Луарский дол

01 февраля 1978 года, 00:00

 

России — Волга, в Польше — Висла, в Венгрии — Дунай, в Испании — Тахо. А во Франции? Есть ли там река, которая являлась бы символом национального духа, поэтической музой и средоточием истории?

Вопрос нелегкий. Вкусы французов крайне разнообразны, равно как и привязанности. Вспомним хотя бы горестное восклицание французского государственного деятеля: «Как можно управлять страной, в которой насчитывается шестьсот сортов сыра!»

Давно не значатся на карте исторические провинции — есть только Париж и «Провинция» (вся остальная Франция), но человеческие корни крепко держатся в месте рождения. Поэтому на вопрос, заданный вначале, можно ожидать множество ответов. Северянин станет рассказывать о Сомме, лотарингец — о Мозеле и Марне, лионец — о Роне, гасконец — о Гаронне, беарнец — об Адуре, парижанин — конечно, о Сене. Это все заметные реки, а есть еще множество мелких, и каждая найдет своих ревнителей.

Луарский дол

И все же... Река, без которой нельзя представить Францию, река, являющая собой «сущность французского духа», как назвал ее с редким почтением скептический писатель Жюль Ренар, — есть. Река эта не простое географическое понятие; она движется в плотном обрамлении истории, литературы, музыки, высокой поэзии, и все это отразилось в ее текучем зеркале.

Река — Луара: Лире на анжуйском диалекте, Луэр — в Турени, или Лора, как зовут ее в невысоких горах Севеннах, где она начинается.

Оттуда начнем и мы тысячекилометровый путь по реке: сначала с юга на север, а потом, от Орлеана, где Луара, словно опомнившись, вдруг круто сворачивает к Атлантике, — на запад. Плыть по реке с верховий не удастся: Луара судоходна только в своей нижней трети. Правда, на самом последнем отрезке она настолько глубока, что в Нант заходят морские корабли. В остальной же части река слишком мелководна, и в летнее время русло ее ощетинивается торчащими камнями.

Тем не менее плыть можно, потому что полтора века назад от Роанна до Бриара прорыли канал, который дальше соединяет Луару с Сеной. Канал идет параллельно реке, повторяя все ее изгибы.

А от соседнего с Бриаром Жьена начинается самая знаменитая часть Луары — та, что получила название «Бульвара королей». Пологие берега, заросшие дубравами... А справа и слева — густо, едва ли не на каждом километре — замки. Когда-то здесь помещались королевские охотничьи угодья, и от той поры в Жьене остался богатейший в Европе Музей охоты.

Но не этим славен Луарский дол. Сколько королей было в истории Франции? Академический словарь дает цифру 80. А сколько королевских замков на Луаре? Около пятидесяти. Несколько королевских родов происходят отсюда. Скажем, фамилия Валуа по-русски звучала бы как «Долинины» или «Долинские». Орлеанская ветвь французской монархии тоже пустила здесь пышные корни.

К концу Столетней, губительно затянувшейся для Франции войны в ходу была песенка:

Друг, что осталось у короля? — спроси!

Орлеан, Нотр-Дам-де-Клери, Божанси...

То есть горсточка замков вдоль Луары. Причем Божанси был стратегическим пунктом — там находился единственный мост через Луару, делившую страну пополам.

Замок Шинон, расположенный на стыке провинций Турень, Анжу и Пуату, может и сегодня служить декорацией к фильмам о рыцарской эпохе. Его строили и перестраивали с X по XV век герцоги Анжуйские, короли Англии и Франции. Англичане рассчитывали превратить Шинон в свой форпост на континенте, французы — в редут против захватчиков-британцев.

 

Именно здесь, на Луаре, началось возрождение Франции, ее восхождение к славе. Неграмотная девушка Жанна д'Арк в январе 1429 года явилась в замок Шинон, где отсиживался дофин Карл. Простолюдинка добилась приема при дворе, сумела не только очаровать, но и убедить слабовольного государя доверить ей отряд, во главе которого она выступила на выручку осажденному Орлеану.

