Тюменские горизонты

Тюменские горизонты

Фото А. Лехмуса

— Сколько? — спросил Павленко.

— Порядок, бригадир. Толщина льда — до метра. — Тронулись!

Колона трубоукладчиков медленно двигалась по озеру.

«Тюменская область... На севере — тундра, южнее — тайга, на юге — лесостепь. В северной и средней части широко распространены болота...» Заметку из Краткого энциклопедического словаря Анатолий Павленко выучил еще тогда, когда решил ехать на Север. Десять лет спустя он мог бы развернуть, эти скупые строчки в целые тома. Кто хотел прижиться в этом краю, должен был понять болота и освоить их, как осваивают пустыню, океан или горы.

Видно, нас еще любит кто-то,
Видно, нас еще помнят где-то,
Коль прошли мы вот это болото,
Коль встречаем рассвет вот этот...

Так писал когда-то молодой начальник одной из нижневартовских сейсмопартий Леонид Кабаев. Прошли годы, Кабаев стал лауреатом Ленинской премии, сочинял уже в основном не стихи, а отчеты и статьи, а песня его все бродит по северным трассам...

О болотах Тюменщины можно рассказывать бесконечно. Блуждающие по трясинам огни и внезапные стоны в ночи, словно грешные души взывают из-под земли; зыбучие острова, на которых оленя в какой-нибудь час засасывает намертво; странные цепкие стебли и мясистые цветы, напоминающие тропические лианы и орхидеи. Старики в поселках, притулившихся на окраинах этой вселенской хляби, клянутся, что встречали в чащобах невиданных зверей и птиц...

Анатолий внимательно глядел вперед, прикидывая, скоро ли они выберутся на тот берег. Каждый такой переход невольно рождал у него мечты о бетонках, мостах, переездах... Машину слегка тряхнуло. Наледь, наверное. Шуршит снежная осыпь, посвистывает поземка, стеклянно звенит на ветру кустарник...

В неспешные мысли ворвался скрежет. Анатолий привстал и свистнул от неожиданности: впереди провалилась льдина прямо с трубоукладчиком. Машина опустилась примерно на метр и стала недвижимо. Нарвалась, видно, на воздушную подушку — теплые снизу болота часто образуют их на морозе.

Павленко выскочил из машины. К трубоукладчику уже бежали люди со всей колонны.

— Что будем делать, бригадир?

Годы, проведенные на Севере, научили Анатолия Павленко принимать решения. Он приказал нахолмить снежную насыпь и якорить трубоукладчик, а потом до седьмого пота возился со стропами, помогая ребятам вытащить машину.

Он знал цену людям, с которыми работал: мастера, асы своего дела, такие не растеряются, не подведут. Но еще дороже ему были их стойкость и рабочая солидарность. В сильные снегопады когда нельзя изолировать трубы к ребята имеют полное право отсыпаться за бессонные ночи, они не ложились. Играли в домино, читали, рассказывали байки — лишь бы не пропустить момент, когда метель утихнет. Потому что их ждали, на них надеялись смежники, а простой, даже вынужденный, — беда для всей трассы.

Да, Север воспитывал на совесть... Анатолий порой со взрослой снисходительностью, как младшего брата, вспоминал себя, впервые попавшего в Западную Сибирь. Как трудно было после теплого Кавказа привыкать к здешним морозам, буранам, жестокой осени и неистовой весне! Бежать бы отсюда без оглядки, но трасса уже завладела им. Каждый метр траншеи, каждая изолированная труба становились не просто выполненным заданием — это была пусть маленькая, но победа, она будоражила, не давала расслабиться, звала вперед.

...Трубоукладчик измаял их вконец. Но когда машину наконец подняли и добрались до места, ребята сразу включились в работу и в первую же смену вдвое перекрыли норму — «в порядке компенсации», как было написано в боевом листке.

— Люди ведут трассу, а трасса выводит их в люди. Это дорога сильных.

Так сказал Юрий Петрович Баталии, крупный инженер и руководитель, чей авторитет весьма велик среди строителей тюменского Севера.

