Высокоширотный вариант

01 января 1978 года, 00:00

Высокоширотный вариант

Беседу с участником экспериментального рейса атомохода «Арктика» на Северный географический полюс Ильей Павловичем Романовым ведет наш специальный корреспондент Надир Сафиев

На этот раз с Романовым мы встретились в Главном управлении Гидрометеослужбы СССР. Встретились после заседания коллегии, на которой Герой Социалистического Труда директор Института Арктики и Антарктики, член-корреспондент Академии наук СССР Алексей Федорович Трешников и Илья Павлович Романов докладывали об итогах гидрометеорологического обеспечения экспериментального рейса атомохода «Арктика» на Северный полюс.

С Ильей Павловичем, начальником сектора арктических экспедиций, возглавлявшим в рейсе группу ААНИИ, я познакомился еще в 1975 году. Тогда он летал с одним из отрядов высокоширотной экспедиции, работающей по программе ПОЛЭКС 1 ПОЛЭКС — полярный эксперимент. См.: «Вокруг света», 1975, № 9 и № 5, 1977..

Высокоширотный вариант

К ним я подсел на СП-22, куда отряд прилетел на ночлег. В основном на Ли-2 ребята были молодые, и мы быстро, легко познакомились и только с Ильей Павловичем сухо поздоровались. Сдержанность исходила от него. Нетрудно было догадаться, что Романов — самый старший в самолете и по возрасту, и по опыту работы. Я сразу заметил, что отношение ребят к нему было какое-то особое, и не потому, что он недавно защитил диссертацию и вот-вот должен был получить звание кандидата географических наук (об этом я узнал позже). Все в его поведении говорило о природном даре чувствовать Север, льды, ледовую обстановку. Во время полета Илья Павлович сидел в пилотской, за спиной командира. Втиснув свое огромное тело в кресло, он подолгу приникал к окну, держа раскрытую тетрадку на коленях, и пока мы летели к очередной «точке» в высоких широтах моря Лаптевых, он что-то записывал в тетрадь, снова поворачивался к окошку, всматривался в бесконечное белое поле Ледовитого океана. У него были свои заботы — сплоченность, возраст льда, размеры полей, торосистость... И прежде чем сесть в нужном квадрате, он сам выбирал пригодную для посадки самолета льдину. Потом, после «приземления», пока ребята ставили палатку, бурили лунку для гидрологической станции, мы с Ильей Павловичем в сорока-пятидесяти метрах от них бурили другую лунку (он молча разрешал помогать ему), чтобы измерить глубину океана. А затем Романов брал свой снегомер и, прихватив карабин, направлялся к торосам...

К. вечеру мы вернулись для отдыха на мыс Челюскин, а когда утром ребята снова собирались в полет, но уже на север Карского моря, командир самолета подошел и сказал, что я уже видел их работу, мне лучше дождаться их возвращения здесь, на мысе Челюскин, да и в самолете тесно. «Он лишнего места не занимал, — вдруг услышал я за спиной, — работал со всеми вместе. Я думаю, если хочет, пусть летит с нами дальше». Это говорил летчику Романов. И тогда Валерий Лукин, руководитель отряда, шепнул мне: «Значит, Палыч принял тебя».

Высокоширотный вариант

Об этой встрече в Арктике я напомнил Романову в начале беседы:

— Илья Павлович, в прошлом году в Ленинграде, в вашем институте, мне говорили, что Романов обработал уникальные данные по характеристикам ледяного покрова Арктического бассейна, накопленные за определенное время, и такого материала, по сути дела, еще ни у кого нет. Летая с высокоширотной экспедицией, вы, наверное, предвидели этот рейс на Северный полюс?

