Николай Коротеев. Женьшеневая поляна

01 декабря 1977 года, 00:00

Рисунки П. Павлинова

Вася открыл глаза и увидел: лист ильма мягко и мерно покачивается на расстоянии вытянутой руки от его лица. Темно-зеленый острозубый листок казался выбитым из металла. Он все еще качался, когда на зазубрине его стала созревать капля росы. Вдруг на ней, точно на крошечном телеэкране, появились странно вытянутые по низу полумесяца дальние сопки; посредине же тлела искра нежной розовой зари.

Капля наливалась. Она была уже не полумесяцем, а почти полной луной. По бокам в ней отразились ближние кусты и деревья.

Строгое выдалось утро, студеное. Вася продрог под ватником; бок ощущал волглую сырость земли. Но ногам, обутым в олочи, куда дед насовал шелковистой сухой травы — улы, — было совсем тепло, озябли лишь коленки.

Подниматься не хотелось. В сердце играли тихая радость и покой, который приходит после достижения цели. Нашли-таки они с дедом Серафимом женьшень. Какой-никакой, но нашли. А уж и намаялись они, «обламывая», как говорил старик, крутенькие бока сопок. Уж было к дому повернули, не надеясь на удачу.

Каждый вечер, ложась у костра на полувытертую от долгих ночевок барсучью шкурку, дед, костистый, заросший бородой до глаз, «охохохал» долго и натужно:

— Пропал, совсем пропал корешок, охо-хох... Надо же, три недели, охо-хох-хо, бродим и хоть бы... охо-хох, одни обманки. То те бузина, то кака друга ягода... охо-хох...

— Так ведь реликт... — утешал его Вася. — Древность и редкость.

— Помолчал бы ты, внучок, — сводил кустистые брови старик. — Мы ведь не за деньгами, за здоровьем для твоего брательника старшего пришли. Мог бы таежный лесовик и расщедриться.

...Капля росы, которую Вася потерял на мгновение из виду, шлепнулась ему на щеку. Была она холодна, как льдинка. Вася сел на листвяной пахучей подстилке, и от этого движения утро показалось еще промозглее. Паренек передернул плечами, под ватником, встал на ноги.

И ему открылся мир прекраснее, чем крохотное отражение в капле.

Место, где уже ввечеру они с дедом Серафимом нашли корешок, было на пологом юго-восточном склоне гольца. Отсюда словно распахивался широченный экран в саму тайгу. Каждое дерево, даже далекое, представало само по себе. Стремительно, светлея стволами, вздымались из чащи тополя и серебристые кроны маньчжурского ореха. Кедры, пластая в воздухе свой сквозные вершины, царствовали над всей массой широколистых кленов и ильмов. А на пестрых от разнотравья полянках, словно отгоняя от себя всех, в гордом одиночестве торчали круглые, будто подстриженное, толстоствольные великаны бархатного дерева.

Сон окончательно отлетел. «А корешок мы все-таки нашли, — мелькнула мысль. — Вот он!» И Вася посмотрел на клочок перегноя, очищенного еще вчера от травы. Посреди него поднимался бледный стебель с розетками пятипалых листьев, похожих на растопыренную пятерню человека.

— Смотри-ка, дед, кругом трава, мокрая от росы, а листья женьшеня сухи.

— Так оно и должно быть. Настоящий корешок — не обманка. Не смачивает вода его листьев.

Дед, «охохохая», тоже сел.

— Спозаранку разбудил нас холодок. Ничего — день длиннее будет. К вечеру, может, и выкопаем красавца. Кору с кедра срежем, Лубянку смастерим, мху в нее положим и закроем, как конверт. Займись-ка костром, внучок. Чайком побалуемся — да за дело. А ты глазастый. Я чуть было не прошел мимо ягодок. Мне их из за дудника и не разглядеть.

Вася промолчал, извиняя деду незаслуженные похвалы в свою честь. Если Вася и заметил ярко-алую розетку-венчик, сверкнувшую среди зелени и пестроты прошлогодней опавшей листвы, то, пожалуй, только потому, что дед Серафим сдержал шаг и замер с длинным посохом в руках, посохом, которым он, как и Вася, три долгих недели от света до темноты раздвигал таежную траву, поднимавшуюся выше пояса.

