Андорра по горизонтали и вертикали

01 января 1978 года, 00:00

 

До цели нашего путешествия оставались считанные километры. Пошли облака, и солнце, нещадно палившее сквозь стекла, вдруг погасло, словно растворилось в душном белом тумане за окнами кабины автомобиля...

Горный перевал Пор д'Энвалира, где на высоте 2400 метров над уровнем моря кончается долгий заоблачный подъем по дороге со стороны Франции и откуда машины спускаются в долины Андорры, называют «воротами в прошлое». И пожалуй, справедливо. Мы убедились в этом сами, ибо когда, миновав перевал, спускались вниз, узнавали людей, их быт и нравы, то с каждым километром, с каждым днем, прожитым в стране, с первой же встречи в доме старого крестьянина Октавио Рока в крохотной горной деревушке у городка Раню чувствовали, как погружаемся в глубь веков...

Несмотря на тысячелетнюю историю, Андорра до самого последнего времени была практически неизвестной внешнему миру и загадочной настолько, что, рассказывая о ней, ошибались даже солидные источники, называвшие ее республикой, в то время как она — княжество. И пуще того, феодальное горное княжество в Пиренеях, на границе между Францией и Испанией. Еще более странным может показаться факт, что именно оно держит ныне мировой рекорд по темпам экономического роста.

Княжество княжеством, но, поскольку дело происходило все-таки в наши дни, на границе нас встретил контрольно-пропускной пункт, а единственный в этом месте страж страны... спал.

Закрыв окошко, чтоб не просквозило холодным ветром с гор, чиновник контрольно-пропускного пункта, сидя на стуле, безмятежно храпел, опустив голову и раскинув руки во всю ширину служебного стола.

Проснувшись, чиновник встал, надел фуражку и, старательно придав своему лицу выражение официальной значительности, торжественно произнес, то ли в шутку, то ли всерьез: «Княжество Андорра не имеет никаких паспортных или таможенных формальностей. Въезжайте! Добро пожаловать!» После этого он снова сел, снял фуражку и уже нормальным голосом, с добродушным выражением лица, объяснил, что если мы, как иные настырные коллекционеры, уж очень хотим заиметь в своих паспортах печать с гербом страны, то для этого следует ехать в столицу — Андорру-ла-Вьеха. Там нам надлежит обратиться к начальнику полиции, который помещается в Каса-де-лес-валс — «Доме долин». А если не найдем его, то к любому представителю администрации или даже к главе кня-ества, Генеральному синдику, носящему титул «Высокочтимый».

В тот день, когда мы впервые пришли в Дом долин, «Высокочтимый» принять нас не смог.

— Важные дела, — извинился его секретарь в новом, но искусно отделанном под старину кабинете. — Господин Генеральный синдик очень занят финансами.

— Готовятся, должно быть, к отправке дани в Париж князю Жискару д'Эстену, — доверительно подмигнул привратник, с которым мы, ожидая секретаря, уже поговорили «за жизнь».

Читатель удивится: какой князь? Ведь всем известно, что Жискар д'Эстен — президент Французской Республики.

Верно, президент. И все-таки князь. Именно потому, что он глава французского государства, Жискар д'Эстен — официальный, законный князь Андорры. Так же, как были до него князьями и Помпиду и де Голль...

В Париже это княжеское право президента республики считают почти формальностью. Но в Андорре, я убедился, к нему относятся очень серьезно. Вот уже почти четыреста лет все, кто, начиная с Генриха IV, были главами французского государства, исправно получали от верноподданных андорранцев феодальную дань — кожаный мешок с 960 французскими франками в монетах. Регулярно, раз в два года — по нечетным. В четные же годы андорранские послы возили и возят в таком же мешке ту же самую сумму (только в испанских песетах) в противоположном направлении — в Испанию, епископу Сео-де-Уржель. Потому что он тоже князь, вернее, «сокнязь» Андорры наравне с президентом Франции.