— Бывают люди, которым дано не только выйти на уровень своего времени, но и шагнуть далеко вперед. И один из них — Баталии. Здесь, в Тюмени, он стал для нас настоящим генератором идей. Без его поддержки, постоянного стремления к новому, возможно, и мы были бы несколько иными, — сказал Чирсков.

Загорелый, с резкими чертами лица, смягченными умным, внимательным взглядом, Владимир Григорьевич Чирсков казался воплощением спокойной деловитости. Лишь быстрая, яркая улыбка напоминала, что начальник Главсибтрубопроводстроя еще молод. Только молодые умеют так благодарно ощущать рядом своих учителей, даже если учитель всего на восемь лет старше ученика. Да и не в возрасте дело — годы совместной работы, поисков, испытаний имеют особый счет...

В середине нынешнего века произошло открытие месторождений нефти и газа в Западной Сибири. Изысканиями был охвачен огромный регион — почти 3,5 миллиона квадратных километров. Но, как известно, край этот оказался труднодоступным — бездорожье, незаселенность, суровый климат. Возникла необходимость найти и освоить новые методы строительства.

Фото А. Лехмуса

Это было неимоверно сложно, но тюменская земля вообще не рассчитана на облегченные варианты. Геологи, геофизики, буровики — все столкнулись тут с необходимостью изыскивать непроторенные пути. И неудивительно, что именно здесь, впервые в нашей стране, группа инженеров-комсомольцев во главе с Юрием Петровичем Баталиным, тогда главным инженером Главтюменнефтегазстроя, стала разрабатывать «на собственном энтузиазме» концепцию новых методов труда, обозначив ее кратко: «Перевод строительства на индустриальную основу».

Представьте себе картину: в заранее намеченные точки непроходимой тайги и болотистой тундры на баржах, самолетах и вертолетах доставляются нефтеперекачивающие станции, технологические узлы и конструкции будущих нефтегазовых объектов. Все это устанавливается, монтируется и в кратчайшие сроки включается в работу. Таким же путем приплывают и спускаются с неба жилые дома, бытовки, клубы. Ушли в прошлое громоздкие сооружения, на строительство которых затрачивались годы, исчезла необходимость завозить на Север кирпич, стекло, металл и прочие элементы крупногабаритного строительства, а также десятки тысяч инженеров, техников, рабочих... Время словно уплотнилось. Строительство НПС — нефтеперекачивающих станций, которое на заболоченных землях Приобья длилось полтора-два года, сейчас осуществляется вчетверо быстрее.

Это была, по сути, локальная техническая революция в области строительного производства. Ее шаги, несмотря на множество препятствий, были уверенны и стремительны. БКУ — блочно-комплектные устройства — стали реальностью Сибири и вышли далеко за ее пределы. Те самые молодые инженеры — ныне крупные руководители, начальники главков, трестов, объединений: Владимир Григорьевич Чирсков — лауреат Государственной премии 1977 года, Юрий Петрович Баталии — первый заместитель министра Министерства строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности...

— Взгляните сюда, — Чирсков поднялся и подошел к висевшей на стене кабинета карте. — В текущей пятилетке предусматривается довести добычу нефти с газовым конденсатом до 640 миллионов тонн и газа до 435 миллиардов кубометров. Наибольший объем работ предстоит выполнить в Западной Сибири. Нефтепроводы Самотлор — Куйбышев, Сургут — Полоцк, газопроводы Уренгой — Надым — Западная граница, Уренгой — Сургут—Челябинск — лишь небольшая часть наших дел и забот. Удаленность месторождений Западной Сибири от промышленных центров европейской части страны, их перемещение на Север требуют скоростного строительства трубопроводных систем. Это значит...

Я слежу за быстрой указкой Чирскова и ловлю себя на том, что передо мной встают не только четкие линии траншей, блок-домики нефтеперекачек и вышки буровых, но и развороченные, словно после урагана, леса, вспученная трубами болотистая земля, некогда богатые и чистые, а ныне загрязненные воды Оби, Иртыша, Тобола, птицы и звери, покидающие веками обжитые места...

