Входите в Гавану с моря…

01 января 1978 года, 00:00

1978010201.jpg

Если войти в Гавану с моря, тогда — при первом же знакомстве — в благодарность за долгое путешествие город подарит вам маленькое открытие: океанские волны не бьются о камни набережной в тщетной попытке вернуть их океану, они бегут на Встречу с ними, как истосковавшиеся по суше парусники стремились к огням, теплу и запахам земли. Вы увидите, как встречаются стихия волн и камень, и суровая красота встающих над водой бастионов станет понятной, как понятна она всем... Всем, кто входит в Гавану с моря. Наверное, ни один город в Латинской Америке не строился так, как Гавана. Те родились как посредники, Гавана — как воин.

Прибывшие на Кубу вслед за Колумбом испанские конкистадоры не нашли здесь ни золота, ни алмазов; их не заинтересовал остров, а ведь Колумб назвал его самой красивой землей, которую когда-либо видел человек. Зато они нашли на севере острова прекрасную гавань — широкую, защищенную с моря узкой полосой мыса, с глубоким естественным фарватером, по которому и сегодня беспрепятственно проходят современные океанские корабли. В гавани собирались караваны парусных судов со всех завоеванных земель Нового Света. На парусниках испанскому монарху отправляли его королевскую долю золота и драгоценных камней, диковинные вазы индейцев Перу и удивительные реликвии майя — все, что удавалось собрать на богатейших и малоизвестных еще территориях. Гавану тех времен кто-то назвал «городом в пустой стране». Страна не нужна была испанцам. Им требовалась хорошо защищенная гавань, и они строили крепости. Устоявшие в битве с пиратами и временем сторожевые башни, форты и ныне можно встретить в окрестностях старой Гаваны. Призраками далекого прошлого они возникают неожиданно за углом узкой улочки, за пальмовой рощей на песчаном берегу океана, в черте столицы или за ее пределами.

Но меня прежде всего интересовала современная Гавана, более того: близкое будущее ее — лето 1978 года. Этот город знаком миллионам людей по многочисленным репортажам, о нем сложены песни, он — действующее лицо многих документальных и художественных фильмов. Но мне хотелось взглянуть на него под новым углом: как на столицу XI фестиваля молодежи и студентов, к которому готовятся в десятках стран мира. Без помощников в таком деле не обойтись, и поэтому я путешествовал по Гаване с Эдуардо, молодым коммунистом из Национального подготовительного комитета Кубы, и Эусебио Леалем, директором Музея Гаваны.

Ведадо

Гавана словно создана для фестиваля. Тропический город, щедрый и гостеприимный город-порт, он открыт для друзей с моря и с воздуха. Требуется совсем немного усилий, чтобы представить, как всего через полгода сюда будут стекаться гости. Они прилетят на самолетах или приплывут на океанских лайнерах, и многие, очень многие получат редкую возможность — войти в Гавану с моря... Мы начали поездку по столице с района Ведадо. Ведадо — по-испански «запрещенный» — своим названием напоминает о временах, когда вся Гавана скрывалась за высокой каменной стеной и жителям города под страхом суровых наказаний запрещалось входить в росший на этом месте густой тропический лес, кишевший контрабандистами, пиратами и другим лихим людом. Кварталы сегодняшнего Ведадо выстроились в прямоугольники, заполненные многочисленными, похожими на маленькие дворцы домами: их строили, стараясь перещеголять друг друга в роскоши, сахарные магнаты и торговые посредники, ловкие адвокаты и жуликоватые парламентарии двадцатых и тридцатых годов. Хотя, как правило, у хозяев вкуса не хватало (строили богато и некрасиво), Ведадо спасала природа: пальмы и зелень, синее небо, удивительно яркие — красные, оранжевые, сиреневые — цветы, растущие гроздьями на деревьях. И еще шедевры архитектуры прославленных мастеров Кубы — Карпентьера, Кинтаны, Салинаса...

Входите в Гавану с моря...

Параллельные берегу океана улицы Ведадо пересекаются под прямым углом широкими, иногда с аллеями посередине, авенидами. Авениды обозначили буквами алфавита, улицы — цифрами. Такой порядок позволяет даже плохо знающему человеку быстро находить нужный адрес.

Мы выезжаем на авениду G в самом ее начале, у набережной, и медленно двигаемся вверх.

— Здесь, — рассказывает Эдуарде, — вдоль бульвара раскинется праздничный базар. Киоски займут все пространство авениды от набережной до 23-й улицы, и каждый будет представлять одну из делегаций, приехавших на фестиваль.