Быстро собрав, валежник, Вася запалил костер. Дым во влажном воздухе был белым, а огонь ленивым. Кора в бледном пламени корежилась нехотя.

— Сначала-то я тебя в охотку взял, — продолжал меж тем приговаривать дед Серафим. — А потом даже пожалел: корня нет, а тебе домой пора. В школу иначе опоздал бы: Слышишь, Васек?

— Слышу. Еще пять дней осталось. А отсюда напрямки не боле дня ходу до поселка.

— Это тебе легко говорить, охо-хох...

«Охохохал» Серафим старательно, но не очень серьезно. Как он сам однажды сказал внучонку, «чтоб лишние болезни отогнать». «Болезнь что зверь, — философствовал дед, — она здорового ищет, а на хвором чем ей поживиться?»

Натужно кряхтя, дед стал прилаживать к коленям лубки из коры, содранной с сухостоины, чтобы не застудить ноги на влажной и мало прогретой под густым пологом тайги земле.

Глядя, как дед Серафим тщательно готовится к рытью крохотного корешка, ростом, наверное, не больше мизинца, Вася спросил:

— Мне-то дашь копать?

— Посмотреть дам. А вот копать... Одну-единственную мочку оборвешь, весь наш долгий поход загубишь. Вытечет силушка из корешка. Не проси — не дам. Лучше своим делом займись. Котелок-то за водой сам не побежит. Вот распадком к ручью и иди, там спуск полегче.

На отказ Вася не обиделся, ведь и спрашивал почти без надежды, заранее зная ответ. А со своим делом он справится. Только чего ж кругаля крутить, он и по откосу пройдет. Хоть и трудней, а ближе. И парнишка, хватаясь за стволики молодняка, позвякивая старым солдатским котелком, скользя и припадая на бок, стал напрямки спускаться к ручью. Тот звонко тенькал струями совсем неподалеку.

— Круты бока, молоды пока... Охо-хо... — донесся до Васи насмешливый бас Серафима.

Сбив коленку, парнишка посидел чуток, морщась от боли. Но тем упрямее двинулся дальше, напролом, сквозь густые заросли барбариса и орешника, перепутанных лианами актинидий. Внизу, под обрывом, виднелся ручей. Он был такой прозрачный, что казалось, и воды-то в нем нет, просто поигрывает свет на крупных и мелких камнях. Лишь на крутом повороте лучи солнца искрились в серебристых на перекате струях.

Сигать с каменистого обрыва Вася не рискнул. Обходить обрыв пришлось по косогору. Трава обрывалась под Васиными ногами, мох соскальзывал с крутых каменных боков.

Только стыд показаться перед дедом с пустым котелком да упрямство заставляли Васю продолжать двигаться явно непригодным путем. Но он все-таки преодолел косогор, цепляясь за корни и щели в камнях. Наконец Вася выбрался на кустистый край перед поляной, полого наклоненной к берегу ручья. Поляну освещало раннее солнце. Его свет бил в глаза. Прищурившись, паренек боком стал продираться сквозь узкую ленту колючих кустов шиповника. Они отгораживали Васю от поляны, окруженной березами, кленами и липами.

Исцарапанный, Вася проломился сквозь это препятствие, гордо вышел на полянку и оторопел. Из невысокой травы, среди редких пестреньких цветочков, поднимались едва не до его груди хрупкие побеги, увенчанные ярко-алыми венчиками из ягод. Вверху стебля словно взрывалась салютная ракета, из середины его в разные стороны торчали усики, и на конце каждого дрожала величиной с ноготь ягода.

— Это... женьшень? Женьшень вроде, — не доверяя себе, проговорил Вася.

Он попробовал сосчитать, дошел до пятнадцати венчиков, но зарябило в глазах, и он сбился. Сердце его колотилось так сильно, что перехватывало дыхание.

«Что это со мной? — подумал Вася. — Может, правду говорят, будто женьшень — колдовское растение? А тут не один корень, целая плантация. Тут столько корней, что хватит и братана вылечить, и еще сотни людей, поди. Только вдруг обманка это? Иль привиделось мне?»

Шагнув к ближнему венчику из ягод, Вася раздвинул редкую влажную траву, чтоб посмотреть на листья растения. Они были пятипальчатыми, точно такие же, как у того, что откапывал сейчас дед Серафим, но крупнее. И тоже сухие, не смоченные росой.

