Ашьхацан

01 февраля 1978 года, 00:00

Фото автора и Н. Бондарева

«Ашьхацан» — по-абхазски — перегон скота в горы. Но нет, не только перегон, больше. Здешние пастухи, казалось бы, вполне оседлые люди, не могут скрыть радости, когда наконец-то приходит время покинуть дом. «Не сидеть же все время в четырех стенах?.. Дом становится дороже, когда он временная остановка, место отдыха и покоя...» — так приблизительно думает каждый из них.

Большая часть абхазских деревень на побережье и в близких к берегу предгорьях. И когда на месте трава уже сильно побита, пастухи уходят в горы, в страну прохлады, наклонных лугов, выше которых рождаются ручьи. Это и есть «ашьхацан» — трудная работа и праздник одновременно.

К нам, в Псху (1 Псху — маленькое горное село в северо-западной Абхазии. Также общее ходовое название разветвленной горной долины в среднем и верхнем течении реки Бзыбь и ее притоков.), пастухи приходят с юга.

Еще зимой пастух, устроившийся было у домашнего очага, полусонный от тепла и уюта, вдруг начинает чувствовать беспокойство: он неожиданно встает и выбегает из дома. Идет по дорожке вокруг двора или к кукурузному полю, останавливается, оглядывается: что это, мол, я потерял? Чего хочу? Что это со мной? Его домашние ничего не замечают. И только жена все понимает и чувствует, отворачивается от двери и смотрит на огонь.

Фото автора и Н. Бондарева

Она родила ему сына, который с ними почти не живет. Сын приезжает изредка, с красивым кожаным портфелем, в котором лежат глаженые рубашки и журналы с цветными фотографиями. Он приезжает каждый раз на такси, хоть это недешево, но он хорошо зарабатывает и может себе позволить такую роскошь. Сын приезжает всего на несколько дней. Иногда помочь, если его заранее попросят, а обычно, чтобы поесть домашней абысты (Абыста — мамалыга, крутая каша из кукурузной или просяной муки.), сыра. В первый же день он переодевается в старую одежду, которая уже давно выстирана и ждет его. А на третий день у него на ногах снова те самые туфли, в которых можно ходить только по асфальту, и блестящая рубашка.

Но сейчас сына нет. А отец его вышел из дома и давно стоит посередине двора в глубоких калошах на босу ногу и уже вытоптал ровное место на свежем снегу. И смотрит на горы. Он похож на стрелку компаса, вращающуюся по кругу и наконец успокоившуюся в положении «север — юг».

 

Пройдет совсем немного времени, что-то изменится в мире, и тогда пастух начнет тщательнее чистить скребницей лошадь, водить ее к роднику, будет разбирать и развешивать для просушки мешки, брезент, чинить вьючные седла и сбрую.

Самое главное во время большого перегона — не спешить и поменьше нервничать. Пастух не гонит, он пасет стадо. А стадо «течет», у него своя сущность, свой инстинкт. И свой ритм. Посмотрите, как оно идет: задние тянутся за передними, а те отступают от них. И пастуху остается только направлять это движение, так же, как земледельцу должно лишь направлять воду куда нужно, а не останавливать ее.

Недаром пастухи многих племен и народов играли на свирели, рожках и разных других дудах. Или били в барабан. Они ловили ритм движения, сами подчиняясь ему.

«Эй-гей, гей, гей, гей!» — слышится на той стороне Бзыби. Значит, погнали стадо через широкий деревянный мост. Река еще большая, и через высокую воду боятся идти.

Вода — по-абхазски «адзы». В этом слове есть что-то звенящее. Вода бегущая, падающая, с каплями и брызгами. Такая вода в Бзыби. Она течет от самых ледников до первых домов хутора Решевей, прыгает через валуны, растекается по нескольким руслам у намытых островов близ Битаги, второго хутора, и, принимая в себя силу притоков, кидается в каньон. Тут уже не звон, а пушечный залп.

«А-яу-яу-яу-яу!» — нарочно «страшно» кричит кто-то из молодых, торопя скотину. Изредка доносится глухое бряцание — это звенит выдолбленный из самшита колокольчик на рогах у вожака. Вожак идет совершенно независимый и непонукаемый, как белобородый мудрец в круговерти уличной толпы, гордый старый козел с бубном на рогах.