Произошло так потому, что с незапамятных времен, когда не было ни объединенной Франции, ни единой Испании, феодальные властители по обе стороны горных хребтов никак не могли решить, кому же владеть долинами в сердце Восточных Пиренеев. А владеть ими очень хотелось и тем и другим. Во-первых, из-за стратегических соображений. Во-вторых, по той же причине, по какой называли эту область Андоррой. Ведь «андо» по-иберийски значит «самый высокий», а «оре» — «железо». Здесь издавна разрабатывались залежи железных руд.

Спорили и воевали из-за Андорры французские и испанские феодалы очень долго. И все безрезультатно. До тех пор, пока в 1278 году властитель французского графства Фуа — Роже Бернар III и каталонский епископ Пьер де Касторбоно, владения которого с центром в городе Сео-де-Уржель раскинулись на противоположных склонах Пиренеев, не подписали так называемый «пареаж» — договор о признании взаимных прав на Андорру. По этому договору Андорра объявлялась княжеством под совместным управлением двух князей.

Во время Великой французской революции республиканский конвент неожиданно отказался принять очередную дань. Революционная Франция, сложив с себя феодальные княжеские обязанности, подарила свободу народу Андорры. Но там вместо того, чтобы возликовать, не на шутку встревожились. Ибо многие века существования на границе постоянно соперничавших государств убедили андорранцев в том, что маленькому народу куда спокойнее, безопаснее и выгоднее быть в феодальной зависимости от двух связанных взаимными обязательствами могущественных соседей, чем даже другом одного из них.

И потому-то с таким восторгом тринадцать лет спустя в Андорре узнали о том, что в упоении властью Наполеон Бонапарт согласился вновь принять дань и титул князя Андорры. И все пошло по-старому. Как пять веков до Бонапарта и почти два века после. До самых наших дней.

Андорра

...— День, месяц, год... — говорил старый Октавио Рока, неподвижно глядя в огонь очага. — У нас, в горах, счет времени другой. День, если в страдную пору,— это очень много. А год... Да что год! Сто лет пройдет — и незаметно! Ни в горах, ни в домах здесь не меняется ничего, разве что сыновья становятся отцами, помощники превращаются в хозяев.

Длинной железной кочергой старик разворошил дрова в очаге, подбросил сушняка. А когда темнота, постепенно густеющая в комнате, вновь затаилась по углам, он встал, подошел к окну, откинул вышитую по краям занавеску, прикрыл ею телевизор и сказал:

— Вот так, если убрать телевизор и электрическую лампочку под потолком, выглядела эта комната, этот дом и все, что вы видите за окном вокруг, в то время, когда я был ребенком. Все было так же и раньше, когда бегали здесь мальчишками и отец и дед мой...

Чисто выбеленные стены, почерневшие от времени массивные деревянные балки и доски потолка, каменный очаг с затейливой чугунной решеткой, пол, плотно сбитый из таких же, что и потолок, широких досок, массивная, топором и ножом сработанная мебель. Фамилия старика — Рока. На местном, национальном в Андорре каталонском наречии это значит «скала». Фамилия соседа справа — Мае, от каталонского слова, обозначающего «деревенский дом». Слева живет Маллоль. И сам он, и отец его, и дед, и прадед, насколько помнят люди, всегда занимались овцеводством. Но, судя по фамилии, родоначальником семьи был виноградарь.

Так же, как из камня окрестных гор выступили дома крохотной деревушки у маленького городка Рансо, из труда, из крестьянского быта родились имена этих людей. Да и сами люди сохранили такую удивительную чистоту, что кажутся частью окружающей природы.

Они живут общинами и, как в древности — такого нет уж нигде в Европе, — совместно, общиной, владеют землей и пастбищами. Октавио Рока рассказывал мне, что каждый год с другими стариками он едет в Совет долины, чтобы там по совести, по тому, как в этот год светит солнце и наливаются соком травы, разделить нижние и высокогорные выпасы между деревнями их общины. Часть пастбищ уступают иностранцам, крестьянам пограничных районов Франции и Испании, которые за установленную плату издревле получают право пасти свой скот на альпийских лугах Андорры.