Крепко зажмурившись, Вася бросил котелок и потер кулаками глаза. Открыл снова. Все оставалось на месте: стволы берез, кленов и лип; редкая трава — и средь нее, достигая уровня Васиной груди, прямо перед глазами светились венчики ярко-пунцовых ягод, вознесенных на тонкой и упругой цветоножке. Кое в каких венчиках не хватало по ягоде, по две: выпали, наверное, или птицы склевали.

Пока Вася рассматривал растения, сердечная колотьба в груди вроде поутихла. Дышать сделалось легче. Но дневной свет стал нестерпимо ярок.

— Женьшень... женьшень — не обманка, пропади мои глаза... — с испугом прошептал парнишка. Невероятным было даже поверить в такую удачу.

Пятясь, Васек ушел с поляны и хотел возвращаться к деду, которого скорей скорого требовалось позвать сюда, чтоб он поглядел, увидел и убедил его, Васю, что тот не ошибся и действительно нашел сокровище — целую плантацию женьшеня.

«Нет, — остановил себя Вася, готовый было сломя голову мчаться к деду Серафиму. — Дед просто не пойдет сюда! Не поверит мне! Надо сосчитать корни по венчикам. И еще нужно взять несколько ягод с собой, иначе деда не убедишь».

Снова, не сходя с места, чтобы не повредить спрятавшиеся в травостое побеги, Вася начал считать. Сбился он теперь на двадцать пятом корне. Но решил не утруждать себя больше. У него чесались пятки от нетерпения. Сорвав несколько ягод с ближайшего растения, паренек обошел полянку под деревьями. Прежде чем юркнуть в распадочек, подниматься по которому к деду Серафиму было совсем легко, Вася оглянулся, запоминая место, а потом стремглав, не выбирая дороги, пустился к старому корневщику.

Дед, стоя на коленях и согнувшись в три погибели, колдовал костяными палочками около стебелька, крохотного, хилого, пустякового по сравнению с теми, которые только что видел Вася.

— Медведь за тобой гонится...— не разгибаясь, пробубнил дед. — А?

Присев около Серафима, парнишка разжал руку, открыл ягоды на ладони и молчал.

— Кого испугался? Чего молчишь, а? Охо-хо...

А Вася молчал. Он дыхание затаил, ожидая, когда обернется увлеченный работой дед. Сердце парнишки ликовало.

Наконец-то дед разогнулся. Только глянул он сначала строго Васе в глаза, кивнул на затухающий огонь:

— Костер тебя заждался, внучок.

— Сюда гляди, дед! — не вытерпел Вася. — На ладонь!

— Эте-те... те... — не то рассердился, не то обрадовался дед Серафим. — Костянка! Где взял?

— Внизу, у ручья! Там целая плантация!

— Не может быть у ручья, — сурово сказал дед, взял с ладони Васи ягоду, помял ее, раздавил, понюхал. — Быть не может... Не место там женьшеню расти.

— Однако есть! Я двадцать пять насчитал. И все ростом вот, — Вася чуть не на метр поднял руку от земли.

— Привиделось... — Видно было, что дед Серафим никак не хотел верить в Васину счастливую удачу. Да и сам себя боялся заранее обрадовать. — Ан не топтал?

— Не! Я с краешку. Двадцать пять корней! И еще есть, да я сбился. Такое богатство!

— Цыц! — рассвирепел дед Серафим. — Цыц! Пропало, все пропало! Уйдет корень в землю! Трухой развалится! К корню — с чистыми помыслами! Эх, ты... охо-хо...

Размахивая длинными руками, дед с трудом поднялся, стал отвязывать лубяные наколенники.

Ошеломленный дедовым криком и волнением, Вася как присел около Серафима, так и опустился на колени. Ноги вдруг ослабли. И радости не осталось

— Да ведь я не о себе думал, дед. — Вася туповато уставился на найденный вчера под вечер корень. Дед Серафим уж окопал его. В ямке виднелся бледно-желтый чирышек, головка корня, из которой рос выглядевший огромным стебель, а на вершок выше распускалась розетка из листьев. И из нее поднималась цветоножка с венчиком блеклых каких-то по сравнению с виденными ягод.