Конечно, это не ставит под сомнение необходимость освоения Западной Сибири, но волей-неволей наводит на размышления. К счастью, размышления эти уже утратили абстрактно-риторический характер. «Наступление» на природу, где бы оно ни происходило, тревожит многих, и меры по этому поводу принимаются весьма конкретные...

Мне показали фотографию: на песчаной отмели черная, покрытая нефтью птица...

— Недавно снял, — Игорь, бульдозерист, махнул рукой. — Хотите, подарю? Только фамилию не пишите, а то меня уже тут один злопыхателем обозвал. «Ты что, — говорит, — дохлых гусей снимаешь? Эка невидаль! Вокруг грандиозное строительство идет, вот ты его и увековечивай!»

Разговор этот происходил под Нижневартовском. Шесть лет назад Игорь приехал сюда после армии и, как он сам говорит, «припечатался к Сибири». Ему совсем не все равно, каким станет этот край через пять, десять, двадцать лет.

— У нас, правда, уже года два как сдвиги появились, — Игорь широко обводит рукой темнеющий на обочинах дороги лес. — Ведем ежели просеку — так с умом: деревья снимаем бензопилой, складываем в штабеля, захороняем порубочные остатки — все культурненько. А вот лет несколько назад — страх глядеть, да и только... Деревья — бульдозером, с корнем! На обочинах — чистые джунгли! Вообще работа наша трудная — выходим расчищать трассу в осень, когда болота едва подмерзли. Технику засасывает, неделями в трассовые городки не заглядываем, горячее раз в день похлебаешь — и ладно!

Однако, это все ничто, раз дело требует. Трасса — чего там говорить. Но ведь и ее вести следует с умом, по-хозяйски. Когда лес зря сводят, до того жаль... Чтобы дереву на этой земле произрасти, ему, может, в десять раз больше сил надо, чем у нас, на Вологодчине. А ты идешь на него, как Мамай какой...

1978020204.jpg

Вот я расскажу вам факт. Годов пять назад было. Расчищали мы просеку, и налетел я на одну елочку. До того хороша — слов нет. Гляжу на нее — тоже ведь для чего-то на свет родилась, жить хочет. Однако обойти нет никакой возможности. Свалил ее, остановил бульдозер, спрыгнул. Лежит, бедная... Наклонился я к ней — вдруг земля подо мной дрогнула — и, наверно, померещилось, протянулись снизу руки, вцепились... Я, конечно, заорал не своим голосом, схватился за ветку, еле оттащили. Глядим — глубоченная дыра, корневища, пузыри на дне. И хоть ребята долго смеялись, когда я им рассказал про эти самые руки, они мне и теперь, бывает, снятся...

Загубленный лес Игорь изобразил точно: завалы на обочинах, где ценная деловая древесина соседствовала с ветками, обрубками, невыкорчеванными пнями... Все это месяцами, а то и годами гнило, привлекая насекомых и грызунов, заражавших потом окрестную тайгу.

Самое удивительное и печальное в данной ситуации, пожалуй, то, что явных злоумышленников, так сказать, ярых врагов леса не было и быть не могло. Имелись недомыслие, бесхозяйственность и ведомственные барьеры.

Случилось так, что темпы освоения Севера значительно опередили темпы развития науки о Севере. Строители, как в свое время геологи-практики, вырвались вперед; из этого несоответствия и родилось то, что можно назвать некомплексным освоением.

Приведу простой пример. Бревенчатые настилы — лежневки на каком-то этапе строительства были, видимо, неизбежны. Но только до поры до времени. Специалисты утверждают: если бы вместо бесконечных лесоповалов проложить настоящие дороги — это способствовало бы решению многих проблем. Перебросы техники с одной дороги на другую осуществлять несравненно легче, да и капиталовложения окупятся сравнительно быстро, поскольку эффективность строительства, его темпы значительно возрастут. Интересы дела требуют объединить усилия нефтяников, газовиков, строителей, лесников, дорожников...