По всей Андорре каждый ее гражданин может бесплатно срубить в общинном лесу столько деревьев, сколько нужно ему для отопления, для ремонта или строительства своего дома.

— А кто следит за тем, чтобы не брали лишнего? — спросил я.

— Зачем следить? — искренне удивился старик. — Никто же и не возьмет больше, чем ему нужно для своего хозяйства.

— Ну а если все-таки возьмет? Срубит, скажем, лишнее дерево, сделает из него что-то и пустит на продажу?

Старик задумался.

— Если такое случится, то виновного строго осудит священник. В разговоре «по душам» или при всех, в церкви. А уж самых злостных нарушителей наших обычаев осенью вызовут на суд общины.

— Почему осенью?

— Летом людям некогда. Все в полях и на пастбищах. Многие высоко в горах. Там для пастухов построены специальные домики. Летом даже в городах закрываются некоторые официальные учреждения. И суд не работает. Все неспешные дела откладываются до осени, когда соберут урожай и пастухи вернутся с гор.

Местные дела мы решаем на Совете общины. А проблемы государственной важности или споры между общинами выносятся на Генеральный совет нашей страны в Андорре-ла-Вьеха, в Каса-де-лес-валс. Каждая из шести общин посылает туда по четыре депутата, которые избирают Генерального синдика и его заместителя...

Писаного свода законов в Андорре никогда не было и нет по сей день. Лишь в самых сложных, запутанных случаях, когда никто из стариков не может вспомнить прецедента, обращаются к «Мануэль Дигест» — рукописному сборнику обычаев и правил народной андорранской мудрости. Двести лет назад его составил доктор права Антон Фитер-и-Россель.

Этот ставший почти священным документ покоится в Доме долин в старинном сундуке за шестью замками — в самом прямом смысле этого слова. Шесть ключей от шести замков хранятся у представителей всех шести андорранских общин.

— Зачем это? — спросил я у Высокочтимого Генерального синдика Мануэля Мас-и-Рибо, когда мы наконец встретились в его кабинете в Доме долин.

— Подобная предосторожность — гарантия того, что в священную книгу мудрости будут заглядывать лишь в самых крайних случаях, с согласия и в присутствии законных представителей всего народа.

Заученно-монотонно, старательно скрывая вполне понятное раздражение, синдик выложил полный набор экзотических сведений о своей стране, которые, судя по всему, он вынужден повторять подобным мне посетителям едва ли не ежечасно: о князьях-суверенах, о Генеральном совете, о том, что в Андорре нет службы записи актов гражданского состояния, обязанности которой выполняют местные священники, что вся полиция страны состоит из пятидесяти человек, что нет тюрьмы и осужденный на лишение свободы преступник должен отбывать срок в одной из тюрем, французской или испанской. В стране нет воинской повинности, нет и армии. Андорра ведь никогда ни с кем не воевала. Но в каждой общине есть самостоятельная добровольная «гвардия» для производства торжественных салютов и встреч почетных гостей...

Французский сокнязь давно передал практическое осуществление своих полномочий префекту департамента Восточные Пиренеи. С испанской стороны делами Андорры веками занимается викарий епископского двора в Сео-де-Уржель. Для претворения в жизнь княжеских прав и обязанностей на месте соправители Андорры назначают своих представителей, так называемых «вегье», обязанных действовать в полном согласии друг с другом. Они-то фактически и являются хозяевами в стране.

Франко-испанскую двойственность в Андорре чувствуешь на каждом шагу. Два языка (хотя официальный язык каталонский), две почты, две школы на французский и на испанский манер (своей, андорранской нет), две валюты, две радиостанции. Это двойственность как бы «по горизонтали». Из разговоров с андорранцами я понял, что за сотни лет к ней привыкли, сжились. Она не разделяет простых людей, потому что, в сущности, не очень их и касается, оставаясь предметом забот соперничающих властей. Иное дело — разграничение, которое я бы назвал расколом «по вертикали». То есть барьер между коренными андорранцами и пришельцами, между старой, традиционной сельской Андоррой и новой, современной Андоррой во главе с ее столицей.