— Наблюдения в высоких широтах Арктики мы проводили не только для этого похода. Мы собирали информацию в океане много десятилетий для усовершенствования методики прогноза погоды, ледового режима, — прогноза, столь необходимого для безопасного плавания по Северному морскому пути... А если говорить о самом походе на полюс, то нужно заметить, что идея достижения Северного географического полюса надводным кораблем была высказана еще в тридцатых годах нашими профессорами Владимиром Юльевичем Визе и Николаем Николаевичем Зубовым. Но тогда об этом не могло быть и речи — ледокольный флот был слабым. И в 1945 году подобные идеи высказывали такие известные гидрологи, как Николай Александрович Волков, Павел Афанасьевич Гордиенко, Дмитрий Борисович Карелин. Но и в послевоенные годы у страны не было возможности строить ледоколы, на которых можно было бы отважиться плавать в высоких широтах. Только когда стали входить в строй атомные ледоколы, идея эта стала воплощаться в жизнь.

— Каким образом?

— Ну, начали собирать материалы ледовая разведка, высокоширотные экспедиции «Север», дрейфующие научные станции «Северный полюс»... Обобщались нашим институтом и давние наблюдения, готовились выводы. Достаточно сказать, что раньше мы уже выступали с идеей высокоширотного плавания перед Администрацией Северного морского пути и Главным управлением Гидрометеослужбы СССР. Что же касается меня лично, моих наблюдений (вы знаете, я собираю их много лет), то они частично были учтены и заложены в расчеты при прокладке маршрута этого похода.

— Илья Павлович, маршрут выбирал Арктический институт или...

— Министерство морского флота просило нас разработать маршрут, и мы под руководством Главного управления Гидрометеослужбы СССР проработали и выдали рекомендацию. Конечно, с научной точки зрения...

— Чем же был обусловлен выбор именно такого маршрута: через северную оконечность Новой Земли — мыс Желания к югу Карского моря, далее через узкий, вечно забитый льдами пролив Вилькицкого в море Лаптевых и только потом курс на полюс. А почему не через мыс Желания, мыс Арктический, то есть почему было не идти севернее наших арктических островов?

— И сразу на полюс? Были такие проекты... Но, во-первых, при прокладке маршрута мы учли, что в море Лаптевых в этом году была хорошая ледовая обстановка, во-вторых, судя по давним и нашим наблюдениям, многолетний сибирский лед дрейфует от беретов Новосибирских островов к полюсу и дальше — к берегам Гренландии. А раз так, то толщина льда будет нарастать по мере приближения к полюсу — это естественно, поскольку лед, когда начинает свое движение, — молод, стареет он дальше, в пути. Значит, сначала ледокол будет идти хорошим ходом и только ближе к полюсу постепенно уменьшит скорость. К тому же в этом случае движение льдов нам помогало бы двигаться по курсу, правда, для такого мощного ледокола, как «Арктика», помощь эта мизерная — мы знали заранее, — но все же... За семь суток мы прошли за счет попутного дрейфа примерно 20—25 миль, то есть за сутки, около трех миль... Тут надо сказать, что задачей этого экспериментального рейса было определение высокоширотной трассы и — естественно — достижение Северного географического полюса. И это желание наше было законное и справедливое, ведь сколько русских ученых и моряков стремилось к этой далекой точке Земли: Макаров, Седов и много других, известных и безызвестных. Сколько людей погибло во имя достижения этой цели! И еще, что очень важно — от Кольского полуострова и до Берингова пролива наша страна выходит на Север, и Северный морской путь — наша национальная магистраль. Нам его изучать, искать новые пути проводки судов для перевозки народнохозяйственных грузов, изыскивать новые возможности, чтобы продлить время навигации. Эти мысли, записанные в Директивах XXV съезда, прямо относятся к нам, ученым, полярникам и морякам... Тем более что у нас появились мощные ледоколы...

— Илья Павлович, вот вы вышли в море Лаптевых, подошли к заданной точке и с нее начали путь на полюс. Были ли у ледокола отклонения от рекомендованного курса?

— Отклонения были. По тем или иным причинам максимум процентов на пять — это ничтожно мало...