Похоже, что период «бури и натиска» на тюменском Севере уступает место рачительному хозяйствованию. Этому способствует принятый в июне 1977 года Закон об охране лесов, где в статье 19 сказано:

«Строительные и иные работы, добыча полезных ископаемых, прокладка кабелей, трубопроводов и иных коммуникаций... должны осуществляться способами, не вызывающими ухудшения противопожарного и санитарного состояния лесов и условий их воспроизводства».

Закон, конечно, великая сила. Но наивно думать, что с его появлением сразу исчезнут все трудности и в данной области воцарится тишь да гладь.

Леса Западной Сибири во время освоения нефтяной целины пострадали серьезно. Ссылки на то, что сибирские чащобы обладают способностью быстрого воспроизводства — не успели срубить, глядь, уже лезет из-под земли подлесок — отнюдь не дают оснований для самоутешения. По свидетельству ученых, новая поросль войдет в силу лишь в XXI веке, не говоря уже о том, что лесные проблемы Западной Сибири теснейшим образом связаны со многими другими: сохранностью почвы и ягеля, чистотой рек и озер, водным балансом целого края...

Коридоры Сургуттрубопроводстроя были гулки, а кабинеты пустынны. Здесь не засиживались ни одной лишней минуты.

Управляющий трестом Геннадий Иванович Рубанко перед тем, как опуститься в кресло перед собственным столом, несколько мгновений недоуменно разглядывал его, словно ожидая, что оно тронется с места и умчит его на очередной объект.

Я только что вернулась с трассы. Диапазон моих впечатлений был достаточно широк, но одно особенно врезалось в память острым ощущением неблагополучия.

1978020203.jpg

...Тяжелые гусеницы экскаваторов вспарывали топкую землю. За бульдозерами тянулись наполненные водой колеи. По стенкам траншей сочились мутные капли. Мне довелось наблюдать это под Сургутом весной, когда молодая зелень и раскованная от лютых морозов, дымящая первым весенним парком земля нежились под ярким солнцем. Подобную же картину можно увидеть под Нижневартовском, Уренгоем и на сотни километров окрест. Начиная с рытья траншей в тундре и кончая засыпкой уложенного трубопровода, гусеничная и колесная техника оставляет вдоль «трубы», как здесь говорят, коридор искореженной, перевернутой земли шириной от 20 до 50 метров.

Вероятно, для тех, кто работает здесь изо дня в день, зрелище это стало привычным. Тем более что ежегодно Сургуттрубопроводстрою необходимо вводить в действие около 600 километров нефте- и газопроводов.

Цифра, что и говорить, впечатляющая. Но подобное обращение с почвой ведет к увеличению заболоченности и в конечном итоге нарушению водного баланса. Это ведь тоже не пустяк?

— В вопросе вашем, конечно, есть резон. — Геннадий Иванович потянулся за сигаретами. — Ну что ж, давайте попробуем рассмотреть его, как говорится, с разных ракурсов...

Нас любят называть первопроходцами — лично мне в этом слышится оттенок не только гордости, но и горечи. Предполагается, что первопроходцам должно быть трудно — такова уж их романтическая участь. А если бы, сбавив подобной романтики, облегчить, наладить, ускорить? Знаете, сколько у нас техники в северном исполнении? Три процента! А если бы тридцать, шестьдесят, девяносто? Тогда чихали бы мы на все эти ледоставы, ледоходы, скачки погоды, сковывающие нас, как знаменитый испанский «сапожок» сковывал живую человеческую ногу... Техника, созданная специально для Севера, естественно, учитывает его особенности. Вот вы спрашивали насчет почвы, — Рубанко выдвинул ящик стола, достал фотографию. — Можно ли предотвратить разрыхление и заболоченность, сохранить ягель и прочее? Взгляните.

Я увидела на фотографии нечто вроде вездехода на высоких баллонах.

— Шагающий болотоход, — пояснил Рубанко. — Сейчас проходит испытание на одном из наших участков. Его преимущество в том, что он не уродует, а лишь приминает почву. Появилась реальная возможность сохранения ягеля — незаменимого в северных широтах оленьего корма. А ведь нарушенные ягельники восстанавливаются долго и трудно — от семи до пятнадцати лет. Кроме того, в тех местах, где трубопроводы проходят над землей, мы создаем так называемые «утки» — нечто вроде ворот из коленчатых труб, через которые могут беспрепятственно пройти олени и другие крупные животные.