В документах Дома долин я видел итоги переписи 1932 года. Тогда в стране было 4039 жителей. Из них на 3671 коренного андорранца приходилось 368 иностранцев. Ныне на шесть с лишним тысяч «аборигенов» — двадцать тысяч иммигрантов. Иными словами, если за последние 40 лет численность коренных жителей не возросла и вдвое, то количество иностранцев увеличилось более чем в 50 раз.

В конце гражданской войны из Испании в Андорру бежали последние защитники республики, и княжество не выдало их франкистам, несмотря на настойчивые требования Мадрида. Во время второй мировой войны там находили убежище французские антифашисты. Но число всех этих беженцев ничтожно в сравнении с тем наплывом иммигрантов, которые в последние годы бросились в Андорру с той же энергией, с какой американцы когда-то стремились на Клондайк. На Клондайк рвались потому, что там было золото. В Андорру же нынешние любители быстрой наживы стремятся потому, что там нет таможенных пошлин, нет подоходного налога и налога с оборота.

При выезде из Андорры, как только останется позади символический пост контроля, путника встречают куда более активные чиновники французской или испанской таможенных служб. Традиционный вопрос: «Нет ли у вас каких-нибудь товаров, приобретенных в Андорре, подлежащих таможенному контролю?»

Заранее обученные правилам игры, туристы подают специально приготовленную и выделенную на этот случай из общей массы покупок бутылку виски или блок сигарет. На того, кто отвечает, что у него ничего нет, таможенники смотрят как на отъявленного мошенника и лгуна. Чиновники попросту не могут себе представить, как это можно побывать в Андорре и не вывезти из нее контрабандой спиртного, сигарет или чего-нибудь из фото-радио-музыкальной техники.

И не ломайте голову над вопросом, что позволяет крохотной, индустриально более чем отсталой Андорре так дешево производить все эти товары, пользующиеся огромным спросом среди граждан экономически мощных соседей. Она их вовсе не производит. В обильно льющихся из Андорры потоках контрабанды виски — шотландских марок, сигареты — в основном американские, транзисторы — японские. А вот как они попадают в Андорру — это другой и серьезный вопрос.

Ответ на него надо начинать с того, что слово «контрабандист» никогда не ассоциировалось в Андорре с понятием «преступник». Октавио Рока с гордостью рассказывал мне, что в молодости, пока всем хозяйством в доме, на пашне и на пастбищах еще мог заправлять отец, он сам был ловким и удачливым контрабандистом: «перебрасывал» через горы испанские товары, которые во Франции шли по более высокой цене, а на обратном пути прихватывал что-нибудь французское для перепродажи на юге-

После того как оскудели и стали невыгодными разработки железной руды, оставшиеся без работы и без средств к существованию бывшие шахтеры и погонщики мулов стали контрабандистами из нужды, от голода и безысходности. Потом они вошли во вкус новой «работы» и начали втягивать в это трудное и опасное тогда дело обедневших крестьян.

Контрабандисты в Андорре не только не скрывали своего ремесла, но и гордились им. На празднике в Андорре-столице я сам видел, с какой симпатией принимали горожане участников народного карнавала, изображавших контрабандистов с палками, обрезами и огромными мешками за плечами.

Теперь такие фигуры увидишь лишь среди ряженых. В жизни их нет, хотя контрабанда не только не уменьшилась, а возросла в сотни раз. Но она стала совсем другой. Нынешние контрабандисты не карабкаются по горным склонам с тяжелой ношей, не спасаются бегством от пограничников и таможенников, не вступают в перестрелки. Они спокойно покуривают сигары и тянут виски на террасе кафе «Клуб» на центральном перекрестке Андорры-ла-Вьеха.

Это уже далеко не гонимые нуждой безработные, а солидные, приезжие в основном, господа, сумевшие получить у одного из вегье или перекупить у коренного андорранца лицензию на ввоз из-за границы товаров, облагаемых в других странах большими налогами и пошлинами, резко увеличивающими их продажную стоимость.