Одним словом, очень хорошо оправдался намеченный маршрут. На коллегии сегодня говорили, что английские ученые о нашем походе высказались приблизительно так: «Они правильно определили суть своей задачи. Важно было выбрать маршрут и обосновать его».

В основном обстановка на подступах к тяжелым льдам была известна, правда, под действием меняющихся ветров она менялась. Об этом нам сообщала главным образом вертолетная разведка — вертолетов на борту атомохода было два. На них летали гидрологи Лосев и Дорофеев, они и указывали наиболее благоприятный путь на частных курсах ледокола. Главное же обеспечение: ледовое, синоптическое — сюда входили и данные ледовой разведки — приходило на борт атомохода из управления гидрометслужбы на Диксоне. А мы эту информацию обрабатывали и докладывали руководству рейса. Перспективную, прогностическую информацию о среднемноголетних данных на том или ином участке давал капитану я утром и вечером в рабочем порядке.

Чем ближе мы подходили к Северному полюсу, тем более увеличивалось сплочение льда. Оно достигало 9—10 баллов, а это значит: почти вся поверхность океана была скована льдами; льды представляли собой огромные поля, и эти поля дрейфовали вместе, встречаясь, сталкиваясь, разрушаясь... Они находились в вечном движении.

Помню, атомоход подходил к многолетним тяжелым льдам, капитан Юрий Сергеевич Кучиев пригласил нас, гидрологов, к себе. Мы имели с ним долгую беседу. Его интересовало, что за поля ожидают нас впереди, как будет дальше? Кучиев знал, что я накануне рейса, весной, летал над полюсом и на подступах к нему, садился на льды, и потому он подробно расспрашивал меня о характере их, возможных неожиданностях. Потом, как выяснилось, Юрий Сергеевич остался доволен и моим сообщением, и ледоколом, который хорошо преодолевал ледовые барьеры. И позже капитан снова и снова спрашивал: «Дальше хуже не будет?» По данным ледовой разведки и по многолетним моим наблюдениям, не должно было быть такой тяжелой ледовой обстановки, которую атомоход не осилил бы. Наши расчеты оказались верными, и до полюса мы шли почти не останавливаясь.

«Арктика» преодолевала льды толщиной более четырех метров, если это был небольшой участок, а в целом она легко проходила через двух-трехметровые льды...

— Ледокол поднимался на льды и своей тяжестью разрушал их?

— Нет. Шел как нож в масле.

Обычно во время нашего утреннего и вечернего доклада о данных ледовой и синоптической обстановки на мостике присутствовал руководитель рейса, министр морского флота Тимофей Борисович Гуженко. Тимофей Борисович все время нам внушал, что самое главное в нашей работе — это искать в будущей трассе экономический эффект, что дело наше государственное и подходить надо к этому рейсу не только с позиции престижа, но и выбора, освоения экономичной для народного хозяйства магистрали.

— Илья Павлович, но ведь, кроме вашей группы — научно-оперативной, — на борту атомохода работали и другие группы Института Арктики и Антарктики?

— Да. Еще одна группа следила за ледопроходимостью. Это была одна из главных групп, которая работала на будущее, с тем чтобы на основе этого рейса и тех, что были раньше, выработать рекомендации для плавания через высокие широты.

— Когда вы говорите «раньше», какие плавания имеете в виду?

— Три высадки надводными кораблями экспедиций СП-10, СП-18, СП-22 и одно высокоширотное плавание 1971 года, когда два ледокола — «Ленин» и «Владивосток» прошли из Мурманска в Певек, с запада на восток, вокруг мыса Желания.

Сейчас уже накоплен определенный материал, на основе которого пока можно высказать только соображения о высокоширотном варианте. Повторяю, пока только соображения. Правда, за последние годы навигация на основной трассе Северного морского пути удлинилась, и намного. Например, на отдельных участках мы плаваем, занимаемся проводкой транспортных судов на Дудинку до января месяца, а на иных отрезках Арктики начинаем навигацию уже в феврале, в марте, когда забрасываем грузы на Ямал.