Понимаете, — продолжал он, — никакие призывы оставить окружающую среду в покое, не вмешиваться в жизнь природы не могут изменить существующего положения. Исключая заповедники, мы вынуждены вмешиваться в интересах нашего народного хозяйства, в интересах тех же самых людей... Другой вопрос, что человек — разведчик, строитель, работник — обязан учитывать интересы природы. Вот такая постановка вопроса кажется мне разумной и целесообразной. Потому что — представьте себе на мгновение — все вернулось на круги своя: нет ни буровых, ни трубопроводов, ни железнодорожной ветки Тюмень — Сургут... Спросите-ка местных жителей, хотят ли они, да и не только они, вернуться к подобной первозданности?

— Вряд ли, — отвечаю я, и передо мной встает Сургут сегодняшний — город на сваях, необычный и контрастный. Небо жесткой синевы, какая бывает, кажется, только на Севере, солнце и ветер. Ликующая зелень и острый, как наждак, песок — «подарок» торфяных болот. Отличные жилые дома, специально приспособленные для местных условий, а в нескольких сотнях метров поселок балков — трудяг-вагончиков, прошедших с геологоразведчиками и строителями всю их северную одиссею...

Придет время — население города, к слову сказать, увеличившееся за последнее десятилетие почти в восемь раз, полностью переедет в благоустроенные квартиры. И может быть, кто-нибудь догадается возвести на постамент последний балок, романтичный и незабываемый, как каравелла времен великих открытий...

Я помню Сургут 63-го. Деревянный тихий поселок словно бежал от болот и споткнулся, уткнувшись в широкое течение Оби. Домики с палисадниками, где цвели ноготки, львиный зев и бархатцы, неторопливая, неприметная жизнь...

Размеренные дни вдруг словно подхлестнули. Это началось с приходом геологоразведчиков. Тогда, в 63-м, здесь работала экспедиция Бориса Власовича Савельева, ныне лауреата Ленинской премии.

И еще я помню напряженное чувство новизны, узнавания, открытий, охватившее меня с той минуты, как я ступила на маленький песчаный аэродром Сургута. С первых же шагов закрутило, понесло, и уже на ходу, выбираясь из массы впечатлений, я вдруг поняла, что присутствую при «сотворении мира». Не только потому, что в глухих углах тайги и тундры возникали буровые, новые поселки, прокладывались трассы. Здесь строились, создавались, утверждались новые человеческие отношения. Дружба, единство, преданность делу — все эти слова облекались живой плотью.

Рубанко из когорты первооткрывателей начала шестидесятых. Выпускник Ленинградского политехнического, он прошел до Сибири хорошую школу: нефтепроводы и газопроводы Казань — Горький, Баку — Тбилиси — Ереван, «Дружба». На Тюменщину попал в шестьдесят четвертом.

— Должен сказать, что Западная Сибирь тех лет была для нас действительно терра инкогнита. — Рубанко щурится, и в его лице появляется задорное, очень знакомое выражение — так тюменские первооткрыватели, ставшие ныне серьезными и заслуженными, вспоминают свою богатую юность. — Никто из нас прежде не работал в тайге или тундре, все здесь для нас было совершенно неожиданным. Что такое зимник? Каков характер всех этих бесконечных рек, речек, речушек? Как тянуть по болотам и тундре нитки трубопроводов? Ответы на эти вопросы могла дать только практика! Мы работали методом проб и ошибок — иного, собственно, и быть не могло...

Оглядываясь назад, я думаю все же, что мы отчасти достойны снисхождения за полную, фанатичную преданность своему делу. Помню, надо было доставить трубы на 108-й километр трассы. Там есть озеро с романтическим названием Туман. Для нас это действительно был туман, поскольку мы о нем ничего не ведали, кроме того, что надо найти фарватер, по которому можно переправить трубы.

