Кочевой человек Михаил Криванков

Кочевой человек Михаил Криванков

Фото автора

Однажды в Салехардском аэропорту я познакомился с молодым зоотехником Михаилом Криванковым. Он и две девушки — работницы Красного чума — летели к оленеводам на вертолете, отправлявшемся за детьми: их нужно было доставить в интернат к началу учебного года.

Кончится ягель в этой долине, и надо перекочевывать на новое место.

Я много путешествовал по земле, что лежит между низовьем Оби и Байдарацкой губой, по всему Ямало-Ненецкому национальному округу. Жил у охотников и рыбаков на южном берегу Карского моря, объездил с фольклорной экспедицией окрестности поселка Аксарки на Оби, кочевал с оленеводами... И все-таки, когда Михаил предложил мне лететь с ними, я, не раздумывая, согласился.

Говорят, тундру надо увидеть раз, чтобы потом тосковать по ней всю жизнь...

Под нами проплывала ржавая земля со сверкающими стеклышками озер и змейками речек. Горы величественно нарастали, постепенно закрывая все пространство, ограниченное иллюминатором. И вот мы летим среди седых вершин приполярного Урала, по долине реки.

— Это Лонгот-Юган, — говорит Михаил, — сейчас невинный ручеек, а весной разольется — ширь! И бурлит как настоящая горная река. Здесь я чуть не утонул. Нарты перевернулись, — стараясь перекричать гул вертолета, рассказывает зоотехник. — Свалился в воду, и меня понесло. Хорошо, кусты подвернулись. Ухватился за ветки и выбрался...

Интересно сложилась судьба Михаила Криванкова. Несколько лет назад он, учась в Тюменском сельскохозяйственном институте, проходил практику на Ямальской опытной станции. Поработав в тундре, понял, что жизни своей без нее не представляет. Так что на распределении сомнений не было. За три года работы он основательно объездил Заполярье — от Салехарда до Полярного Урала. Носит в тундре малицу или парку (там это самая надежная одежда), ест сырое мясо и считает, что оленина, которую подают в ресторане, жалкая пародия на жаркое, приготовленное в чуме. Словом, стал вполне кочевым человеком...

Вершины гор проплывали совсем близко от иллюминаторов. Отчетливо были видны черные россыпи щебня, белые от ягеля склоны и торчащие среди них останцы с рыжими пятнами лишайников.

И вдруг совершенно неожиданно у самого ручья возникли два конуса...

Возле чумов стоят люди. Ждут. Здесь не идут навстречу гостям. Такова традиция.

Потом уже была встреча и пожатие рук. Выгрузка почты и продуктов. Прощание родителей со школьниками, и наше расставание с одной из девушек, которая улетала в другое стадо.

Пастухи пригнали стадо. Прежде чем тронуться в дорогу, надо отделить быков, годных для упряжки.

Вертолет легко оторвался от земли и скрылся за перевалом. Молодые олени, авки, что лишились матерей и жили при чуме, пугливо обнюхивали вновь прибывших. Собаки, потеряв к нам всякий интерес, занялись своими делами. Нас пригласили в чум, где на столе дымились миски с только что сваренной олениной.

В чуме жили три брата Чупровы. Три пастуха-коми. Отец их когда-то тоже пас оленей, но сейчас он на пенсии, получил квартиру и живет в Салехарде. Старшие братья — Евдоким и Леонид — женаты, кочуют вместе с семьями. Афанасию, младшему, всего семнадцать, он скоро пойдет служить в армию.

Их дом всегда в пути. Что делать? Ягель за лето прирастает всего на пять-семь миллиметров, а сколько его съедят три тысячи оленей? Много, очень много... Вот и приходится часто менять пастбища. В дороге вся жизнь. В дороге играются свадьбы, рождаются дети, умирают, а порой и гибнут люди.

— Знаешь, сколько я здесь кочую? Семнадцать лет! С шестнадцати начал. Каждый год летом на Полярном Урале, зимой в верховьях Полуя. За год около восьмисот километров проходим... На этом пути каждый камень, каждый кустик знаю. Как-то сюда топографы приезжали, карту делали. Много тех названий, что мы дали, на карту легло... — Евдоким вдруг улыбнулся, что-то вспомнив. — Забавная, однако, история вышла. Поссорился я как-то с братьями. Вечером, значит, поругались, утром помирились. Ссориться нам в общем-то нельзя, ведь одно стадо пасем. А место в шутку «Военным» назвали. Вроде как война между нами получилась. Оно после и на карте появилось. Так и напечатали: «Военное. Чум-место». Считай, что нашу жизнь можно по карте прочитать и уж менять ее на другую никак нельзя...

