Луи Буссенар. За десятью миллионами к Рыжему Опоссуму

01 июня 1990 года, 00:00

Продолжение. Начало см. в № 1—5/90.

Мой бедный Сириль в отчаянии. Между двумя выстрелами он украдкой бросает на Келли выразительные взгляды. Келли видит в этом добром большом ребенке защитника и настоящего друга, единственное стремление которого любить и быть верным своему чувству, и одаривает его печальной улыбкой.

— Наверное, мне надо убить ее сейчас, чтобы избавить от мук,— шепчет он мне и прерывает фразу выстрелом в каннибала.— Послушай, брат, я хочу сказать тебе, что очень люблю ее... и она тоже... Я хотел бы поцеловать ее перед смертью... Уже недолго осталось... Мы пропали...

Робартс... Храбрый офицер бросает на мисс Мэри взгляд, полный любви, который побуждает ее, несмотря на весь ужас происходящего, спрятать зарумянившееся лицо на груди у подруги...

Услышав шорох, я поворачиваюсь. Рука аборигена тянется к девушкам. С быстротой молнии один из поселенцев отрубает руку сильным ударом тесака.

Мисс Мэри теряет сознание.
В этот момент противник теснит нас. Я падаю и чувствую на своей груди невероятную тяжесть. Вижу над собой занесенную руку с каменным топором — сейчас она обрушится на мою голову.

Но прежде чем орудие смерти опустилось, я вдруг услышал приглушенный звук. Абориген скатывается с меня. Я вскакиваю, и в тот же момент раздаются выстрелы, которые заглушают вопли каннибалов. Пули летят справа и слева с интервалами в пять секунд, как будто их выпускает цепь отборных стрелков. Нет ни одного промаха. Четверо справа, четверо слева. Каннибалы дрогнули. Наш маленький отряд, истерзанный и окровавленный, снова сплачивается. Сгущающуюся тьму прорезают яркие вспышки. Противник ничего не может противопоставить этой атаке и постепенно отступает, оставляя убитых, число которых возрастает. Мы переводим дух.

Прекращается ливень стрел, копий и каменных топоров, который обрушивался на нас. Каннибалы объяты ужасом. Их страшит смерть, настигающая издалека, неизвестное число нападавших, множество выстрелов.

— Кооо-мооо-хооо-эээ!..
Призыв к сбору звучит под гигантскими деревьями. Теперь это жалобный вопль, лишенный недавних победных интонаций.

Это — сигнал к отступлению. В мгновение ока аборигены исчезают, подобно ночным птицам, вспугнутым утренней зарей.

И действительно, небо на востоке светлеет. Оно принимает светло-голубую окраску. Звезды блекнут.

За сигналом к отступлению следует радостный крик, но на чистом английском языке, который издают восемь мужчин. Они приближаются к нам верхом, в строгом порядке, тесным строем, с оружием на изготовку.

В тропиках, по сути дела, нет ни зари, ни сумерек. Солнце тут же выкатывается из золотого облака, и мы видим во главе отряда Эдварда, рядом с ним МакКроули, затем пять поселенцев, и замыкает отряд юный Ричард.

Галопом они подскакивают к нам. Их встречает тройное «ура». Мой храбрый Мирадор присоединяется к общему ликованию, виляет хвостом и радостно визжит.

— Боевая готовность! — командует Эдвард, который, оставаясь в седле, обнимает сестру и сажает ее перед собой.— Нельзя терять ни минуты, джентльмены! В седло! Те, у кого нет лошадей, садятся позади всадников.

Соберите оружие. МакКроули, возьмите моего дядю. Сэр Харви, садитесь с Ричардом. Будьте внимательны, джентльмены! Здесь больше нельзя оставаться!

Молодой моряк просто великолепен. Какое хладнокровие! И все же он бледен. Что стало бы с нами, если бы он и его товарищи не подоспели вовремя?

Я отдаю свою лошадь Сирилю.
— Бери, мой храбрый друг, садись на мою лошадь и возьми с собой мисс Келли. Ты это заслужил.

Теперь — в лагерь! И благородные чистокровки, несмотря на двойной груз, несут нас, измученных, окровавленных, к оставленным повозкам.

Наступил день. Чудовищный ночной кошмар улетучился, изгнанный солнцем. Мы купаемся в солнце. Какое блаженство!

Один из англичан скоро возвращает меня к реальной действительности. Это МакКроули, который с тех пор, как отравился, мучительно ищет объяснения непостижимого для него физиологического явления:
— Мой дорогой ученый, объясните мне, пожалуйста, почему после того, как я выпил этой мерзкой воды из источника, отравленного аборигенами, я вижу в темноте почти так же хорошо, как средь бела дня?