«Андо» — «самый высокий», «оре» — «железо»... Памятник «самому высокому железу» расположен близ Дома долин.

Всю механику контрабанды буквально на пальцах — поскольку он очень любит жестикулировать — объяснил мне Алехандро Римес, владелец табачного и винного магазина «Эльдорадо» на центральной улице Андорры-города. Обедавший вместе с нами в кафе «Клуб» Римес-младший, желая, должно быть, польстить и подыграть расхваставшемуся отцу, сказал, что, помимо «Эльдорадо», у него есть еще и несколько других, более крупных дел.

Отец от неожиданности сначала уронил сигару, потом так пнул болтливого сына под столом, что тот вздрогнул, ошалело посмотрел на побагровевшего родителя и, быстро оценив обстановку, заговорил о погоде и о том, что раньше форель на жарево вылавливали тут же, при вас, в шумевшей рядом реке Валира. А теперь отбросы стремительно растущего города засорили воду и берега.

— Раньше тот бизнес, которым занимаемся мы теперь, был невозможен, — вновь обретя нормальный цвет лица и раскурив потухшую сигару, перебил сына Римес-старший. — Потому что табак и вино андорранские крестьяне производили для себя сами. Дорогих напитков и прочих заморских товаров они не знали и знать не могли по причине своей бедности. Теперь же, особенно после того, как в начале тридцатых годов была проложена шоссейная дорога из Франции, и в Андорру валом пошел турист, охочий до дешевизны, он принял на себя не только часть, а почти все заботы и, главное, ответственность за контрабанду, которую в туристских путеводителях деликатно именуют «удачной покупкой по случаю». Теперь сам покупатель перевозит через границу контрабандный груз, прячет его и лжет таможенникам.

— Да, я наживаюсь на контрабанде, — сеньор Римес неожиданно гулко ударил себя в грудь.— Признаюсь, —сказал он, — новее же со всей прямотой заявляю, что формально я не нарушаю никаких законов и правил. Ну, может быть, за исключением некоторых тонкостей при получении разрешения на беспошлинный ввоз в Андорру моего товара.

Формально такие разрешения выдаются коренным или натурализовавшимся андорранцам для приобретения товаров, которые должны быть использованы членами их семей. Но, как всем известно, многие получаемые разрешения тут же продаются. Самый грубый подсчет показывает, что разрешений на беспошлинный ввоз в Андорру спиртного выдается в год намного больше, чем физически могут выпить все андорранцы, включая грудных детей, и все туристы с их детьми и внуками.

Именно туристский бум со всей сопутствующей ему деловой активностью и взвинтил темп экономического роста Андорры до невиданных ныне в мире 14 процентов в год. На шесть с небольшим тысяч ее коренного населения в Андорру каждый год прибывает свыше трех миллионов иностранных туристов. Даже если считать андорранцами всех постоянно живущих там иноземцев, то на каждого местного жителя приходится более чем по сто туристов. Такого соотношения не знала ни одна из традиционно знаменитых туристских стран.

Туристский бум, как лавина с гор, обрушился на Андорру со стремительностью и разрушительной силой стихийного бедствия, при котором страдают местные жители, а богатеют, наживаются строительные фирмы.

Помимо разрушения патриархальных нравов, первозданной природы и сельской тишины, туризм и в самом прямом смысле отбирает у крестьян общинные земли. На них сооружают новые отели, рестораны, курорты и лыжные базы. Строительные и туристские фирмы, обгоняя друг друга, стремятся скупить перспективные территории. Пока они еще не так дороги, как в Андорре-городе, где квадратный метр площади в центре стоит больше, чем в самом дорогом месте Франции — на Елисейских полях, перед дворцом президента в Париже.

— Вместе с землями, — печально говорил мне священник церкви в общине Ордино, — у коренных андорранцев отнимают их страну. Ее готовятся превратить в туристский парк с отелями, аттракционами и экзотикой местного быта, которую пытаются выставить напоказ, как в музее.