— Илья Павлович, вы, наверное, знаете, что еще перед войной был случай, когда ледовые разведчики полярной авиации Иван Черевичный и Валентин Аккуратов предложили судам, застрявшим у Карских ворот, идти на север, вдоль западных берегов Новой Земли, до 77-й широты и, обогнув мыс Желания, пересечь Карское море в юго-восточном направлении...

— Конечно, для тех лет подобные проходы были не только смелыми, но и отчаянными. Вокруг мыса Желания в иные годы ледовая перемычка действительно разрушается, и открытая вода пересекает все Карское море в юго-восточном направлении. И на моей памяти, в 50-х годах, бывало, наши моряки ходили этим путем. Но для того чтобы можно было пользоваться северной трассой стабильно, надеяться на нее, например, в случае, если южная магистраль закрыта льдами, надо еще изучать и изучать этот высокоширотный вариант, и назвать его действующим в ближайшее время, я думаю, мы не сможем, он по-прежнему будет экспериментальным. Это мое личное мнение. Но для приближения этой цели надо осваивать Арктику в работе, во время проводок караванов, и вносить коррективы.

На борту атомохода находилась еще одна группа нашего института — исследователи из Лаборатории ледовых качеств судов. Они изучают прочность корпуса ледокола, а потом, когда построенное судно начнет работать, испытывают прочностные характеристики его ледового пояса. И вот после этого экспериментального рейса ученые, а они были на борту «Арктики» все четыре рейса, сказали, что их расчеты оправдались: прочность корпуса «Арктики» достаточна, чтобы ходить в высоких широтах и водить за собой суда. Ученые и корабелы стоят на правильном пути. Сегодня Алексей Федорович Трешников об этом говорил на коллегии.

— Илья Павлович, вы можете сказать сейчас, как должна проходить северная трасса?

— Это трудно... Преждевременно... Я могу сказать лишь свое частное мнение. Думаю, что она будет проходить значительно севернее южной трассы, но, конечно, не настолько, чтобы говорить: у самого полюса.

— И еще последнее: после того как «Арктика» достигла Северного географического полюса, в репортажах журналистов с борта атомохода мелькала фраза: «Романов сказал: «Пробьемся». Откуда она появилась?

— С нами было много журналистов, и с большинством из них я познакомился в прошлые годы в Арктике, как вот с вами. И конечно же, все ждали необычного. Когда мы шли на хорошей скорости, спрашивали: а где же трудности? Стоило ледоколу приблизиться к многолетним тяжелым льдам, естественно, загорался среди них спор, закрадывалось сомнение: а вдруг дальше не пройдем...

Где-то между 88—89-й широтами видимость ухудшилась и мы как раз встретили поле тяжелого льда, оторвавшегося от канадского массива, — это «пятно» среди обычных льдов я приметил еще весной. Когда ледокол пробивался через эту перемычку тяжелого льда, его два раза ненадолго заклинило. И тут-то журналисты бросились ко мне, а мне было некогда, представляете, веду наблюдения, для меня сам процесс изменения обстановки от весны к лету уже большое дело, а они... Ладно бы, подходили по одному, ну и я рассердился. «Да пробьемся, — говорю, — пробьемся!» Ну это частность. У нас, специалистов, сомнения не было, мы знали возможности ледокола. Я давно на ледоколах не ходил, все эти годы летал с высокоширотной экспедицией, и этот рейс меня настолько захватил, что все время сам находился на мостике и наблюдал, как глыбы с грохотом вылетали из-под корпуса... Ведь я-то знаю, ледоколы попадали в объятия более слабых льдов и задыхались. А тут идет махина, утюжит поля спокойно и величественно...

Странно и непривычно было видеть мне с борта корабля эти льды, над которыми летал не один год, не раз садился на них на полюсе, изучал, изучал... Видеть их разрушающимися, побежденными до конца — до полюса.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6653