В миниатюре я уже видел похожий базар. Его устраивали на набережной в дни июльского карнавала. Десятки тысяч людей заполнили специально построенные по случаю праздника трибуны, мимо них, взрываясь весельем, проплывали сказочно яркие корабли-карросы с музыкантами, танцорами, королевами красоты. Каждая карроса по обилию красок и огней напоминала нашу новогоднюю елку, но все же это были корабли, причем корабли сухопутные, и их тянули на буксире работящие красные тракторы «Беларусь». У ярко освещенных киосков с сувенирами играла музыка, оживленно беседовали люди, бродили, обнявшись, влюбленные. Вокруг небольших площадок собирались зрители: слушали поэтов, известных и малоизвестных певцов. После выступления окружали каждого, разговаривали, пили «предписанное» праздником легкое пиво. А поздно вечером все вместе ликовали, любуясь фейерверком над океаном...

Ла-Фуэрса

Первым бастионом, с которым я познакомился в Гаване, оказалась самая древняя, самая совершенная и лучше всех сохранившаяся крепость Ла-Фуэрса. Если войти в Гавану с моря, то она обнаружится справа, чуть в глубине канала, за полосой асфальта набережной.

Я долго ходил вокруг крепости в одиночестве, постепенно осознавая, что без хорошего гида мне будет не по силам ни «взять» эту крепость, ни понять узкие улочки и дворцы старой Гаваны, подступающие к крепости с тыла. Прошло много дней, пока я нашел нужного человека и подружился с ним. Ожидание и поиски были вознаграждены сполна. Лучшего знатока города мне не найти и теперь, когда время пребывания на Кубе исчисляется месяцами. Те, кто приедет на фестиваль, тоже встретятся с ним, потому что невозможно побывать в Гаване и не стать гостем Эусебио Леаля, как я уже говорил, директора Музея Гаваны.

— Не ищи в Ла-Фуэрсе архитектурной красоты, — сказал Эусебио. — Ее архитекторами были военные инженеры, а они видели красоту в неприступности стен.

Я попытался посмотреть на крепость глазами тех, кто ее строил, и тех, кто стремился взять ее штурмом. Действительно, если на время забыть о вертолетах, лестницах пожарных машин, реактивных двигателях и ракетах, Ла-Фуэрса предстанет такой же неприступной, как 460 лет назад. Широкий, наполненный водой ров окружает крепость. Через ров переброшены два деревянных моста, которые и сегодня можно поднять на мощных цепях. Десятиметровые стены безнадежно гладки. Бойницы вырезаны так, что с моря, да и с суши, не увидеть того, что делается внутри. Монолитная на вид стена хранит секреты, в том числе и инженерные. Один из них: прохлада. Как в июльскую жару сохранить ее? Оказалось, можно. В четырехметровой толще стен сделаны сквозные отверстия: широкие снаружи, узкие внутри. Как воздухозаборники реактивного самолета, они засасывают воздух, создавая легкий ветерок. Учтем, что тепловой удар в тропиках так же опасен, как обморожение в Заполярье, поэтому инженерное решение проблемы вызвано вовсе не желанием «усладить» жизнь в крепости. Здесь все должны быть здоровы и готовы к бою.

Из внутреннего двора мы поднимаемся на верхнюю площадку крепости по удобной пологой лестнице. (Ее построили уже в XVIII веке; сами защитники поднимались по штормовым веревочным трапам, которые убирались при приближении противника.) Налетает ветер. Над крепостью поворачивается флюгер. Он сделан в виде фигурки женщины. Легенда донесла до нас ее имя: Исабелла Бобадилья де Сото. Губернатор де Сото, построив крепость Ла-Фуэрса, отправился на завоевание новых земель во Флориде, а вместо себя оставил править колонией жену. Она ждала его четыре года. И когда узнала, что муж погиб на Миссисипи, умерла от горя. Кто и когда поставил впервые ее фигурку на башне крепости, узнать не удалось. По сведениям, она была позолочена, и англичане, занявшие Ла-Фуэрсу в 1761 году, прихватили впоследствии ее с собой. Жители города отлили новую фигурку, и теперь она известна повсюду как символ Гаваны. Кто еще, кроме жителей морского города, мог так наградить женщину за верность?