Вот прошли, почти не смешиваясь, стада коров и коз. Козы остались на поляне. Коровы потянулись по склону, к зарослям колючек. Два бычка сцепились в драке в самом «горле» тропы над водопадом, загородили дорогу, и грязь летит в стороны, по кругу. И пастух бежит им навстречу, вверх по скользкому склону. Часть стада тем временем перешла уже на нижнюю террасу, и мальчики-подпаски уходят за ней. Вот она, пастушья школа, в пути...

Фото автора и Н. Бондарева

Тропа идет зигзагами поперек склона, кое-где по хребту, упорно перерезая склон по диагонали. И только в самом конце выходит на непривычно широкую дорогу, изрезанную лавинами и ручьями. Эту дорогу называют «старой». Местами она непроходима — завалена камнями, упавшими деревьями, снесена лавинами. Ее строили больше ста лет назад. Последний раз она послужила в 1942—1943 годах, когда по ней доставляли снаряжение для наших передовых отрядов, остановивших немецких егерей.

...Девятикилометровый подъем прошли только к вечеру. Уже начинались быстрые горные сумерки, когда остановились у большого ручья.

Сегодня поработали хорошо, особенно мальчики. Леонтий с самого начала погнал вперед малое стадо — то, что привыкло пастись неподалеку от хутора. А за этим стадом тянулись с мычанием остальные. Стадо не хочет распадаться. Потом, уже летом, это единство нарушится, и снова животные будут пастись кучками, видя друг друга, но не соединяясь. А пока, на перегоне, стадо идет длинной пульсирующей волной.

Пастухи Бат, Алцук и Гудим движутся по соседним тропам, не давая скоту разойтись по склону, время от времени направляя его. Вьючные лошади идут среди стада, возвышаясь над потоком, изредка чиркая подковами по камням. Телята пугаются их и отпрыгивают в сторону. Лошади знают эту дорогу хорошо, и лишь одна молодая серая кобылка, первый раз с вьюком, забывает про свою ношу и часто цепляется за камни и деревья в узких проходах, звеня подвешенным сбоку подойником, и всех это смешит и злит немного, и все на нее кричат, и тогда, уткнувшись в хвост другой лошади, кобыла идет некоторое время хорошо, пока снова не проявит свой норов, желая вырваться вперед.

Но вот уже и Башта, ровное болотистое плоскогорье. Стадо разбредается. Травы пока маловато. Влажное тепло еще не дошло сюда, но весна свое возьмет.

Раньше, в старину, каждый переход сопровождался жертвоприношениями духу перевала. В особом месте клали пулю, иглу, шило, иногда кинжал, ножны или даже затвор — в общем что-нибудь из металла. Говорят, что и теперь на заброшенных тропах у перевалов, чуть в стороне, можно найти эти «клады», разъеденные окисью и ржой.

Сейчас так не делают. Но сердце какого путника, а пастуха в особенности, не порадуется удачному началу перехода?

...Горит огонь. Почти совсем темно. Стреноженные кони под седлами, чтобы не остыли после перехода, еще пасутся, глухо позвякивая путами и подвязанной уздечкой, а уставшие козы и коровы лежа жуют жвачку.

Уже воткнуты в землю комлем гибкие длинные ветки орешника, переплетены сверху и накрыты брезентом. Внутрь шалаша, пока наспех, брошены мягкие вьюки, провизия, бурки. Там же, прикрытый сверху мешком, лежит, подрагивая и повизгивая, родившийся в пути щенок.

Мальчики натаскали дров для ночного костра, Гудим и Леонтий развьючили лошадей. Самый старший, Базала, достал посуду, еду, из крепкой ветки дереша сделал чхвиндж (1 Чхвиндж — особое приспособление, чтобы вешать котел над костром.), затесал его нижний толстый конец узким маленьким топориком и косо забил в землю рядом с огнем. Теперь стоит повернуть его, и можно вешать на свежие зарубки котел.

Фото автора и Н. Бондарева

Вот уже подоены коровы в темноте, вскипело и выпито молоко, сварена и съедена мамалыга. И пока маленький Бат выскребает из котла вкусную пригоревшую корочку, старик Базала достает из шалаша спящего щенка. У него мутные глаза, как бы подернутые пленкой, жалкий нежный живот. Когда его ткнули носом в остывающее молоко, он стал крутиться и вырываться бестолково, но после, дрожа и взвизгивая от радости, пил и вылизывал дно пластмассовой чашки.