— Очень просто. После того как белладонна расширила зрачок, сетчатка, поврежденная слишком большим количеством лучей, которые на нее воздействуют, не в состоянии их воспринять. Отсюда усталость, нарушение зрения, невозможность смотреть на дневной свет. Но то, что вызывает неприятное ощущение при солнечном свете, становится преимуществом ночью. Тот же самый зрачок, расширенный сверх меры ядовитым веществом, пропускает в глаз гораздо большее количество лучей...

— Понял. Действительно, любопытно. Белладонна случайно наделила нас свойством видеть ночью, как кошки.
— Совершенно верно, ваше сравнение вполне уместно.
— Какое счастье, что аборигены не знают этой особенности, иначе они напали бы на нас в дневное время.

— Несомненно. И именно это их незнание позволило нам уверенно действовать в темноте и сорвать их преступный замысел.
— Да, интересная история. Благодарю за разъяснение.

Наш отряд вскоре прибывает в лагерь.
Аборигены, к счастью, исчезли и даже не пытались вернуться, чтобы снова совершить нападение. Это великое благо, потому что они могли бы без труда овладеть нашим оставленным богатством, например лошадьми, которых охраняло всего трое раненых.

Мы застали стражей в напряженном ожидании: двое лежали, скрючившись, на траве, третий сидел прямо, готовый открыть стрельбу из пулемета, установленного на лафете. Невозможно, да и нет нужды описывать радость, которую они испытали при нашем возвращении.

Мирадор, гордый ролью, которую он сыграл в ночной драме, разыскал своих собратьев, сердечно поздоровался с ними... по-собачьи. Казалось, он рассказывает им о своих приключениях.

Глава IX

Доктор Стивенсон оказался прав. По Австралии не прогуливаются. Бесконечные неожиданности, с которыми мы сталкивались в путешествии, следовали одна за другой с головокружительной быстротой на протяжении нескольких дней. И, несмотря на все меры предосторожности, конечный результат экспедиции мог бы быть плачевным.

В настоящее время все живы, хотя несколько человек ранено. Однако у нас нет ни капли воды, чтобы облегчить жажду. Нам необходимо как можно скорее покинуть это злосчастное место и найти источник или ручей, которые аборигены еще не успели отравить.

Не знающий усталости Том отправляется в поиск на свежей лошади, сопровождаемый четырьмя поселенцами, вооруженными до зубов. Тем временем мы впрягаем в повозки несчастных лошадей, которые грустно поворачивают головы к отравленному источнику, вдыхая влажный воздух и не понимая, почему им не дают утолить жажду после таких героических усилий.

Снова приходится надрезать драгоценные корни эвкалиптов, и их благотворный сок, скупо распределяемый между всеми, дает некоторое облегчение.

Трогательная сценка разыгралась перед повозкой с нашими девушками.

Все еще бледная после страшной опасности, мисс Мэри со слезами на глазах от всего сердца благодарит тех храбрецов, которые спасли ей жизнь, рискуя своей собственной.

Сэр Рид, майор, Эдвард и Ричард крепко пожимают нам руки и велеречиво выражают горячую благодарность, что никак не вяжется с английской флегматичностью. Мало того. Все по очереди обнимают друг друга с чисто французской экспансивностью.

Но как случилось, что генеральный штаб не в полном составе? Где Робартс? И Сириль, который так отличился минувшей ночью? Почему он не идет получить заслуженную награду за свою храбрость?

Эта робость плохо вяжется с их недавней удалью. Создается впечатление, что для них проще сражаться со свирепыми каннибалами, нежели выдерживать взгляды прелестных глаз, к тому же если они выражают нечто большее, чем просто благодарность.

МакКроули показывает нам в сторону одной повозки, и мы видим бравого лейтенанта, сидящего в ее тени. Он поставил перед собой несессер из телячьей кожи, в котором поблескивают в лучах солнца хрустальные флаконы с серебряными пробками. Тщательно смыв кровь и пот, покрывавшие лицо, Робартс расчесал и надушил свою небольшую белокурую бородку и, забыв о ране на голове, надел новый пробковый шлем взамен потерянного.

Сириль же, наверное, уже в десятый раз расстегивает и застегивает кожаные гетры, пытаясь решить, идут ли они ему.

Они чувствуют на себе наши взгляды и от этого еще больше смущаются. — Черт возьми, чем вы там заняты, мой дорогой Робартс? — кричит майор.— Мы ждем вас обоих.

Лейтенант встает и подает знак Сирилю, который перестает наконец возиться с гетрами.