Толпы разноплеменных туристов бродят вокруг средневекового здания Дома долин, и я, грешен, был в их числе. Видел, как стучат они кулаками и палками по огромному топору на пьедестале памятника «самому высокому железу», давшему много веков тому назад имя и известность стране Андорре. В залах древнего Дома долин экскурсанты рассматривают старинную утварь, которой пользовались члены Генерального совета во время длительных заседаний. Ужасаются и хихикают при виде «гарроты», медленно сжимающегося железного ошейника с шипами, служившего в прошлом для исполнения смертных приговоров.

Всем этим вещам, в общем-то, и место в музее. Но туристы подчас насмехаются над современными обычаями андорранцев. Над тем, например, что в селах постоянно передают из дома в дом изображение святого семейства, в присутствии которого все родственники обязаны забывать и прощать друг другу взаимные обиды. И над рассказами о многих других сохранившихся в наши дни народных традициях.

Для андорранцев эти обычаи священны и полны глубокого смысла. А туристы над ними смеются...

— Традициям грозит гибель, — жаловался мне Генеральный советник от общины Канилло. — Я порой ловлю себя на мысли, что начинаю стесняться своего «гамбетто» — черного депутатского плаща — и треуголки, которыми раньше так гордился. Они и мне стали казаться смешными после того, как нас в этом наряде чуть ли не каждый день просят показываться туристам. В моей общине люди говорят, что если так пойдет дальше, то коренных андорранцев в их домах будут показывать туристам, как американских индейцев в резервациях.

— Силами Генерального совета, — говорил мне Высокочтимый синдик, — мы придерживаем некоторых не в меру прытких «прогрессистов», сторонников массовой распродажи «белой икры» — высокогорного снега. Они же, со своей стороны, убеждают коренных андорранцев в том, что бурное развитие туризма выгодно всему народу. Помимо благ цивилизации в виде новых дорог, ресторанов, гостиниц и общественных служб, утверждают они, туризм принесет крестьянам и непосредственную пользу: расширит рынок сбыта их сельскохозяйственной продукции и предметов кустарных промыслов. Поначалу это действительно было так. Но чем быстрее движется туристский конвейер, тем активнее его обслуживание переходит на промышленную основу. Многие сельскохозяйственные продукты доставляются теперь в Андорру в рефрижераторах из Франции и Испании, из Италии и ФРГ. А искусство народных резчиков по дереву заменила дешевая штамповка «андорранских сувениров» из пластика.

...Когда едешь по шоссейной дороге с севера на юг Андорры, смотришь по сторонам, видишь многочисленные новые отели и стройки, когда читаешь статистические выкладки, создается впечатление, что Андорра процветает. Но стоит чуть свернуть в сторону и заехать в деревню — как это, в общем-то, нечаянно сделал я, посетив дом Октавио Рока, — видишь, сколь тяжело живет андорранский крестьянин, как мучается он в каждодневной тяжкой борьбе с природой гор, скудных на хорошую землю.

Львиная доля бесспорного статистического процветания Андорры достается столице и всем тем, кто. крутит вокруг нее колеса туристского конвейера. В основном это иностранцы. Но немало перепадает и тем коренным жителям, которые научились извлекать выгоду из положения граждан страны, поделенной меж двух князей.

Помимо тех, кто занимается перепродажей лицензий на ввоз импортных товаров, есть категория андорранцев, торгующих своими именами. Этот бизнес, так же как и лицензионный, основан на том, что налоговые, правовые и финансовые преимущества в Андорре предоставляются лишь обладателям официально подтвержденного гражданства этой страны, получить которое может лишь третье поколение поселившегося здесь иностранца. Таким образом, только внуки нынешних искателей делового счастья в Андорре смогут получать на свое имя лицензии на беспошлинный ввоз товаров и открывать собственные предприятия. А до той поры как минимум 30 процентов дела должны принадлежать гражданину Андорры.

И иностранные бизнесмены охотно идут на покупку андорранского компаньона.