Пока моют посуду и кормят больших собак, старик сидит у костра и смотрит на огонь. Что он там видит, никто не знает, и его не беспокоят: он старший. Наконец маленький Бат не выдерживает и говорит хриплым шепотом: «Дедушка!» Так тихо вокруг, что шепот его хорошо слышен. Но Базала молчит. Леонтий, сорокалетний пастух, который в шалаше готовит постель, поворачивает к ним лицо и ждет. В темноте видна его улыбка — влажные белые зубы в черной короткой бороде. «Дед, — слышно снова, — ты же обещал...»

Щенок уже заснул на руках у старика и вздрагивает, когда тот опускает его на землю у ног. Базала говорит громко и спокойно:

«Здесь бы нужен ачангур (1 Ачангур, апхярца — трехструнный и двухструнный музыкальные инструменты; ачарпын — пастушья свирель из стебля травы. Смычок и струны апхярцы — из конского волоса.), но мы, теперешние люди, стали так ленивы, что боимся лишний раз развязать вьюк и мешок. Здесь нужна апхярца, но жалко мне наших коней, и так уж они полысели. Или хотя бы ачарпын, но нет здесь такой травы, а мой лежит дома на чердаке, в пыли, забытый. Нужно петь, но нет у меня, старика, голоса...»

Тут он умолкает, как бы прислушиваясь. И не смотрит вокруг, а ведь мог бы и поругать молодых за то, что они ушли со своих мест от стада, где должны спать, завернувшись в бурки.

Но тихо кругом, некого и нечего бояться. И собаки не спят и молчат. Леонтий, стараясь не шуметь, достает из мешка апхярцу и смычок и кладет под руку Базале.

Он закрывает глаза. Все смотрят на него, не мигая. Вроде бы все песни его уже знакомы, но старик поет не так, как все, он вспоминает. И Базала начинает как бы с разбега: «Когда-то, когда вас всех еще не было, а я в люльке спал, приезжал к нам в село старик на белом коне. Мне про то мать рассказывала, когда я сам уже пахал. Отца не было, он погиб, один против ста бился...»

Все молча кивают. Один Бат говорит тихо: «Я знаю...»

Базала сидит у костра, накинув бурку на плечи, молча смотрит на огонь. На коленях у него лежит темная гладкая апхярца. Он касается смычком сразу обеих струн. Жалобный звук, похожий на плач, на жужжание, рождается где-то рядом, между сердцем и огнем. Базала поет, словно на ходу, не раскрывая губ, и думает о доме.

И правда, так было: приезжал тогда к ним человек на белом коне. Все у него было белое: борода, бешмет, усы, кинжал в простых ножнах, потертых до белизны. Подъехал он к большому дому Тарбы и, когда собрались старики, рассказал, что едет с той стороны гор, из Карачая, куда давно переселились его родственники. Едет потому, что поклялся побывать до смерти своей на могиле предков и клятву не может нарушить. Едет в Вордане. Странник говорил, но многие его слова с трудом понимали даже старики. А когда он, переночевав, уехал утром, старик Тарба сказал: «Вы видели последнего садза (1 Садзы — древние жители Приморской Абхазии.). Легче увидеть бога охоты, чем чистокровного садза. Их больше нет».

Впереди спуск. Надо только пройти «трубу» — узкое скользкое горло в скале, где по краям русла еще лежит спрессованный снег и лед.

А дальше совсем легко: тропа в камнях, потом по мягким прошлогодним листьям в буковом лесу, где даже уставшие телята начинают взбрыкивать — несутся, скося глаза и высоко выбрасывая задние ноги. А дальше? Дальше поляна, первая большая поляна за горами. Там деревья грецкого ореха, родник, много валежника и, самое главное, трава.

А дальше? Снова дорога через селение, в другие горы...

Кош в горах — изгородь да балаган из пихтовой драни. Изгородь из ошкуренных тонких стволов, прибитых поперек на редкие столбы. Если место постоянное, балаганы иногда делают рубленые или каменные.