Оба медленно подходят, как будто у них вдруг отнялись ноги.

Сириль запечатлевает на обеих щечках Келли по смачному поцелую.

Каждый из нас выполнял свой долг, они же вели себя как герои. Они инстинктивно чувствуют, что сделали больше других, во всяком случае, стремились к этому, и им кажется, что истинная причина их подвига известна всем.

Юная мисс, несомненно, тоже испытывает тайное чувство. Она смотрела, леденея от страха, как героически сражался офицер, как он упал, и подумала, что он убит. Любовь вспыхнула в ней как молния во время бури. И каждый раз, когда Робартс приближается, она краснеет, бледнеет, протягивает ему руку, шепчет слова благодарности.

Что касается моего босеронца, то он буквально потерял голову. Все его поздравляют, и он не знает, кого слушать среди сердечных рукопожатий и выражений дружбы, которые раздаются со всех сторон. Он подходит к очаровательной ирландке, которая смотрит на него восторженными глазами. Пробормотав какие-то банальности, Сириль берет протянутую ручку и тут же на глазах у всех, без раздумий, простосердечно, как будто она его землячка, запечатлевает на обеих щечках Келли по смачному поцелую.

Он это заслужил, и никто его не порицает.

В этот момент раздается радостный лай. Это мой верный Мирадор, сопровождавший группу, с которой ушел Том. Инстинкт не подвел ищейку и на сей раз.

Том и поселенцы, посланные на поиски источника, прискакали во весь опор на лошадях, покрытых пеной.

— Ура! — кричит один из них, канадец Фрэнсис, размахивая кожаной каскеткой.— Вода, джентльмены, вода!

Полчаса туда и полчаса обратно потребовалось Тому и поселенцам, чтобы найти воду. Однако с тяжелыми повозками, у которых рассохлись колеса, скрипящие теперь так, что у нас болят барабанные перепонки, передвигаться гораздо труднее. На протяжении трех часов наши раненые, поддерживаемые только собственной силой воли, вновь испытывают тяжкие страдания. Их раны, не перевязанные вовремя, начинают воспаляться.

Наконец после длительных мучений мы подъезжаем к ручью. Как только путешественники утолили жажду, мне приходится спешно мобилизовать свои познания в хирургии и приступить к делу. У некоторых сильная лихорадка; другие, напротив, находятся в полной прострации. К счастью, я имею в своем распоряжении ценное терапевтическое средство, которое составители старой фармакопеи ', постоянно искавшие экстравагантное снадобье, никогда не думали прописывать. Я имею в виду воду, успешно заменяющую мази и припарки, что часто превращают безобидную болячку в неизлечимую рану.

Итак, я становлюсь главой «полевого госпиталя». Прежде всего надо установить очередность. У меня пять раненых: трое поселенцев, которых оставили охранять лагерь, а также Робартс и Сириль. У остальных неопасные царапины. По моему указанию между четырьмя деревьями горизонтально натягивается брезент на высоте человеческого роста, чтобы защитить раненых от солнечных лучей. Под навесом кладем четыре толстых матраца из непромокаемой ткани, набитых листьями.

Уложив пациента, я приступаю к первой операции. У одного раненого сломаны обе кости левого предплечья. Принять решение насчет хода операции нетрудно: я могу, не причиняя особой боли пациенту, соединить кости с помощью МакКроули, который мне ассистирует, и наложить из имеющихся материалов такую повязку, которая привела бы в восторг моего учителя и друга профессора Берже. Второму раненому копье попало в бедро и сломалось, а его острие полностью осталось в мышцах. Попытаться вытащить его бессмысленно, так как острие зазубрено, как пила. Необходимо сделать надрез с противоположной от раны стороны, найти наконечник и вытащить его. Для меня это сложная задача, потому что я новичок в хирургии. Бедняга громко стонет. Наконец мне удалось ухватить пинцетом острие копья и вытащить его, разумеется, причинив немалую боль страдальцу. И это сделано как раз вовремя, поскольку кровотечение сильное. Я накладываю четыре слоя бинта — компресс, пропитанный водой, и кровотечение останавливается.

У третьего — чудовищное ранение лица, причиненное на знаю чем: то ли ножом, то ли ударом каменного топора. Обе челюстные кости с правой стороны лица обнажены. К счастью, наша походная аптечка хорошо укомплектована. Я нахожу в ней длинные тонкие булавки, наподобие тех, на которые энтомологи накалывают насекомых. Они помогут мне наложить крестовидный шов.

Легко представить себе, какую боль терпел мой пациент, зная, что при такой процедуре понадобится не менее одиннадцати булавок, которые втыкаются в живую плоть на расстоянии примерно двух сантиметров одна от другой.