Начальник участка Николай Степанович Барсуков не умел плавать — об этом знали все. Тем не менее он на утлой лодчонке промерил озеро шестом и нашел-таки фарватер. В каком-то смысле мы все находились в положении Барсукова: не умея плавать, вводили свое дело в нужный фарватер. Постепенно освоились, хотя пришлось крепко учиться...

Рассказывают, что старые мастера, с которыми Геннадий Иванович работал еще молодым специалистом, и теперь имеют беспрепятственный доступ в его кабинет. Неторопливо усаживаясь, произносят: «Слушай, Гена, есть мысль...»

Слово старых мастеров — золотое слово, и Рубанко частенько советуется с ними, когда идет речь о технических новшествах и усовершенствованиях. Коль они сказали: «Пойдет!» — можно не сомневаться.

— Одна из самых острых наших проблем, — говорит Геннадий Иванович, — всплывающие газопроводы. Трубы поднимаются вверх, вспучивают почву, порой выбиваются даже на поверхность. Все это, не говоря уже об угрозе аварий, действительно чревато множеством экологических осложнений.

До недавнего времени мы работали с так называемыми пригрузами — утяжеляя трубы кусками чугуна или железобетона. Очень дорого и неудобно. Но знаете пословицу: «Выход появляется, когда нет выхода». Помогли... киты.

— Кто?!

— Точнее, не киты, а гарпунная пушка. Возникла мысль удерживать трубы с помощью гарпунов, которые загоняют в почву китобойной пушкой. Остроумно и эффективно. У нас эта пушка сразу приобрела популярность. К сожалению, гарпуны оправдали себя лишь для труб сечением до одного метра. Удержать трубы с большим сечением они уже не в состоянии.

— И тогда?

— Решили ту же гарпунную пушку заряжать анкерными устройствами. На трассе Повховское — Покачевское уже прошли промышленные испытания. Эффективно? Пожалуй. Трудоемко? Очень. Зато применение анкерных креплений вместо железобетонных и чугунных пригрузов позволит сократить сроки строительства объектов и удешевить его. Нет, это еще не панацея от всех наших трудностей, но ведь поиск продолжается. Нерешенных проблем хватает. Например, мы не в силах пока справиться с температурным режимом. По трубам идет горячий (от 7 до 35 градусов) газ, а это значит, что промороженная северная почва размягчается, плывет... Меняется температурный режим, вдоль труб расползаются болота. Какой выход? Очевидно, охлаждать газ, строить холодильные установки. Сейчас мы вплотную подошли к этому...

Звонит телефон. В кабинет то и дело заглядывают люди — спешат решить неотложные вопросы, пока управляющий на месте. Приходит начальник отдела кадров Михаил Федорович Никоноров, умный, доброжелательный знаток характеров и ситуаций «в северном варианте». Никоноров докладывает — ожидается пополнение, пришло коллективное письмо из Молдавии, восемь парней, возраст — от семнадцати до девятнадцати...

— Напиши им все как есть, — говорит Рубанко, — возможности, трудности, перспективы. Я знаю, — поворачивается он ко мне, — кое-кто, особенно из молодежи, считает, что у нас на Севере эдакий Клондайк: деньги — лопатой, коньяк — бочками и вообще — право сильного. Так вот, насчет Клондайка — это миф. Платим мы действительно хорошо, но только за настоящую работу, классную. На трассе, само собой, «сухой закон». А что касается права сильного, то действительно есть такое право — на самый трудный участок, самое рискованное задание. Первым пробивать зимник, провезти трубы там, где другие увязают намертво, выручить товарищей, да мало ли что еще...

Я слушаю Рубанко и думаю, что «право сильных» здесь, на Тюменщине, — не только первыми выйти на опасный рубеж, но и защитить, возродить, сохранить природу этого богатейшего края: леса и реки, зверье и птиц, почву и сам воздух...

В сущности, что может быть выше такого права?

Тюмень — Сургут — Нижневартовск

Л. Неменова, наш спец. корр.

 
# Вопрос-Ответ