Побег из форта Кашиас

01 марта 1978 года, 00:00

Фото автора

Помню, давали в тот день рис. Я пытался есть и не мог. Снова и снова продумывал то, что должно произойти через несколько минут...

...Мы беседуем с Антонио Терезо у него дома. Он живет под Лиссабоном на окраине поселка Сан-Жоан-де-Тожал. Сидим за столом в маленькой кухне. Жена Антонио — Глория наливает кофе, потом присаживается рядом и, подперев ладонями щеки, тоже внимательно слушает мужа. Чашечка в огрубевших руках Антонио кажется совсем невесомой и хрупкой. Чего только не переделали на своем веку эти руки! Антонио работал с детства. Сначала водоносом у рабочих — мостильщиков дорог. Потом учеником каменщика. Впрочем, не учеником, а мальчиком на побегушках. Был батраком-поденщиком на виноградниках у латифундиста. Подростком в Лиссабоне нанимался мыть машины, работал стрелочником и кондуктором в трамвайном парке, выучился водить машину, стал шофером автобуса. В компартии с пятидесятых годов. Вскоре после вступления за участие в забастовке был арестован и отправлен в форт Кашиас под Лиссабоном. После суда получил два года и три месяца заключения. Сравнительно мягкий приговор объяснялся тем, что Антонио только недавно стал коммунистом, и фашисты решили, что имеют дело с этакой «заблудшей овцой», темным парнем, которого еще не поздно «исправить».

Началась жизнь в тюрьме: строгий режим от подъема до отбоя, карцер за малейшую провинность, редкие свидания с женой, долгие ожидания писем.

Глория выходит в соседнюю комнату, копается в громадном семейном комоде и приносит пачку открыток, которые Антонио посылал ей из Кашиаса: скупые строчки с синими круглыми штампами тюремной цензуры, тщательно замазанными словами, которые казались бдительным стражам подозрительными.

Однажды она получила странную открытку. Где она?.. Глория роется в пачке, находит ее и протягивает мне:

«Кашиас, 10 августа 1960 года.

Глория, любимая моя! Я раньше не слушался тебя, а теперь вижу, что ты была права. Хватит с нас! Мы с тобой еще молоды и можем начать жизнь сначала. Я уже попросил, чтобы меня перевели в камеру для тех, кто согласен работать. Если не разрешат, буду очень жалеть. Не горюй, дорогая! Не беспокойся обо мне, я чувствую себя хорошо, мне ничего не нужно. Передавай приветы друзьям. Обнимает тебя и целует твой любящий муж

Антонио Терезо».

— Я очень удивилась, когда получила эту открытку, — говорит Глория. — Никогда я не осуждала Антонио за «политику», не просила у него, чтобы он перестал ею заниматься... И вдруг такая перемена.

Глория не знала тогда, что эта открытка была частью продуманного плана. За несколько недель до этого у Терезо был разговор с Жозе Магро, членом ЦК партии, который тоже отбывал срок в Кашиасе. Жозе Магро так рассказывал мне об этом:

— Мы решили организовать побег из Кашиаса, и для этого кому-то из наших товарищей предстояло сыграть роль «рашадо». Так назывались заключенные, которые в отличие от стойких антифашистов соглашались служить в тюрьме уборщиками, поварами, плотниками. В обмен на это они получали сравнительно свободный режим передвижения внутри тюрьмы и некоторые другие поблажки от администрации. Почему выбрали Антонио? Он был среди нас самым молодым, еще не успел «скомпрометировать» себя в глазах ПИДЕ. Никто бы не поверил, если бы я или кто-либо еще из руководства партии вдруг согласился стать «рашадо». Поэтому я и решил поговорить с Антонио. Это было во время утренней прогулки. Я подошел к нему, начал говорить шепотом, чтобы не слышали охранники. Терезо согласно кивал головой, а потом, когда до него дошел смысл моего предложения, возмутился и, конечно же, категорически отказался. «Стать «рашадо»? Ни в коем случае!.. Все, что угодно, только не это!»

Жозе Магро смеется, закуривает новую сигарету и продолжает:

— Мне долго пришлось убеждать Антонио. В конце концов он согласился. Но какой у него был несчастный вид!..

— Я решил начать превращение в «рашадо» за обедом, когда подошла моя очередь разносить еду, — вспоминает Терезо. — Один из заключенных — товарищ Матос — попросил добавки. Я принес ему миску и швырнул на стол. Матос удивился, ничего не сказал, начал есть, потом отставил.

«Чего ж ты не ешь?» — крикнул я.

Матос спокойно ответил:

«Не ем, потому что сыт».

«Ах, сыт? Так что же ты мне голову морочишь с добавкой?»

Все, кто был за столом, смотрели на меня вопросительно. А я продолжал кричать:

«Вы мне все надоели! Хватит с меня!»