 

Орлеанская дева вошла в историю воплощением обыкновенного чуда, повторявшегося не раз: когда государство оказывалось доведенным почти до гибели бездарностью правителей, страну спасал народ, простолюдины. Факт этот упорно не умещался в сознании власть имущих. Не случайно Жанну сожгли на костре как еретичку — не могли властители признать за крестьянской девушкой такой убежденности в своей правоте и силе: тут явно не обошлось без дьявола. И колдовское клеймо не сходило с Орлеанской девы несколько веков. Именно так. Жанне поклонялись, ее имя усердно поминали, о ней создавали оды и оперы. В Орлеане каждый май, начиная с 1431 года, отмечают «День Жанны». Но официально церковь признала Жанну д'Арк, то есть причислила ее к лику святых, лишь в 1920 году!

Прекрасно сказал о замке Шамбор Виктор Гюго: «Женщина, у которой порывом ветра разметало волосы…»

Средневековое сознание, которого не коснулось еще дыхание Возрождения, не отделяло потусторонние силы от реальности. Поэтому замки Луарского дола — Шинон, Менар, Сен-Марс — и все его готические соборы щедро украшены химерами, гарпиями, оскаленными дьяволами.

 

Охота на колдунов шла не только на фасадах зданий. Соратник Жанны д'Арк маршал Франции Жиль де Ретц после гибели славной девы на костре (он всеми силами старался ее спасти: напал на лагерь англичан, предлагал королю свое состояние за выкуп, все напрасно...) поселился в замке Шантосё на Луаре. Чернокнижник и алхимик Жиль де Ретц пал жертвой политических интриг и тоже сгорел на костре. Перед смертью его объявили колдуном и страшным злодеем. В день казни всех детей Нанта поколотили палками, чтобы не изгладилось у них из памяти это событие.

 

Два с половиной века спустя Шарль Перро взял замок Шантосе и его владельца в качестве прототипов сказки «Синяя Борода». Вымысел писателя со временем вытеснил историческую истину, и многим посетителям Шантосе представляется сегодня местом, где Синяя Борода действительно убивал своих жен.

Фантазии сказочника было за что ухватиться в Луарском доле. К тому моменту, когда Шарль Перро увидел здешние шато, многие из них были уже необитаемы: в моду вошли дворцы — подобия Версаля, многобашенные строения на Луаре пребывали в запустении. Юссе стал местом действия сказки «Спящая красавица»: замок был поражен сном, казавшимся вечным. То же произошло с замком Моипупон. Окруженный глубоким рвом, выложенный черной черепицей, он вполне подошел Перро для обители Людоеда из «Кота в сапогах»...

Со спокойной величавостью течет Луар, поддерживая равновесие между незыблемым и преходящим, между природой и рукотворными созданиями. Но почему именно здесь, вдоль Луары, выросли так густо эти шато?

Ответ прост: камень. Именно он определил затейливый облик Луарского дола. Река прорыла русло в податливом известняке и туфе. Строительный материал в буквальном смысле лежал под ногами, а это была огромная ценность, потому что в иных местах камень свозили за много лье. Учитывая, что емкость телеги не больше одного кубометра, подсчитайте, сколько потребовалось усилий для возведения хотя бы одного замка?

Кстати, за эволюцией строительного дела в долине можно проследить наглядным образом. Возле Вовре сохранились пещеры, в которых жили люди еще в незапамятные времена. Потом пещеры расширили, выбили в податливом туфе целые залы и галереи (сейчас там винные склады), а материал забрали для построек.

Кто строил Луарские замки? Имена каменщиков до нас не дошли, хотя были эти люди в своей профессии видные: весь замок целиком сооружала одна бригада из десяти человек (цифры сохранились в платежной ведомости, имена — нет).

Зато некоторых архитекторов мы назвать можем. Проект Шамбора делали Дени Сурдо и Боннодор; над Шенонсо трудился Филибер Делорм — он заставил замок переступить через неширокий приток Луары — Шер. Вообще здесь все строения приспособлены к капризам реки, а Сашё так просто «по щиколотку» стоит в Луаре.

 

Замок Шенонсо стоит по щиколотку в воде.

Шато в долине вызывают законное восхищение. Но не менее законен и вопрос: откуда брались деньги на все это великолепие. В XIII—XVI веках труд скульптора или камнереза оплачивался не больше, чем труд простого каменотеса: в платежных ведомостях стоят одинаковые цифры. Но деньги все равно требовались огромные.

Ради постройки замков герцоги и бароны облагали поборами крестьян, шли на откровенный разбой, нападали на чужие владения, лишали наследства, изгоняли еретиков.