Парк имени Ленина

Мы пересекаем 23-ю улицу и, увеличив скорость, едем к аэропорту. Не доезжая трети пути, сворачиваем налево. Голубой указатель с надписью «Парк имени Ленина» показывает дорогу. Таким парком может гордиться любая столица мира: обширные зеленые поля, пологие холмы, прозрачный бамбуковый лес, искусственные озера. Но гаванцы имеют на гордость особенное право: парк был разбит после революции, и все, что в нем есть сегодня, — дело рук самих жителей, работавших здесь добровольно. Они посадили деревья, отрыли водоемы, построили изящные домики-павильоны: для встреч молодых литераторов, певцов... Эти белые домики спрятаны в зелени деревьев недалеко от асфальтированной дорожки. Есть библиотека, где можно получить книгу и уединиться с ней в любом уголке необъятного парка. Есть керамическая мастерская, открытая для всех желающих, кто знает толк в глине. На небольшом естественном возвышении расположился аквариум со всеми пресноводными рыбами мира, за ним — на берегу искусственного озера — развернутый к воде «древнеримский» амфитеатр. На воде сцена на понтонах.

В отличие от многих парков отдыха здесь нет ни тиров, ни гигантских колес обозрения, ни игральных автоматов. Зато можно скакать верхом (при парке великолепные скаковые конюшни), ходить по траве и отдыхать под деревьями. И даже амфитеатр сделан так, чтобы уставший от города житель мог хоть на время слиться с природой. Сиденья амфитеатра вырезаны из камня, промежутки между ними выложены дерном, а часть холма попросту не имеет сидений. Приходи и садись прямо на мягкий травяной ковер.

Единственный, пожалуй, представитель века техники — миниатюрная узкоколейная железная дорога. По воскресным дням по ней возят для развлечения детей.

Парк имени Ленина тоже один из центров будущего всемирного праздника молодежи: здесь будут проходить творческие встречи и кинофестиваль, откроется национальная кубинская ярмарка...

Из парка Эдуардо везет меня в центр города — к старому зданию Гаванского университета. Того самого университета, где учились Хосе Антонио Эчеверрия— студенческий лидер, герой борьбы с диктатурой Батисты, убитый во время осады президентского дворца, Хулио Антонио Мелья — основатель первой марксистско-ленинской партии Кубы, Рауль и Фидель Кастро...

На университетской площади в память о героических днях революционной войны поставлен танк, который использовали в своих действиях революционеры. На стенах зданий, окружающих университет, выбиты лозунги борьбы с диктатурой. Венчает площадь мемориал Мельи.

Эта площадь и актовый зал университета в дни фестиваля станут местом встреч студентов всего мира.

Дворцы

От крепости Ла-Фуэрса до дворца капитана-генерала (так в прошлом именовался губернатор Кубы) — метров триста.

Эусебио Леаль вводит меня во внутренний двор. Мы останавливаемся посредине, и тут мой спутник моментально преображается. Он начинает говорить быстро, энергично жестикулируя:

— Посмотри, какой дворик! Точно такой, как в Севилье или Гранаде. И даже птички поют так же... Посмотри на колонны! Это изысканное барокко. Девятнадцатый век... Вкусы строителей европейские. А балконы и галереи второго этажа сделаны так, чтобы солнце не попадало в комнаты. Все как в далекой Испании — и не так. Это же колония! И среди завитков барокко местный умелец вдруг вписывает ананас вместо цветка... Впрочем, денег на роскошь нет. Вон там, на втором этаже, прямо над входом, располагались покои губернатора Такона, а слева размещался трибунал, который не щадил никого! Справа — тюрьма. И тем не менее... чтобы оплатить постройку, пришлось сдать внаем местным торговцам-креолам нижний этаж. Рано утром они привозили сюда мясо, рыбу, овощи... Жизнь врывалась во дворец. Те, кто хотели казаться благородными, отгородиться от черни, были вынуждены по утрам перешагивать через мешки, пробираться между тележками... Да и сами-то благородные — кто они? Тоже торговцы. Только черным товаром. «Негре-рое» — так их презрительно называли на Кубе. Черный товар размещался неподалеку в бараках. Бараки жались к дворцу, к домам торговцев и ремесленников. В Гаване тесно. Стена сжимает растущий город. Улочки узкие. Деревянные постройки горят, часты пожары. Их устраивают пираты, восставшие рабы... После каждого пожара остается только камень. Гавану возводят снова и снова. Но улочки, хотя их строят теперь по плану, все так же узки...