Нужно было видеть изумление товарищей! Никто ведь, кроме Жозе, не знал о нашем плане. Чтобы все выглядело еще убедительнее, я повернулся, бросился к двери, заколотил в нее кулаками и закричал истерично:

«Надоело! Выпустите меня отсюда!»

Появился охранник, и я крикнул ему:

«Уберите меня отсюда! Я не хочу больше политики, мне все надоело!»

Охранник улыбнулся удовлетворенно и повел меня к начальнику блока. Тот говорит: «Пиши письмо директору тюрьмы, но не думаю, чтобы он тебя перевел в другую камеру. Ведь ты коммунист».

Письмо унесли, а мне велели ждать, пока просьба не будет рассмотрена. Именно тогда я и написал эту открытку Глории.

Убедить тюремное начальство оказалось непросто. Товарищи пытались отговорить меня:

«Терезо, ты же был прекрасным парнем».

А я в ответ рычал:

«Оставьте меня в покое, не хочу с вами говорить!»

Карташо, которого я знал со времени вступления в партию, пытался побеседовать со мной. Я выругал его последними словами, а душа болела, стыдно было смотреть ему в глаза. Одно только меня поддерживало все это время: сознание, что Жозе Магро знает все. Иногда украдкой, когда никто не видел, он поднимал сжатый кулак: знак нашего революционного приветствия. А на прогулке осторожно шептал через плечо, не оборачиваясь:

Фото автора

«Все отлично! Крепись! Дело идет на лад!»

Недели через три перевели меня все же к «рашадос». А в камерах были проведены подпольные совещания заключенных, на которых было решено бойкотировать «рашадос», в том числе и меня. За это время тюремщики стали доверять мне. Я демонстрировал подчеркнутое послушание перед охранниками, завел дружбу с другими «рашадос». Мне доверили сначала малярные работы, потом уход за свиньями, которых держал один из надсмотрщиков. Я мог уже довольно свободно ходить по тюрьме и присматривался, каким образом организовать побег. Но охранялась эта крепость тщательно. А время шло, поползли слухи, что скоро коммунистов переведут в другие места. Представь себе: если Жозе Магро увезут из Кашиаса, я останусь предателем в глазах товарищей. Через несколько месяцев меня бы выпустили «за примерное поведение», а там, на воле, товарищи были бы предупреждены, что я стал «рашадо»...

— Мне тоже было тяжело, — вспоминает Глория. — Приезжая по понедельникам на свидания с Антонио, я чувствовала отчуждение со стороны жен коммунистов. До того мы все вместе ожидали встречи с мужьями, беседовали, а тут все от меня отвернулись, перестали со мной разговаривать, и только взгляды бывших подруг выдавали презрение ко мне и моему мужу.

— Однажды ночью, — рассказывал потом Жозе Магро, закуривая очередную сигарету, — чувствую, кто-то толкает меня в бок. Открываю глаза: Терезо. «Не могу больше! — шепчет. — Не знаю, что будет дальше, говорят, вас скоро переводят. Так вот, Жозе, я хочу дать тебе клятву, что бы ни случилось, как бы дальше жизнь ни повернулась, я хочу, чтобы ты знал: партия для меня все. Веришь мне?»

«Верю, верю, — отвечаю я. — Не волнуйся, все будет хорошо». Он ушел, а мне было жалко этого парня, на плечи которого легла такая невыносимая тяжесть...

— Через несколько месяцев, — говорит Антонио, — директором тюрьмы был назначен инспектор ПИДЕ Гомес да Силва. Он встретил меня в тюремном дворе, заговорил, думая, что я охранник. Надо было видеть его изумление, когда он узнал, что я заключенный! В конце концов он велел мне помыть его машину. Я вымыл ее очень тщательно, этому типу понравилось:

«Следи за машиной внимательнее, можешь приходить ко мне в кабинет и докладывать, если что требуется для ремонта. Чтобы машина была всегда в порядке!»

Это было сказано в присутствии охранников и надзирателей, и они прониклись ко мне уважением: никто из них не имел права без доклада входить в кабинет директора!

Вскоре некоторые охранники стали даже просить меня:

«Сеньор Терезо, загляните к директору, есть у него кто-нибудь или он один?»

Теперь я совсем свободно ходил по тюрьме. Охрана меня не останавливала. А вот с побегом дело не двигалось. Передал Жозе Магро записку: мол, зря товарищи на меня понадеялись. Он ответил мне, что верит в меня, просит не прекращать поиски.

Шел месяц за месяцем. Однажды вызывает меня Гомес да Силеа.

«А не можешь ли ты починить эту колымагу? У нее что-то с мотором». И показывает в угол гаража, где стоял громадный черный «крайслер».