Что касается Сириля и Робартса, то тут оперировать гораздо проще, и для них не так болезненно. Кожа головы менее чувствительна, чем кожа лица и рук. Мне приходится выбрить волосы вокруг краев раны, которая сшивается таким же способом.

Самое трудное сделано. Остается дальнейшее лечение. Оно совсем простое. Это непрерывное поливание холодной водой, которая служит лучшим средством против воспаления, наиболее эффективным терапевтическим методом в серьезных случаях, который ныне применяется всеми хирургами. Холодная вода обладает тем преимуществом, что оставляет рану в полном покое и позволяет избежать преждевременного наложения повязки; это очень важно, потому что, как показывает опыт, контакт с воздухом в первые дни может быть пагубным.

Поэтому я беру четыре мешка из водонепроницаемой ткани, которые подвешиваю с помощью шнурка над четырьмя ранеными. Пятый может ходить с больной рукой на перевязи. Я проделываю в мешках маленькие отверстия, вставляю в них подобие трубочки из тонкой веточки эвкалипта, из которой удаляю шомполом сердцевину.

Наполнив мешки водой из ручья, я регулирую струю, затем, направив на раны тоненькую струйку, оставляю дежурного, который должен пополнить мешки, как только вода вытечет.

Надеюсь, что через четыре дня такого лечения, а может быть, и раньше, раненые начнут поправляться и мы сможем продолжить путешествие.

Этот вынужденный отдых, на который нас обрекло несчастье, приключившееся с нашими товарищами, небесполезен и для других участников экспедиции, а также для лошадей, как тягловых, так и верховых. В лагере царит оживление, которое приятно наблюдать. Тут поселенцы чистят карабины, почерневшие от пороха, там надраивают до блеска чистое оружие или чинят порванную одежду с ловкостью прилежной хозяйки. Я думал, что только французские солдаты способны так умело ставить заплаты или штопать мундиры. Теперь я с удовольствием отмечаю, что и англичане отлично усвоили эти навыки.

Двадцать четыре часа проходят спокойно, ухудшения здоровья среди больных тоже не наблюдается. Том отлично за ними ухаживает. Достаточно сказать, что они начали есть, даже тот, у кого я оперировал щеку. Я не сторонник диеты, особенно для таких молодцов. Они потеряли много крови, и я стараюсь поддержать их теми продуктами, которые они в состоянии съесть. Диета только затягивает лечение и, следовательно, увеличивает плату врачу. Лично я не хочу никакой другой платы, кроме крепкого рукопожатия, а его я уже получил.

Но двоих моих пациентов тяготит такое бездействие. Как лучшие представители армии, они должны были бы подавать пример дисциплины. Ничего подобного. Они ропщут, хотят встать и готовы рыскать по кустам за дичью. Я использую весь свой авторитет, чтобы запретить им подниматься. Сириль ворчит, Робартс тоже выражает неудовольствие.
— Послушай,— говорит мой босеронец,— как можно вести такую жизнь?
— А я! — подхватывает Робартс.— Вы думаете, мне тут очень весело? Пусть мне дадут виски, джина, все равно что. И разрешат снова вести нормальную жизнь. Ради бога, Б..., позвольте мне проехаться верхом.
— Немного терпения, друзья. Вы уже делали, что хотели. Вы храбро сражались, а теперь надо умерить пыл.
— Как — умерить? — вскричали они одновременно.— Что значит — умерить пыл? Нам уже вот как хватило спокойствия!
— Потерпите,— настаиваю я.— Вы ранены. Еще три дня, и вы будете делать что хотите. Но пока вы подчиняетесь мне. Иначе, дорогие друзья, я пришлю санитаров, которые заставят вас успокоиться.

В двадцати шагах от «полевого госпиталя» я сталкиваюсь с двумя девушками, которые приветливо со мной здороваются.

Мисс Мэри пожимает мне руку, как принято у англичан.
— А вы, мисс Келли,— говорю я хорошенькой ирландке,— не хотите поздороваться со мной за руку?
— Но, мсье...
— Признайтесь, что вы на меня сердитесь.
— Я, мсье? Почему?

— Конечно, я ничего не знаю, но, может быть, вы считаете, что я не излечиваю достаточно быстро кое-кого, кто тоже полагает, что время тянется слишком долго, и отчаянно скучает.
— О мсье! Если бы я смела...
— Что бы вы тогда сделали, мисс?
— Я бы попросила у мисс Мэри разрешения пойти ненадолго к этим джентльменам.