Сотни раз, бродя по старым улицам латиноамериканских городов, я задавал себе вопрос: почему они такие тесные, сдавленные? — и не находил ответа. Нашел только здесь, в Гаване, случайно, когда прочитал в королевском Кодексе Индии: «В местах жарких строить улицы узкими, в холодных — широкими...» Оказывается, это была забота монарха о подданных в далеких землях. Узкие улицы должны были, по его разумению, давать тень и прохладу. В Гаване уже давно научились добывать прохладу по-иному, но строили все те же улочки. Это был своеобразный культ верности короне и гарантия собственного благополучия: испанцы боялись разбогатевших креолов и каждое местное новшество воспринимали как угрозу устоям. Дворец Такона должен был стать монументальным подтверждением нерушимости системы. Таким он и получился: тяжелым, серо-бурым и мрачным, с трибуналом и тюрьмой внутри — подлинный портрет эпохи. Развеселое беспечное барокко не спасало...

— А теперь поедем ко дворцу Альдама, быстро! — говорит Эусебио.

Я понимаю его. Он хочет, чтобы контраст был резким.

Хотя в Гаване этот дворец известен как дом Мигеля Альдама, строить его — почти одновременно с дворцом губернатора — начал отец Мигеля Доминго. Альдама были богатейшими, могущественными креолами. Стиль для своего дворца они выбрали «дерзкий» — классический. Все — от стиля до места строительства (за городской стеной) — говорило о вызове короне. И хотя, может быть, дальше архитектурного протеста Альдама не хотели идти, их дом стал символом борьбы креолов за независимость.

Каждая деталь дворца Альдама — свидетельство вкуса владельцев. Белые, итальянского мрамора, лестницы как будто висят в воздухе, едва касаясь стен; плафоны залов расписаны искусными европейскими художниками.

— Но, пожалуй, главное знаешь что? — обращается ко мне Эусебио. — Это атмосфера дома Альдама. Здесь собирались знаменитые артисты, выступали певцы из Италии, встречались прогрессивные литераторы. У стен дворца толпились сотни слушателей. Гости Альдама выходили на балкон и приветствовали своих поклонников. Да и первые выступления за отмену рабства прозвучали здесь. — Эусебио увлекается рассказом. — Вот в этом зале собрались однажды меценаты только лишь для того, чтобы выкупить из рабства известного и поныне поэта, черного раба Франсиско Мансано. Его владелица маркиза Хусти де Санта, узнав об этом, удвоила цену. Но его все-таки выкупили и предоставили свободу с одним только условием: написать воспоминания раба. Он написал, и его книга стала величайшим документом эпохи.

Разве могли все это вынести испанские «добровольцы», как называли себя сторонники королевской власти на Кубе? Они напали на дворец Альдама, разграбили его и подожгли. Мигель Альдама бежал в Штаты и умер там в нищете... Впоследствии во дворце разместили табачную фабрику, ее сменила какая-то контора. Менялись времена и люди, проходящие мимо этих стен, а дом стоит по сей день. Невероятно, но факт: картины в стиле помпейских фресок, написанные европейскими мастерами, сохранились и сегодня выглядят так, словно они были написаны вчера!

Аламар

...Выйдем на набережную. Если посмотреть на нее с площадки крепости Ла-Пунта, мы увидим длинную цепь трех-четырехэтажных домов. Хотя каждый из них в отдельности (исключая немногие) архитектурной ценности, пожалуй, не имеет, все вместе они создают своеобразный «европейский» передний план набережной: дома построены в испанском стиле — с нависающими над тротуарами застекленными сверху донизу балконами, колоннадами первых этажей. Чуть дальше видны черепичные крыши других зданий, повыше, и уже за ними прямоугольники небоскребов, устремленные в небо. Самые большие из них — гостиницы: «Капри», «Насьональ», «Гавана Либре» (бывшая «Гавана-Хилтон»), «Ривьера», «Сьерра»...

Они стоят как свидетели предреволюционной Гаваны. Гаваны для богатых туристов.

Здесь грязные деньги американской мафии превращались, в «законные» доходы, половину которых получал сам Батиста — «симпатичный мулатик», как его называли в Вашингтоне.

Став в 1952 году диктатором, он издал закон — приглашение иностранному капиталу вкладывать средства в строительство отелей и гарантировал право открывать при них игорные заведения — казино. Что касается Гаваны, то планы Батисты были конкретно такие: застроить все западное побережье столицы злачными заведениями и возить туда без таможенного досмотра и других формальностей самых богатых туристов из США. Это был бы крупнейший центр острых ощущений во всем полушарии. Впрочем, история рассудила иначе. В новогоднюю ночь 1959 года в Гавану вошла революционная армия Фиделя Кастро. Батиста бежал.