У балагана старого Базалы, который он сделал, когда был помоложе, изгородь каменная, вечная. Кажется, что она стояла здесь всегда. Это «ацангуара» — ограда цанов. О цанах надо сказать особо. Народное предание рассказывает, что цаны — древний исчезнувший народ — были так малы ростом, что по папоротнику лазили, как по деревьям (тогда папоротники были не такие, как теперь), ездили верхом на зайцах, охотники были отменные и удачливые. Цаны являлись соседями и даже родственниками нартов. Как ни велики и славны были нарты, но и цаны были не промах. Рассказывают: сидел какой-то нарт (громадный, сильный, могучий!) у цанов в гостях. И мимоходом пожаловался на крепкую землю на своем поле, которую и киркой-то тяжело бить. А цаны (крошки, гномы по сравнению с нартом) между собой и говорят: «Ох и глуповаты эти верзилы». Нарт все слышал, хотел было рассердиться, но, пока закипал, цан успел сунуть ему в руку «дужку» от горла дикого улара и объяснил на ней в двух словах устройство плуга. До нарта наконец дошло, и он так обрадовался, что тут же уехал домой, не попрощавшись.

Цаны были сильны единством, и держали большие стада, и строили каменные загоны для них и дома из каменных плит. И стоят те дома вечно, и загоны их целы в горах. И еще были эти цаны бессмертны, к старости не старели, а только мудрели; и погибли они лишь потому, что воспитали на беду себе подкидыша. Вырос он, узнал все тайны племени, вернулся к своим, и те, применив колдовство и магию, наслали на цанов сухой горючий снег и сожгли их дотла.

Вот и получается: перегон скота в горы — это путь на пастбища предков. Возвращение к истокам.

«Ну что ж, вот я и вернулся со стадом в «агуара», — говорит Базала, подходя к балагану. Растянувшееся стадо медленно идет по дуге тропы.

И сразу же начинается новая работа. Зимой здесь было почти семь метров снега, и поломало подпорки. Все, и изгородь тоже, надо чинить. Леонтий привозит из скал, из тайников, бочки и большие котлы, гвозди и инструменты, которые оставляли на зиму.

Вечером же начинают делать сыр. Это известный всем сулугуни. Я расскажу, как его делают. Это, правда, было в другом балагане, не у старика Базалы, но это не столь важно. Мы собрали скот в загоны, и пастухи начали доить коров. Молоко мы относили ведрами в балаган и там сливали через большую деревянную цедилку в котел. В узкое горло цедилки укладывают сложенную в несколько слоев марлю, а если ее нет, то пучок чистого мха, травы или папоротника. Молоко коз и коров часто перемешивают. От этого сыр будет вкуснее и мягче.

В балагане тем временем разводят костер, положив дрова наклонно — так веселее горит. Над огнем на крюке подвешивают котел с молоком. В теплое молоко добавляют немного сыворотки, настоянной на сычуге. Сычуг — это приготовленный особым образом (мытый, соленый, высушенный в тени) желудок теленка, ягненка или медведя. Медвежий лучше всего. Молоко в котле быстро закисает.

В каждом коше, в каждом балагане сыр обычно делает один человек, самый опытный. В нашем балагане его готовил или Шюдуди, или Вало. Первый без конца поет и говорит, Вало молчаливее: он сосредоточенно мешает теплое молоко и нащупывает что-то рукой, опустив ее по локоть в котел. Гуща отделяется от сыворотки и оседает, ее бережно собирают в ком и кладут в плетенку или грубое сито, выложенное чистой мешковиной. За сутки сыворотка стекает по наклонной доске в подставленную посуду. Часть ее сольют снова в сычужный настой — закваску, остальное отдадут собакам.

Потом сыр вынимают. Но, если вы назовете это сыром, пастухи лишь снисходительно улыбнутся. Это сырье для приготовления настоящего сыра, который назовут «сулугуни» или «ашвха». Пока этому сыру еще созревать надо. Сколько времени? Не знаю. Тут без опыта не обойдешься.

Вало отрезает от круга маленький кусочек, рассматривает его, пробует на язык. Лицо его сплошное недоверие. Потом подносит новый кусочек на кончике ножа к огню, смотрит, как он плавится. Нет, рано, не готов.

Но когда сыр уже выдержан, тут надо торопиться. Котел с водой на огне. Сыр режут мелкими ломтиками и бросают в кипяток, мешают, пока не получится однородная густая масса. Шюдуди при этом что-то говорит, мешая варево чистой гладкой палкой и проверяя, как оно тянется. Но вот, кажется, все хорошо — тянется, пружинит, палка больше не нужна. Сыр выбирают долгой лентой и наматывают на руку, горячим. Он похож на тянучку, из сгущенного молока или на жевательную резинку. Шюдуди перебрасывает его с руки на руку с таким выражением, с каким прикуривают от уголька или берут из золы печеную картошку. Он улыбается и морщится одновременно — горячо! Бесформенный моток становится в руках сыровара шаром. Его приплюснули, пригладили мокрой рукой. Положили в рассол, в бочку — круг на круг. Потом, бывает, подвесят в плетеной корзине высоко над очагом в балагане, чтобы прокоптился. Такой, копченый, не портится.

