетних травостоев лугового типа, для чего в двух совхозах комбината Воркутауголь — в «Центральном» (тундра) и в «Горняке» (лесотундра) — приступили к разработке приемов улучшения пойменных лугов. Оба хозяйства, расположенные в разных климатических зонах, на расстоянии ста километров друг от друга, охватывали как бы всю сумму условий. При этом лесотундра должна была стать тем плацдармом, где наиболее холодоустойчивые местные травы давали бы семена для «залужения» тундры — создания там лугов.

Остановка была за малым: ботаники не открыли еще в природе этих нужных им чудо-трав. Толмачев верил — должны найти!

В беседе со мной профессор А. И. Толмачев обронил такую фразу: «Улле попала в полосу, где полезное сочеталось с интересным. В ее работе воплотилась и ботаническая полноценность, и практическая направленность».

Признаться, вначале я не понял: какое это имело отношение к теме ее будущей диссертации «Бобовые Коми АССР».

— Бобовые — весьма перспективное семейство растений, — нехотя пояснила мне Зина. — И фасоль, и клевер, и горох давно уже «сделали карьеру». Мне предложили в институте изучить других членов этого семейства.

Разговаривая с ней, я понял: она очень не любит потребительского подхода к природе, вопросов, чем может быть полезен тот или иной вид растений. Разве каждый из них не интересен сам по себе? Вид — мерило богатства зеленого покрова земли. Чем больше видов, тем устойчивей растительность против любых неблагоприятных изменений среды.

В Усть-Цильме на Печоре Улле находит лядвенец из семейства бобовых. Что ж, растение как растение, невзрачное, желтые цветы его описал еще великий Линней, правда, в общих чертах. Вот только у Улле лядвенец был иной — весь какой-то голый и листочки мясистые.

Лядвенец ее заинтересовал. Стала она искать, его и в других местах, на Двине. Нашла, только двинские лядвенцы весьма отличались от своих печорских собратьев — были они какие-то мохнато-опушенные. Обратила внимание и на то, что ее лядвенцы растут на разных почвах.

Кончилась пора экспедиций, начались работы с гербарием, поездки в Ленинград к профессору Н. А. Миняеву, изучение в лаборатории летних находок. Однажды профессор сказал: «Посмотрите внимательней материал. Мне кажется, там разное». Два новых вида? Это еще следовало доказать. И здесь проявилось трудолюбие и упорство Зины, ее высокий профессионализм — какой-нибудь малозаметный признак, например двугубость чашечки цветка, мог решить вопрос в ту или другую сторону.

Однако предположение профессора подтвердилось. Оба вида оказались родственными, происходящими, по-видимому, от одного древнего предка, популяции которого разделил некогда ледник. Они долго существовали в изоляции, в различных условиях и дали начало новым видам лядвенца.

О будущем своего детища оба ботаника высказываются скупо: мол, что можно сказать о судьбе новорожденных? Но лядвенцы других видов с успехом применяют в сельском хозяйстве Канады. И виды, открытые Миняевым и Улле, недавно высеяли в суровых условиях Воркуты, на селекционных участках совхоза «Центральный». Есть надежда, что дикорастущий лядвенец со временем станет культурным и, как считает Улле, «сможет быть использован в травосеянии и как исходный материал для селекции».

Достижения достижениям рознь. Вот корабль приближается к неведомому материку и вахтенный восклицает: «Земля!» И все всем ясно. В науке вообще, в ботанике в частности, все куда сложнее.

«Охотник за растениями осматривается по сторонам острым взглядом, внимательно вглядывается в каждый листок и цветок, бродит по холмам и долинам, карабкается на крутые утесы, переходит вброд топкие болота и быстрые реки, прокладывает себе путь сквозь колючий кустарник... спит под открытым небом, терпит голод и жажду, рискует подвергнуться нападению диких зверей... Но почему, спросите вы... Одних влечет любовь к ботанике. Другим нравится путешествовать».

Это о ботаниках написал Майн Рид. А что движет нашими охотниками за растениями?

На этот вопрос Зина Улле ответила не сразу. Объяснила: есть в плане института такая тема: формирование лесных, биогеоценозов. Так вот, она занимается тем ее разделом, который включает изучение коренных, то есть не тронутых человеком, первичных, девственных лесов, и в особенности тамошних трав.