Я видел этих «тридцатипроцентников» на той же террасе кафе «Клуб». Упомянув случайно имя Алехандро Римеса, я узнал то, о чем едва было не проговорился за обедом его сын. Мои новые случайные соседи по столику любезно рассказали, что, помимо торговли вином и сигаретами в «Эльдорадо», этот испанский коммерсант, прикрываясь именами подставных «вывесочных» хозяев — андорранцев, владеет еще тремя магазинами, двумя гостиницами и строительной фирмой.

Не в пример подлинным патриотам Андорры «тридцатипроцентники» в восторге от современной конъюнктуры и от тех перспектив, которые открывает в долинах Андорры стремительная поступь прогресса.

— Все наши благие намерения, — объяснил мне Овидио Симес, один из «продавцов имен», — упираются в сопротивление «консерваторов», которые, не думая о перспективах страны в целом, цепляются за дряхлую старину...

«Дряхлая старина» — это первозданная природа и патриархальный сельский быт. Это как раз то, что гораздо больше, чем дешевые покупки «по случаю», влечет в Андорру западноевропейских туристов, одичавших, отравленных «модерном» в джунглях современных городов. Это то, что вызвало и поддерживает туристский бум в Андорре. И это-то прежде всего и гибнет под натиском бума...

Ныне дело дошло даже до политического кризиса, который готов перерасти в вооруженное столкновение. Суть проблемы в том, что стремительно разросшаяся столица и ее область потребовали увеличить вдвое их представительство в Генеральном совете.

Чисто арифметически, по количеству избирателей, это требование, пожалуй, справедливо, и его законность вроде бы не вызывает вопросов. Но ведь в связи с резким «вертикальным разделом» между Андоррой-страной и Андоррой-городом одним лишь арифметическим перераспределением депутатских мест дело явно не ограничится. Если изменится в пользу столицы численный состав Генерального совета, то наверняка произойдут изменения и в жизни страны.

Еще в 1973 году на впервые проведенном в стране референдуме 93 процента населения высказались за реформы в управлении. А помимо управления страной, назрели изменения и в быту ее народа, и в экономике, и в области культуры.

В стране по традиции запрещено создание политических партий и профсоюзов. Но уже пять лет назад я встречал там молодых людей, которые заявляли, что являются членами Федерации андорранской молодежи, существующей, несмотря на запрет.

В прошлом году возникла и первая политическая партия Андорры — Демократическая ассоциация. В стране постоянно слышатся требования о разработке конституции, о необходимости национализации гидроэлектростанции и передачи под общественный контроль продажи бензина и газа. В Доме долин я видел чиновников, занимающихся дополнением программ французской и испанской школ в Андорре курсами национальной истории, географии и культуры. В стране создаются национальный архив и национальная библиотека.

Андорранцы давно уже недовольны тем, что их страна лишена прав представительства на международной арене. По все еще действующему положению «пареажа» 1278 года все внешнеполитические дела Андорры решает по собственному усмотрению французский князь. То, что следует предпринять Андорре, а что нет, устанавливает специально созданный для этого отдел министерства иностранных дел Франции на набережной Кэ д'Орсэ в Париже. В самой же Андорре эти решения не всегда вызывают восторг. Случается даже совсем наоборот.

Париж, например, отказал княжеству в праве принять участие в хельсинкском Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе. Когда весть об этом пришла в Андорру, там были так возмущены, что произошло событие, никак не вяжущееся ни с традициями, ни с обычаями, перечисленными в «Мануэль Дигест». В дом французского журналиста, особенно яро выступавшего против внешнеполитической самостоятельности Андорры и поездки ее представителей в Хельсинки, подложили бомбу.

— К счастью, от взрыва никто не пострадал, — говорил мне в Доме долин Высокочтимый Генеральный синдик. — Но это очень серьезный симптом.

Он встал, прошелся по кабинету и, остановившись перед висящими на видном месте портретами «сокнязей» Андорры, сказал:

— Необходимы перемены. Иначе такие взрывы могут повториться. И в прямом и в переносном смысле.

Борис Гурнов

Просмотров: 7451