Здешние замки были свидетелями не одной подобной трагедии. Варфоломеевская ночь осталась в веках позором Парижа, но именно в луарском замке Амбуаз были перебиты первые «заговорщики» — гугеноты. А в Нанте Генрих IV подписал знаменитый эдикт, призванный положить конец смертельной вражде.

 

Время средневековья очень долго сохраняло эпитет «мрачное». Это верно, если иметь в виду разорительные междоусобицы, чумные нашествия, публичные сожжения. Но из мрака истории проступает и светлое. Расцветало строительное мастерство, утверждалась рыцарская этика, культ прекрасной дамы, барды собирались на поэтические турниры. Дух эпохи и сейчас чувствуется в замках на берегах Луары.

Вот башенка с решетчатыми окнами, откуда «красавица Сюзон, герцогиня Монбазон», как поется в дошедшей до нас балладе, бросила розу своему возлюбленному, собиравшемуся в поход. И можно ясно представить себе, как это было: топот копыт на мощеном дворе Монбазона, чадные султаны факелов, трепетанье флагов и звяканье лат.

 

Жонглеры и труверы пели о любви, что улетает за море. Но самым громким и ясным голосом, завершившим ту эпоху, остался хриплый баритон «школяра» Франсуа Вийона, самого французского из поэтов Франции, чья нежная насмешливость и земная лирика как нельзя лучше запечатлели характер народа.

 

 

Покровителем Вийона был принц Карл Орлеанский, сам писавший неплохие стихи. В своем замке Блуа на берегу Луары он устроил поэтический турнир — излюбленную забаву просвещенной знати. Участникам было предложено написать балладу, начинающуюся словами: «От жажды умираю над ручьем...» (Этот ручей, вернее ключевой колодец, выложенный камнем, стоит во дворе Блуа.)

— У Вийона родились строки, которые теперь заучивают наизусть французские школьники:

От жажды умираю над ручьем.
Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя.
Куда бы ни пошел, везде мой дом,
Чужбина мне — страна моя родная...

Памятных мест в Блуа множество. Его строили и перестраивали с XIII века по начало XVII. Начинали возводить замок для защиты от набегов — крепкий и вместительный, чтобы там выдержало осаду население целого города. (Кстати, с той же целью — вместить всех — делали такими большими и готические соборы. Великие храмы греков не идут в сравнение с постройками средневековья. Парфенон можно было бы разместить под соборными сводами вроде экспоната в выставочном зале.) А заканчивали Блуа как загородную усадьбу.

 

Именно в этом замке — Монпипоне — Шарль Перро поселил Людоеда из «Кота в сапогах».

Блуа — сплетение стилей и эпох. Фасад замка сделан при Франциске I, — короле-реформаторе, воителе и покровителе искусств. При нем французский язык стал языком официальных грамот и документов (до этого они составлялись на латыни).

Именно при Франциске I во Франции расцвело Возрождение. Он пригласил в свою резиденцию на Луаре Леонардо да Винчи, Бенвенуто Челлини, Андреа дель Сарто. Заказал портрет Тициану.

 

По счастью, творения великих мастеров сохранились. «По счастью»... Дело в том, что один из следующих владельцев Блуа — герцог Гастон Орлеанский — нашел их «безвкусными» и собирался снести громоздкий замок. Был даже заказан проект автору версальских дворцов архитектору Мансару (это от его фамилии Mansard пошла «мансарда» — новинка знаменитого зодчего).

Но герцога отвлекли другие заботы, и Блуа сохранился. Давайте пройдем немного по замку. Фантазии Леонардо, как утверждают, обязана существованием лестница с двойными маршами — люди могут одновременно спускаться или подниматься по ней, не видя друг друга. Вообще лестницы луарских шато были предметом особых забот. Многие спланированы таким образом, чтобы по ним мог въехать в зал конный рыцарь в полном облачении.

Монументальные печи, потолки с резными балками, бесчисленные коридоры. А вот «кабинет ядов», устроенный королевой интриг Екатериной Медичи, — 137 дивно инкрустированных панелей, скрывающих потайные ящики для отравы. «Бестиарий» — зал с изображениями зверей реальных и фантастических.