Тема, служба — неужели все так обыденно? Но тогда ведь можно не спешить — девственный лес никуда не денется, не уйдет.

— Да вы что? — испугалась Улле. — Вокруг геологи так и рыщут! Промышленность подбирается, наступает. Опоздаем на какой-то десяток лет, и от леса может остаться лишь одно воспоминание. А пока места, где я работаю, безлюдные — это Ухтинский район Коми АССР, с северо-запада на юго-восток его пересекает Тиманский кряж. Я не видела там ни клевера, ни сорняков — верных спутников человека, которые следуют за крестьянином, как за всадником подорожник. Ведь многие виды в этих местах находятся, как говорится, на пределе — лиственница, например, не распространилась дальше на запад, многим видам оказалось не под силу перевалить через Урал. Край этот нужно тщательно изучить, а потом создать заповедный ландшафт на Среднем Тимане, там очень нужен природный парк. Вот зачем мы работаем там уже несколько лет и не окончим своих дел вплоть до 80-го года.

Листаю полевой дневник Тиманского геоботанического отряда. Командир — Зина Улле, члены отряда — Ариадна Николаевна Лащенкова (за ее спиной тридцать шесть лет работы в Коми), Тамара Плиева, Валя Лопатина, Саша Попов. Начат дневник 20 апреля 1977 года. Скупые записи: «20.6. Вылетели из Сыктывкара в Ухту. Кядва обмелела. Заросли «бетула хумилис» (вид березы. — А. X.) подлесок можжевельника...

28.6. С утра перекладка. Тамара фиксировала растения на склоне над лагерем. С обеда заготовляли дрова. День простоял без дождя. 30.6. Полкилометра севернее устья Изъель. Ручей высох до островка. Масса хариуса погибла, когда ушла вода... Видели в русле ручья медвежьи следы, довольно свежие... 2.7. Закладка и перекладка...»

Скупые строки дневника, а за ними скрывается многое. И болтанка в самолете Сыктывкар — Ухта, и полет оттуда на Ми-8 с 800 килограммами груза, который дальше пришлось тащить, как говорится, на горбу. И то, как милиционер в Ухте разоружил Сашу — забрал у него ружье («И отлично, — прокомментировала Зина, — а то Саша нам бы там всех медведей распугал»), и как везли с собой собаку одного из участников отряда, и как потом бухгалтер не желал оплатить ее перелет.

Зина и Тамара вспоминали больше светлое и смешное. Белую, всю в зонтичных поляну. Заросли очень низких берез, сквозь которые приходилось продираться с таким трудом, что эту березу окрестили «бетула стервозус». И как в гербарную сетку Зины ударила молния. И только вскользь, со смехом, они упоминали о том, что шли по медвежьим тропам, то и дело замечая свежие следы зверей, а то и чуя их дыхание.

Послушать их, так жили они в условиях почти санаторных.

Я спросил Ариадну Николаевну: а что такое «закладка», «перекладка» и как вообще собирается гербарий? Выкопал растение, ответила она, его, еще свежее, нужно сразу очистить от земли и в гербарную сетку. Нельзя сказать, что этой работе способствуют комары, но главный враг «охотника за растениями» все-таки дождь. Ботаник заворачивает каждую свою находку в газетную бумагу — приходится тащить с собой целые мешки газет. При перекладке газеты сушат на солнце, а если идет дождь, то держа в руках у костра. Уходишь в маршрут чуть свет и беспокоишься: а что, если дождь намочит листы? Ложишься далеко за полночь. И весь день чаще всего занят тем, что карабкаешься по кручам, пробираешься через болото, орудуя одновременно копалкой и тесаком. Здесь нужна мужская сила плюс женская аккуратность.

В науке нет «царских троп». Когда отряд Улле приехал на Тиман, ботаники имели лишь скудный список растений, произрастающих по берегам реки. Им пришлось буквально обшарить всю окрестность: холмы, заросли, болота... Но зато результат: описано несколько сот видов растений Среднего Тимана.

Лежат в гербариях «трофеи» Тиманского геоботанического отряда. А на карте флоры Северо-Востока заштриховано еще одно «белое пятно».

Александр Харьковский, наш спец. корр.

Просмотров: 5230