Евдоким говорил. Женщины готовили постели. Чум просторный, со стены опустили пологи, и для каждой семьи готова своя спальня. От железной печки пышет жаром. Как нужны тепло и уют пастуху после тяжелой работы...

Утром Михаил перебирал медикаменты в своем ящике.

Дети всегда рады переезду: они залезают в свои нарты-кибитки, оборудованные специально для них, — и в путь!

— Знаешь, как называется это место? «Чум — место смерти». В старину, рассказывают, здесь от сибирской язвы и люди погибли, и все стадо вымерло. Теперь по весне мы делаем оленям прививку, и про эту болезнь уже мало кто помнит... А сейчас начнется представление, — засмеялся Михаил, — успевай снимай.

Огромная, окруженная горами долина, где сгрудились олени, действительно похожа на арену. Нет только зрителей. Разве что собаки? Они сидели по краям «арены» на возвышениях и следили за происходящим. Смотрели со снисходительностью, с некоторой ленцой — мол, и скучно и надоело в который раз глядеть, да что поделаешь? Но это безразличие кажущееся. На самом деле собаки работали. Стоило какому-нибудь оленю сделать попытку убежать, пересечь невидимую границу, как ближайшая собака с лаем бросалась на него. Олень поворачивал обратно.

На «арене» все идет строго по программе: оленьи гонки по замкнутому кругу, бросок тынзяна-аркана, борьба с пойманным животным, а там за прозаическую работу принимается зоотехник.

Гонки устраиваются потому, что среди бегущих оленей легко обнаружить больного: у него и бег слабее, и прыгучесть хуже. Опытный глаз пастуха всегда отметит это. Случалось, что больного оленя замечали сразу три пастуха, и три тынзяна ложились на рога животного.

Целый день Михаил лечил оленей, поил их рыбьим жиром и лекарством, делал уколы, обрабатывал раны, а к вечеру легкая нарта увезла его в соседнее стадо. Там ему предстояла точно такая же работа...

На другой день с утра у всех приподнятое настроение: сегодня предстоит каслать — перекочевывать на новое место. Ребятишки залезли в свои нарты-кибитки, оборудованные специально для них, и распевают песни. Собаки радостно взвизгивают. Женщины складывают на нарты вещи, разбирают чум. Мужчины заняты с оленями. Стадо пригнали еще рано утром. Олени лежат в долине, а перед ними стоят три пастуха. В своих малицах они похожи на трех богатырей с хореями вместо копий.

Потом была суматоха, олений бег, бег пастухов с хореями. И вот стадо разделено на две части: в одной быки, годные для упряжки, в другой молодые олени и важенки. Быков запрягли, и по тундре двинулась длинная вереница нарт. Двинулась на восток, в сторону равнины, потому что на Полярном Урале скоро выпадет снег. Здесь его скапливается много, и оленям трудно добывать корм.

Мы шли часа четыре. Перевалили через небольшой увал и оказались в новой долине, где олени будут пастись день, а потом предстоит каслать дальше.

Ребятишки учатся мастерству взрослых пастухов: метанию тынзяна.

Не прошло и получаса, как мы остановились, а на новом месте уже стоял чум, из трубы вился дымок, в чугуне варилась оленина, кипел чай...

Михаил возвратился поздно вечером и привез новость: через две недели будет свадьба, женится молодой пастух из соседней бригады.

— Понимаешь, — говорит Михаил, — невеста кочует с другим стадом, так что они находятся друг от друга километрах в пятидесяти. Вот уж действительно для любви расстояние нипочем... Согласись, есть в жизни этих людей что-то сильное, основательное. В Салехарде я скучаю, мне всегда не хватает общения с оленеводами...

На следующее утро мы с Михаилом вышли в путь. Чтобы попасть в Салехард, нам предстояло сначала протопать километров тридцать до железной дороги. Мы поднимались на горные склоны, спускались в долины, долго шагали по пружинящей тундре. Михаил шел размашисто и споро, как человек, привыкший к трудным дорогам.

А. Пашук

Ключевые слова: тундра
ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