Карнизы парадной залы Блуа увиты каменными виноградными лозами, и это отнюдь не прихоть декоратора, а наглядная иллюстрация. Ну хотя бы к Рабле. Великий французский гуманист родился здесь — семейный дом его стоял на берегу Луары. Дольнему краю отведено немало сочных страниц в «Гаргантюа и Пантагрюэле», чьи герои воздавали по заслугам местным винам. Их названия говорят сами за себя — «каберне», «москаде», «божоле». А анэтуйское, излюбленный напиток трех мушкетеров... Да и не только их...

 

Истоки виноделия в долине Луары теряются во времени. Легенда гласит, что осел доброго святого Мартина в IV веке нашей эры надоумил монахов Вовре усовершенствовать принципы виноградарства: он объел нижние лозы, на месте которых и появились в следующем году наиболее сочные гроздья. С тех пор, мол, стали обрезать лозы повсеместно. Вряд ли дело обстояло именно таким образом, поскольку еще в эпоху могущества Рима отсюда везли в бочонках славное вино.

 

Местные вина называют «замковыми» («vins de chateaux»). Но делали и делают их, конечно, не в замках, а в окрестных деревнях. Виноградарство — занятие трудоемкое, в сезон тут не считаются с усталостью. Многое зависит от погоды и даже от направления ветров — когда с моря дует соленый ветер, вино теряет в букете, который создал славу здешним сортам. Любой местный житель назовет вам, когда в последние годы шла «большая марка»: 1947, 1957, 1964, 1971-й. Как видим, не так уж часто — примерно раз в десятилетие удается капризный напиток.

Рабле писал: «Меня вскормил сад Франции — Турень». Но Рабле не был бы Рабле, если бы кормился одними цветочными запахами. Французская кухня — это понятие тоже неотделимо от Луарского дола. Из местных деликатесов непременно назовут фаршированные поросячьи ножки, фазанов с трюфелями и козий сыр.

Обо всем этом подробно повествуют путеводители, изданные для туристов. Что касается обитателей луарских деревень, то они редко вспоминают о гастрономических легендах. Их куда более волнуют насущные проблемы. «Общий рынок» открыл ворота для дешевых вин с Апеннинского полуострова... Кустари-сыроделы не в состоянии противостоять фабричному производству... Возле Шинона построена атомная электростанция, сотни семей были вынуждены продать свои земли...

Сейчас Луара мелководна — возле Орлеана обнажилось дно, но гравюры 1856 года показывают, что вода врывалась на улицы Тура. Случись подобное сегодня, и Тур и Орлеан в их нынешних границах окажутся наполовину под водой. Газеты рискуют запестреть заголовками: «300 000 человек остались без крова!»

 

«Тур» в переводе с французского означает «Башни».

Единственная защита против возможной катастрофы — строительство плотин в среднем течении. Плотины эти существуют, но все еще в проекте. А проект датирован... концом XIX века. Недавно с трибуны Национального собрания мэр Блуа восклицал: «Минули три республики, но ни одно правительство не пожелало заняться делами Луары!»

Сейчас дело, кажется, сдвинулось с мертвой точки — на места будущих плотин приезжают комиссии, ведутся обследования. Жители дола, правда, резонно замечают, что разговор о плотинах возник в связи с планом постройки серии атомных станций на Луаре: реакторам в большом количестве нужна вода-теплоноситель. Проблемы, проблемы...

Да, облик Луарского дола меняется. Замки, естественно, остаются на своих местах, но их окружение становится иным. Превращаются в шумные промышленные центры описанные Бальзаком маленькие городки, еще недавно застойные мирки французского провинциального буржуа. Это относится и к Шинону, где происходит действие романа «Сельский врач», и к Сомюру, где писатель поселил свою Евгению Гранде, и к Туру, где он родился сам.

Промышленная зона плотно опоясала Тур. Только старинный центр, зажатый в треугольнике между Луарой и Шером, сохранился в прежнем виде.

Частокол башен — таким выглядит Тур сверху (название города в переводе значит «Башни»). Эту точку зрения город, да и все замки Луарского дола «обрели» недавно, когда кинооператор Ламорис начал снимать памятники с вертолета, открывая то, что виделось совсем неявно с земли, снизу. Его фильмы поразительны. Впервые за многовековую историю стало возможным рассматривать фигуры, фризы, окна и шпили так, как их видели только строители.

А орудия мастеров былых времен выставлены в экспозиции турского Музея ремесел. Это редкое собрание средневековых инструментов, знаков различий, гербов цехов, гильдий и прочего, что обставляло труд символикой причастности к делу созидания красоты. Французские изделия всегда были отмечены изяществом, «необщим выражением», и эта традиция наглядным образом передавалась из века в век.