Я не только разрешаю тебе, дорогая Келли, но и хочу спросить мсье Б..., не можем ли мы обе, не утомляя раненых, побыть там немного.
— Пожалуйста, я разрешаю. Это единственный способ удержать их от безрассудства.

Будучи уверен, что мои предписания теперь будут выполняться, я иду к повозке, в которой находится мое оружие, беру ружье, охотничьи патроны и четыре боевых — кто знает, что может приключиться! Затем отвязываю Мирадора и зову Тома, который, увидев, что я снаряжен для охоты, делает то же самое.

Уже в течение нескольких дней происходит нечто странное, какая-то чехарда в отношениях. Сириль, продолжая любить меня по-братски, теперь всецело подчиняется Робартсу. Том по-прежнему питает к своему хозяину — майору — фанатичную привязанность, а между тем постоянно ходит за мной по пятам.

Никто и не думает сетовать по этому поводу, ибо отношения наши стали более близкими после пережитых вместе опасностей. Но эта симпатия особенно сильна между теми, кем владеют одинаковые чувства, и поэтому Робартс и Сириль, два простодушных гиганта с любящими сердцами, стали неразлучны так же, как ваш покорный слуга и Том, старый туземный неграмотный врачеватель, прирожденный колдун Австралийского континента.

Я делаю знак МакКроули, который понимает меня с полуслова, и мы втроем отправляемся на охоту, вооруженные, однако, как для войны. Эй, господа! Куда это вы направились? — окликает нас сэр Рид.
— Собираемся одним выстрелом убить двух голубых журавлей, сэр.
— Выход из лагеря запрещен, господа.
— Но, сэр, мы же не в одиночку.
— Пожалуйста, не возражайте, господа дилетанты. Вы должны получить
разрешение на выход и взять с собой четырех человек.

Мы опускаем головы как провинившиеся школьники. Том пытается спасти положение, приводя свои доводы.

— Мастер, они ушел, далеко, назад, еще солнце.
— Ты с ума сошел, старина. Аборигены, возможно, находятся в ста шагах. Так что компания не помешает, не так ли?

— Конечно, сэр.
— Фрэнсис,— позвал скваттер канадца,— сопровождайте этих господ и возьмите с собой еще трех человек.
— С удовольствием, метр! — ответил бесстрашный канадец.
— Мсье,— обратился он ко мне,— я счастлив получить возможность поговорить с вами по-французски. Я ведь из Квебека.

— Значит, вы любите Францию? — спросил я, протягивая ему руку, которая исчезла в его огромной ладони.
— Да, мсье,— отвечает он по-французски.— Мы там все в душе французы.
— Ну что ж, дорогой соотечественник, на охоту! Мы еще успеем наговориться.

Менее чем через час мы очутились в земном раю для охотников. Куда ни глянь — мириады птиц со сверкающим оперением, яркие, как фейерверк, они улетают от нас, шумно взмахивая крыльями. Стада кенгуру, порой насчитывающие более трехсот особей, удаляются огромными скачками, унося малышей в сумках.

Мирадор бегает, вертится, носится, высунув язык, он радостно возбужден.
— Эй, пес, что ты там нашел? Отлично, Мирадор, отлично, умница!
Собака издает глухое рычание, шумно вдыхает воздух. Ее черный нос подрагивает, уши встают и опускаются, как будто она призывает слух на помощь обонянию. Значит, здесь прошел зверь. Мирадор рвется вперед, ускоряя бег...

— Молодец, Мирадор! Давай! Молодец, пес!
Под оглушительные крики попугаев я продвигаюсь шаг за шагом, заинтригованный, держа палец на курке. И вот до меня доходит волна воздуха, пропитанная характерным запахом зверя, который я прекрасно различаю. Это похоже на запах лисицы, только более резкий, ближе к запаху животных, именуемых вонючками (Речь идет о скунсах.).
Вскоре Мирадор загоняет какое-то животное в заросли гелиотропов, где оно бьется и хрипит, чувствуя свой конец, бросается вперед, потом отступает назад. Мне это начинает надоедать.
— Пиль, Мирадор, пиль! — кричу я.

Собака делает рывок. Мы следуем за ней, но, к нашему удивлению, Мирадор вдруг останавливается и начинает с остервенением лаять на удивительное животное величиной с кошку, которое передвигается или прыжками, как жаба, или ползет, как летучая мышь.

Животное издает странный крик, похожий на воронье карканье, а затем тяжело взлетает более чем на пятьдесят метров, поддерживаемое крыльями без перьев, и усаживается на ветке камедного дерева.

Продолжение следует

Рубрика: Повесть
Просмотров: 3594