Я говорю:

«Попробую, сеньор директор». А у самого сердце так и прыгнуло в груди — это был бронированный автомобиль Салазара.

Подошел я к машине, открыл дверцу, прямо дрожу от волнения. Гляжу на толстостенные пуленепробиваемые стекла и думаю: «Вот оно! Наконец!» Мощный мотор, восемь цилиндров. Первым делом проверяю электропроводку, чтобы понять, почему машина не заводится. И вижу, что там установлена система охраны против угона. Если не знать секрета, не заведешь. Быстренько соединил что надо, машина завелась.

Сделал Силва круг по двору, выходит, сияет весь.

«В понедельник, — говорит, — устроим настоящую прогулку».

Я киваю, а сам сочиняю уже записку Жозе Магро: шанс редкостный.

После обеда передал ему записку и вскоре получаю ответ: операция назначается на понедельник. Выезд директор наметил на вторую половину дня. А побег — сразу же после завтрака...

Охрана уже знает, что «сеньор директор» собирается в понедельник испробовать машину Салазара и что Терезо должен ее обкатать. В субботу тюремный двор превращается в автодром — с утра до вечера я катаюсь на «крайслере» взад-вперед, пробую его мотор на разных режимах.

В оставшиеся две ночи я разработал весь план до мелочей.

Утром в понедельник выпустили заключенных после завтрака на прогулку. Я в это время вывожу машину из гаража. Прогулочный двор находился в другой части форта, от гаража к нему вел небольшой туннель. Подаю я машину задним ходом через туннель и уже почти на выезде чувствую, что заднее колесо заскочило в канаву для стока воды. Верчу руль туда-сюда, нажимаю на акселератор — машина буксует, и ни с места! На счастье, поблизости оказался какой-то «рашадо». Крикнули мы с ним на помощь охранника, поднатужились — машина весит четыре с половиной тонны! — и вытолкнули из канавы. Продолжаю подавать задом прямо в группу заключенных...

— Мы были готовы, — вспоминает Жозе Магро, — расположились по периметру прогулочного двора, делали вид, что играем в футбол тряпичным мячом. Кричим, суетимся. Видим, как показывается машина, как колесо соскальзывает в канаву, как Терезо с помощью «рашадо» и охранника вытаскивают «крайслер». Машина продолжает выползать задним ходом из туннеля, Терезо едет прямо на нас. «Уберите этого типа! — кричу я. — Он мешает нашей прогулке! Это запрещено!» Охранники в замешательстве. Терезо, конечно, нарушает правила: не имеет права въезжать в этот внутренний дворик. Но все знают, что сегодня он с Гомесом да Силва выезжает на прогулку. Мы кричим, Терезо продолжает ехать. Машина уже в кольце, я угрожающе кричу на Терезо, ругаюсь. Секунды, секунды... Вижу, что все товарищи, участвующие в операции, — Франсиско Мигель, Домингош Абрантеш, Илидио Эстевеш, Гильерме де Карвольо — заняли заранее обусловленные места — каждый против той дверцы, в которую должен броситься. И я кричу: «Гол!»

Бросаемся к «крайслеру», влетаем в него, валимся друг на друга и захлопываем дверцы. Стража еще не понимает, что происходит. А Терезо нажимает на акселератор, и машина рвет с места. Крики, проклятия, стоящий перед машиной стражник отскакивает в сторону из-под самых колес. Мы несемся через туннель к следующему тюремному плацу, откуда можно выехать наружу. Впереди ворота. Они закрыты!..

— Больше всего я боялся, — вспоминает Терезо, — что за воротами могут оказаться люди. Понедельник — день свиданий, и к десяти утра наши жены и дети ждут там, снаружи, окончания прогулки. Ждут, когда их пропустят на свидание.

Сирена оглушительно воет, раздаются выстрелы охраны. Я прибавляю газу и даже не чувствую удара. Четыре с половиной тонны делают свое дело: ворота, словно картонные, взлетают на воздух. Машина на маленькой площадке, впереди крутой поворот. Ее заносит, слышу крики, выстрелы, град пуль сечет по корпусу. Я прижимаю машину к глубокой обочине, чтобы уберечь шины. Случайное попадание пули в резину, и всему конец.

— А я вижу, — дополнял Жозе Магро, — что в спешке Антонио забыл до конца поднять стекло своей дверцы. Дотянуться до него на таком ходу невозможно. Машину бросает из стороны в сторону. Я холодею при мысли, что пуля влетит в эту щель...