Сулугуни очень хорош: упругий, слоистый. Все масло остается внутри, никуда не ушло. Очень вкусен с самодельным легким вином из «изабеллы», горкой мамалыги и миской мацони.

Гроза пришла из-за хребта неожиданно. Кругом грохотало полдня, раскрутило тучи, закрыло все вершины, хлестало по скалам.

За коровами и ходить не пришлось. Прибежали сами, гремя копытами, столпились, дрожащие.

Скоро прибежали и мальчики, уселись, виноватые, что не поспели вовремя: уж очень все получилось неожиданно. Успели загнать самых маленьких телят под навес, и тут началось. Балаган только постанывал под ветром, готовый сорваться и улететь с горы, как бумажный змей.

Потом вся эта сверкающая тьма сдвинулась ниже, зацепившись за вершину, над которой сверкали молнии, а из посветлевшей ночи появились Гудим и Леонтий, мокрые, конечно, до нитки. Их лошади, казалось, тоже промокли насквозь. Они стояли, привязанные к изгороди, отряхиваясь и позванивая стременами и уздечкой, ждали, пока их расседлают.

На следующий день прошли совсем немного. Костер сделали на этот раз далеко от воды. Ее принесли в ведрах из родника, что около дома геологов. Пока варилась мамалыга, Леонтий съездил на лошади в село и скоро вернулся. Сказал, что магазин уже закрыт, но зато сегодня в клубе кино и танцы.

Дети сразу же вскинулись, залопотали от возбуждения. И Базала как бы равнодушно машет рукой: идите, как хотите. Что поделаешь: эти дети выросли среди машин, и кроватки их стоят около телевизоров. Старику не хочется быть несправедливым. Да и что скажешь? Недовольно смотрит он, как мальчики, спеша, не дожидаясь мамалыги, отрезают по куску хлеба и торопливо пьют молоко.

Старшие никак не могут решить, кому оставаться, и тогда Гудим достает из кармана кубик для нард, и они по очереди кидают три раза. У Леонтия — беш, беш, беш. Он выиграл и уходит с детьми, веселый. Оставшись вдвоем, Базала и Гудим почти не разговаривают. Гудим и так-то молчун, да и молод еще. После ужина он моет посуду, обходит стадо, кормит собак. Потом, когда старик ложится и накрывается буркой, Гудим достает из своего рюкзака транзистор и находит музыку. В темноте у костра глухо стучат барабаны...

И все-таки осень наступила. В горах, наверху, это чувствуется сильнее. Ночи холоднее. Дров надо больше. Да и трава уже не та. Лошадям хватает, те не хотят уходить с верхов. А вот скот, особенно молодняк, часто остается ниже балагана, в лесу.

Базала еще хорошо помнит, как раньше в таких случаях старший пастух, узнав, что часть стада не пришла, брал ножницы, связывал их, читал заговор, и после этого все успокаивались, зная, что ноги и пасти зверей в лесу теперь «связаны». Сейчас так, конечно, не делают.

Тише стало в балагане. Детей Леонтий повез в Псху и посадит на самолет, им надо в школу. Знакомый пастух, с другого коша, довезет их до дома. Как там дома? Все ли здоровы? Базала иногда разрешает себе перед темнотой пойти к обрыву, что в стороне от балагана, сесть там на бурку и смотреть. Внизу дорога, село, хутора. Напротив, через темную уже долину, Бзыбский хребет...

Ночью их засыпал снег. Не разжигая костра, они снялись рано утром и ушли. Теперь будут спешить, чтобы завтра уже перейти перевал, иначе снег отрежет их здесь.

Пастухи уже соскучились по дому, да и дела там есть. Кто-нибудь их заменит на время у стада, и они помогут семье: привезут дрова на зиму, поправят изгороди, крыши, разольют вино из больших бочек по маленьким бочонкам.

Из бочонков они перельют вино в большие бутыли. Из стеклянных бутылей нальют в глиняные кувшины, которые отнесут к столу. На столе вино будет разлито в прозрачные стаканы, и обойдет всех рог тура, наполненный, который на стол не поставишь.

 

В. Шестаков.

 

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5302