В музее среди прочего мы находим снаряжение верхолазов, ремонтирующих (и поныне!) галльских петушков, сидящих на шпилях соборов и замков.

 

На видном месте выставлен садовый секатор. С помощью этого инструмента созданы образцы парковой архитектуры, которые можно увидеть в замке Вилландри. Буковые и тисовые поросли, цветники и кусты создают цветовую мозаику — разную в зависимости от сезона. Многие растения были завезены в эпоху Возрождения из Италии.

Партер перед Вилландри покрыт сложнейшим геометрическим рисунком. Растительные аллегории в XVI веке были понятны. Сейчас их, пожалуй, требуется расшифровать. Вот выполненные в живых символах темы знаменитого «Романа о Розе», сказания о короле Рене Анжуйском и принцессе Клевской. Веера и бабочки означают счастливую любовь. Рядом вечнозеленое сердце, чуть дальше ветвистые рога (этот символ не нуждается в расшифровке). Неизбежное последствие — скрестившиеся мечи и щиты рыцарского поединка. И все это соединено в изощренном хитросплетении.

В 1952 году красота Луарского дола обрела новое звучание. Я не оговорился — именно звучание. К этому времени десятилетиями не реставрируемые замки пришли в катастрофический упадок. Частные владельцы не могли, да и не желали отпускать деньги на их содержание. Соответствующая статья государственного бюджета была мизерной. И тогда архитектору Роберу Удену, хранителю памятников департамента Луар и Шер, пришла в голову идея спектакля «Звук и свет».

Замок Шамбор по вечерам осветили искусно расположенными прожекторами, а из громкоговорителей полились музыка и стихи. Родилось целое представление, новый жанр, завоевавший живейший интерес публики. Вскоре спектакли «Звук и свет» были поставлены в Блуа, Монбазоне, Анже, Амбуазе, Шеверни, Шенонсо. Поэтические подборки вылились в целые представления. Деньги, полученные от сборов, позволили привести замки в порядок, вернули их к жизни.

Шамбор стоит на левом берегу Луары, в густом парке, окруженном ажурной решеткой длиной восемь лье.

Этот готический мост в Божанси ранее считался важным стратегическим пунктом: он был единственным на Луаре.

В «охотничьем домике» Шамбор (по крайней мере, таково было его первоначальное предназначение) 440 комнат, а над крышей застывшим фейерверком взметнулись 365 печных труб — по числу дней в году. Целый лес луковиц, шлемов, башенок, звонниц без колоколов, шпилей и коньков. В дни охоты сюда съезжалось до двух тысяч гостей. Фасад обегает галерея — своего рода трибуна для дам, наблюдавших за верховой свитой и доезжачими.

Шамбор не предназначался для жилья, короли бывали здесь один-два раза за время царствования. Людовик XIV решил переделать кордегардию Шамбора в театр. Велел привезти из Парижа труппу и поставить здесь комедию-балет, которую должен был написать Жан-Батист Мольер.

Автор провел два месяца в холодном гулком замке (никому в голову не пришло топить королевские печи ради какого-то комедианта). К концу назначенного срока комедия была готова. Называлась она «Господин де Пурсоньяк». Королю пьеса не понравилась. Он отбыл из Шамбора, не заплатив Мольеру обещанный гонорар.

Шли столетия. Замок пустовал. Обваливалась черепица, на галерее поселились голуби. Во время оккупации Франции усадьбу занял гитлеровский генерал. В 1944-м, убегая, он в качестве «отвлекающего маневра» поджег Шамбор.

Замок спасли партизаны-маки. Здесь, в долине Луары, воевал и один из старейших коммунистов Франции уроженец Турени писатель Гастон Монмуссо. Герою его романа принадлежат следующие слова:

«Вот замок капиталистов. Капиталисты выводили меня из себя всю жизнь, как и вас всех. Я должен был бы ненавидеть этот замок с его башенками, парадными лестницами, роскошной обивкой стен. Но нет, наоборот, я его люблю, есть в нем что-то мое, вот в чем дело...»

«Мое» — это труд поколений мастеров, каменщиков, резчиков, плотников, художников, кузнецов. Тех, кто создал красоту и очарование, без которых немыслим Луарский дол.

 

М. Беленький

 

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6310