— От ворот тюрьмы до автострады ведет узкая проселочная дорога. Метров триста всего. Я проскакиваю ее за несколько секунд. Выстрелы смолкают: нас уже не видно за деревьями. Вылетаю на автостраду и поворачиваю к Лиссабону. Скорость где-то около двухсот километров. Какая-то женщина на обочине показывает мне знаками на капот — весь перед машины: фары, бампер, облицовка капота — разбит. Я прибавляю газу и повторяю про себя маршрут. И еще одна мысль в голове: только бы охрана не сообщила в город! Если автостраду перекроют, нам не уйти. Все решает скорость, мы обгоняем грузовики, автобусы, легковые машины. Деревья сливаются в темную полосу. Наконец за лесистым холмом Монтсанто сворачиваю вправо под уклон. Первые кварталы города. Улица Улвито. Первая остановка. Здесь выходят двое. Дальше, дальше... Еще остановки. «Пассажиры», хлопнув меня по плечу, выпрыгивают и исчезают. А я подымаюсь по узкой улице Арко ду Карвальо, бросаю машину, выскакиваю, за углом беру такси, называю адрес в центре города. Там выхожу, расплачиваюсь, беру еще один таксомотор и еду на сей раз по адресу, который мне был сообщен перед побегом. За два квартала выхожу, расплачиваюсь и не спеша иду к подъезду. На звонок открывается дверь, меня принимают в свои объятия товарищи. Смотрю на часы. С момента, когда Жозе Магро крикнул «Гол!», прошло двадцать две минуты...

...А Глория в это время спешила на свидание к мужу. Она вышла из пригородного поезда, села в такси.

— В тюрьму едешь? — спросил водитель. — А там сегодня был побег. Удачный! Говорят, сбежало несколько коммунистов...

— Подъехали, я увидела взломанные ворота, цепи гвардейцев, окруживших форт. Ко мне подбежали другие женщины, приехавшие на свидание, жены коммунистов... Обнимают меня, успокаивают: «Все хорошо! Они бежали! И твой тоже!» А у меня только слезы льются.

Пошла я все-таки на проходную, говорю, что пришла на свидание к Антонио Терезо. На меня внимательно посмотрели, провели в комнату для свиданий и заперли там. Прошло два часа, потом появился надзиратель и говорит:

«Ваш муж бежал, такую глупость сделал: ему всего-то сидеть осталось месяца два. Теперь, если поймают, не выпустят до конца жизни...»

Меня допросили, убедились, что я ничего не знала о побеге. Обыскали, переворошили передачу, а потом отпустили.

Решили, что будут наблюдать за мной. Рано или поздно Антонио попытается сообщить о себе. Но партия приняла самые строгие меры. И как за мной ни ходили сыщики, ничего им добиться не удалось.

— А когда вы получили первую весточку от него? — спрашиваю я Глорию.

— Через полгода. Это была короткая записка, прошедшая через много рук. Но и до этого я уже знала, что Терезо в безопасности: по всему городу были наклеены плакаты с его фотографией, которую нашли при обыске у нас дома. На плакатах была надпись: «Разыскивается опасный преступник. Тому, кто сообщит о его местонахождении, будет выдана награда».

А увиделись мы с Антонио только через полтора года. Нас партия отправила в эмиграцию, И мы прожили за границей до революции 25 апреля...

А что с «крайслером»?

После революции он был отправлен на аукцион. Приобрел его известный коллекционер врач Жоао Ласерда, и теперь автомобиль можно видеть в музее маленького поселка Карамуло. Правда, на пояснительной табличке нет никакого упоминания о побеге из Кашиаса: доктор Ласерда не любит вспоминать об этом.

Он был близким другом Салазара, который ежегодно приезжал в поместье Ласерды отдохнуть от государственных забот, и конечно, доктору неприятно все, что связано с историей антифашистского Сопротивления.

В семьдесят четвертом году супруги вернулись на родину. Антонио снова работает в том же самом автопарке, откуда его взяли в пятьдесят девятом году агенты ПИДЕ. По принятым после революции законам, годы тюрьмы, подполья, эмиграции были зачтены ему в рабочий стаж.

— Ну а как ты живешь теперь? Каковы твои планы? Что собираешься делать в будущем? — спрашиваю я Терезо.

— Планы? Какие у меня могут быть планы, — улыбается он. — Мне к пятидесяти. Подполье дорого обошлось всем нам, коммунистам. Работа водителя автобуса очень тяжела, требует железного здоровья, и я чувствую, что скоро придется оставить ее. Чего я никогда не оставлю — это работы для партии. Каждый вечер приезжаю после работы в ЦК, выполняю там всевозможные поручения. Товарищи знают, что на Терезо можно положиться. Терезо не подведет. Образования у меня, конечно, маловато, скажем прямо. Не до учебы было. Но ведь партии нужны не только ученые люди, но и такие, как я: надежные рабочие руки. Скоро окончательно перейду на работу для партии. Хороший шофер товарищам очень нужен. Буду развозить нашу газету «Аванте», литературу, все, что понадобится.

Игорь Фесуненко

Лиссабон

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 3534