Прошло 18 лет, и Гавана изменилась неузнаваемо. Нет, небоскребы все те же, все так же узки улочки Старой Гаваны. Но в отелях живут другие туристы: это кубинцы, трудящиеся, прибывшие в столицу отдохнуть, и иностранцы, приехавшие, чтобы познакомиться с новой Кубой, строящей социализм. Во многих дворцах Ведадо и Марианао разместились общежития и интернаты для школьников и студентов. На месте огромного поля для игры в гольф поднялись этажи научно-исследовательских центров и факультетов университета, легкими, воздушными ярко-оранжевыми и синими корпусами школ украсились окрестности Гаваны: только в старших классах за последние пять лет прибавилось сто тысяч учеников. В Старой Гаване, самом густонаселенном районе кубинской столицы — до 400 жителей на гектар, — ныне идет реставрация дворцов и зданий, представляющих историческую и архитектурную ценность. По проекту перестройки города здесь запланирован капитальный ремонт жилых домов, их оборудуют и приспособят к тропическому климату, улучшится сообщение Старой Гаваны с другими районами города...

А там, где когда-то планировали возвести «Нью-Лас-Вегас», выстроились корпуса городов-спутников столицы: Гаваны-дель-Эсте и Аламара. Их пяти- и двенадцатиэтажные дома построены по типовым проектам. По ним видно, как развивается на Кубе строительная индустрия. Дома, клубы, кафе и магазины строили для себя те же люди, что и живут здесь сегодня, но строили, заботясь о других. Строили экономно, без эффектных деталей из стекла и стали, помня, что в жилье нуждаются еще многие — и в столице, и во всей стране.

Входящий в Гавану с моря издалека увидит зеленые кварталы Аламара на берегу океана... Первые фундаменты появились в 1971 году, а сейчас Аламар — настоящий современный город: стройные дома, радующие разнообразием, детские сады и школы, удобно спланированные квартиры, вокруг домов газоны, цветочные клумбы, деревья...

Город создавали микробригады: часть рабочих уходила с заводов и фабрик на стройку, а оставшиеся на предприятиях «давали» две и больше норм, выполняя работу товарищей, отправившихся на «строительный фронт».

Так создавался Аламар. Таким — городом самоотверженного труда — я его увидел сегодня.

Эстадио Латиноамерикано

Мое путешествие с Эдуардо растянулось на несколько дней. И как-то ранним утром машина привезла нас к стадиону — месту, где торжественно откроется XI Всемирный.

Стадион называется Эстадио Латиноамерикано. По нашим понятиям, он невелик — всего на 50 тысяч зрителей. Расположен близко от центра города, но в таком районе, о которых пишут редко: здесь нет ни монументальности старины, ни ультра современности. Это Сьерро, рабочее сердце столицы. В историю кубинской революции он вошел 6 августа 1960 года: здесь, выступая на закрытии I Латиноамериканского конгресса молодежи, Фидель Кастро объявил о национализации первых 36 сахарных заводов, нефтеперерабатывающих заводов, электрической и телефонной компаний.

— Колоннам делегатов будет удобно входить на поле, — рассказывает администратор стадиона, — ворота скоро расширят, уже есть проект...

Внезапно он замолкает — понимаем ли мы, о чем речь? Дело в том, что именно о фестивале я его еще не успел спросить. Я улыбаюсь: все в порядке вещей — на Кубе о Всемирном фестивале думает каждый. Как же ему, человеку, отвечающему за одно из важнейших мероприятий, не говорить о нем? Администратор тоже еле заметно улыбается и продолжает рассказ:

— Стадион до революции вмещал только 28 тысяч зрителей. Шесть лет назад его решили расширить. А лучше сказать, достроить. Как на всех стадионах для игры в бейсбол, у него была только одна полукруглая трибуна. Достраивали трибуны сами жители Гаваны. А заодно перестроили и систему дренажа. Теперь даже в самый сильный ливень поле остается сухим.

Напоследок мы забираемся в стеклянные кабинки для прессы, прилепившиеся под самой крышей, словно ласточкины гнезда. Внизу, на поле, несмотря на ранний час, людно: тренируются команды бейсболистов — игроки в белой форме и сине-красных полосатых шапочках с большими квадратными козырьками.

С высоты двадцати метров я смотрю на зеленое поле, красные дорожки и пытаюсь представить себе, как входят на стадион делегации, как будет принимать их молодежь на расцвеченных флагами трибунах, как потом делегаты разойдутся по Гаване... Это будет очень скоро — всего через полгода...

Гавана — Москва

В. Весенский, соб. корр. «Комсомольской правды», специально для «Вокруг света»

Просмотров: 5999