— Ну веди, болтун — тухлое яйцо, — услышал Вася скрипучий голос деда Серафима.

Вася вывел деда к плантации на поляне. И едва узнал ее. Солнце поднялось выше, и на траву легла тень от могучих берез, кленов и лип. Если бы Вася теперь прошел мимо поляны, то вряд ли обратил бы внимание на темные красноватые соплодия среди пестреньких цветов и разномастных листьев, просвечивающих сквозь редкотравье. Пропала вся сказочность, столь поразившая паренька. И он сказал:

— Вот и нет ничего... Пусто... А на солнце они прямо горели...

— Ш-ш-ш... — прошипел дед Серафим и опустился на колени, раздвигая траву и скоро шевеля губами.

— Двадцать девять... — прошептал он. — Двадцать девять, а не двадцать пять, малец. Девятнадцать корней — по сорок без малого лет, восемь — годков под тридцать и два по семь-десять лет. Их брать не станем. А вот сколько здесь спящих корешков — сейчас не узнать. Непохоже, что они здесь сами по себе выросли... Непохоже...

— Это почему? — спросил Вася.

— Погодок слишком много... Девятнадцать корней зараз. Очень много погодок. А задиров, выжигов и лубодерин окрест не видел? Ты хорошо осмотрел деревья вокруг поляны?

— Хорошо, — сказал Вася.

И в самом деле, на глаза ему не попалось ни задиров, ни выжигов. Вася знал, что корневщик, нашедший женьшень, обычно на стволе кедра, реже березы, на высоте груди вырезает прямоугольник коры. Размеры его бывают разные. Какой величины найден корень, такой делается из коры и коробка-конверт — Лубянка. В нее-то и кладется обернутый моховой дернинкой женьшень. Корневщик возвращается на то же место через год-два: проследить, не проклюнулся ли «спящий» корень, не появилась ли молодая поросль самосева. Семена женьшеня прорастают самое малое на второй год. Тогда-то, во второй приход, корневщик палит проступившую на ране-лубодерине смолу. Остается выжиг. Он не зарастает, может, до смерти дерева, а стоит кедр лет пятьсот. По выжигу нетрудно определить, сколько примерно годков тому назад вырыт здесь корень; ствол-то продолжает утолщаться, расти, и рана-выжиг впечатывается в него.

Еще на стволах делают засечки. Это хитрый язык тайги, и не всякий корневщик, говорят, в них разбирается.

Нет, ни задиров-лубодерин, ни выжигов, ни зарубок Вася не видел.

Дед Серафим словно по тону Васи догадался, что тот наобум ляпнул свое «хорошо». Он обошел поляну по опушке, придирчиво осматривая и ощупывая каждый ствол: не притаилась ли где затянутая жизнью дерева и временем лубодерина, не спряталась ли средь трещин коры аккуратная затеска. Все березы, клены и липы обошел дед вокруг поляны и не нашел ни приметинки, которая указывала бы на то, что у сказочного таежного сокровища есть хозяин.

— Это ладно, очень ладно, что ты хорошо посмотрел, внучок, — почесывая бороду, проговорил дед Серафим. — Чужое добро случаем найти да прикарманить — последнее дело в тайге.

Дед Серафим присел на камень поодаль от поляны, долга вздыхал, словно маялся болью.

Перепархивали где-то в ветвях птицы, молчаливые в эту пору — выведшие и выпестовавшие птенцов и теперь, видно, грустившие по разлетевшимся выводкам. То позванивал, то побулькивал ручеек в стороне. Вершины, каждая по-своему, отзывались под накатами ветра. Солнечные блики рыскали по траве. Изредка в их мерцании вспыхивали ярко-пунцовые венчики ягод женьшеня.

Тоскливы и непонятны были Васе дедовы раздумья об очевидном деле: «Чего голову ломать? Так повезло, а старик на несказанную удачу словно на беду смотрит...»

— Вот что, внучок, — начал дед Серафим. — Я сначала наш корешок вылущу. Ты ж полоть полянку станешь. Да не наскоком, по былиночке.

Старик поднялся, ссутуля широкую спину, словно счастливая удача бременем лежала на его плечах.

— Да ты что, дедушка! — воскликнул Вася. — Чего унывать?

— Молодости радость — крылья, а когда жизнь в когтях едва держишь, она и тяжеленька бывает... Приступай к делу, да не спеши. К каждой травинке присматривайся, прежде чем выдернуть. Еще раз на листья нашего корешка погляди.

— Не спутаю, дедушка.

Дед Серафим посмотрел вслед внуку и побрел вверх по склону. Приходилось поторапливаться, чтобы выкопать маленький, но занозистый корешок, который они нашли. Мал, да мочковат попался женьшень. Десятка четыре светленьких нитей протянулись от него во все стороны; длинные, иной на добрую сажень уходил вбок. И каждый приходилось осторожно окапывать костяными палочками, извлекать на свет божий целым и невредимым.

Тем временем Вася, спрыгивая с каменного уступа на уступ, добрался до карниза, с которого женьшеневая полянка открывалась как на ладони. Восприняв совет деда слишком буквально, Вася уселся на каменном выступе, прыгая с которого он утром ободрал коленку, и окинул взглядом лежащее перед ним, но скрытое еще в земле сокровище.

Тут он приметил, как в самой середине полянки сверкнуло нечто. Сначала решил — показалось. Но, пошевелив головой, опять уловил необычный для здешних мест блеск стекла.

— Что такое? — спросил он себя громко. — Инте-рес-но...

Взгляд его цепко отметил место проблеска.

— Надо посмотреть...

Опершись грудью о каменный выступ, Вася прошел по карнизу до пологого спуска и оказался на поляне. Осторожно, но уверенно парнишка направился к чуть согнувшейся под тяжестью плодов стрелке растения. Именно около нее взгляд Васи отметил необъяснимый здесь просверк стекла.

Подойдя к женьшеню, Вася наклонился и увидел выгнутый осколок, будто выглядывающий из земли. Вася присел. Протянул руку к осколку, колупнул его ногтем, чтоб выцарапать. Не тут-то было. Стекляшка плотно держалась в почве. Вася провел пальцем по краям видимого осколка. Только это оказался и не осколок вовсе. Вася вцепился в него и дернул. У него в руке оказалась бутылка, заткнутая пробкой.

Поднявшись с земли, Вася с недоумением оглядел этот совсем нетаежный предмет, хотел его забросить подальше, да внутри бутылки мелькнуло что-то похожее на бумагу.

— Что за ерунда? — сказал он вслух. Но про себя чувствовал — находка его совсем не ерунда. Вася отер с боку бутылки землю и увидел внутри клочок свернутой в трубку бумаги — записку. Пробка, которой была заткнута бутылка, сидела в горлышке прочно. Впрочем, иначе и быть не могло. Ведь клочок внутри ее не намок.

«Чего я мучаюсь? — спросил себя Вася. — Разбить — и вся недолга...»

Он уже догадывался, что может быть написано в спрятанной в бутылке записке. Догадывался, но ему очень не хотелось, чтоб сбылась его догадка.

Сойдя с полянки, он ударил бутылку о первый попавшийся камень. Непослушными, словно с перепугу, пальцами поднял записку и развернул:

«Тому, кто найдет женьшень! Постарайтесь сделать так же, как и я, — рассейте собранные семена там, где найдете подходящее место. Знаю, придет время, когда люди станут хозяйствовать в тайге разумно. На память писал Матвей Константинов. 1940 г.».

— Вот это да... — сказал Вася. — Вот это Матвей Константинов!

Паренек ощупывал бумажку: длинную полоску с несколькими печатными буквами по одному краю и зубчиками по другому.

«Оторвана от газетной страницы... — сообразил Вася. — А написано-то когда! В тысяча девятьсот сороковом году! Перед самой войной. Ух, как давно... Охо-хо! Тогда не только меня, моего отца на свете не было. А вот дед Серафим был...»

И то, что теперь в руках Васи была записка того самого человека, который заложил вот эту плантацию женьшеня, потрясло паренька больше, чем находка женьшеневой полянки. Он сам мельком удивился такой перемене в душе. Ведь несколько мгновений назад ему не очень хотелось даже догадываться о том, что могло быть в записке. Теперь его беспокоило иное: «Знает ли дед Серафим того корневщика? А если нет — как поскорее найти его? Как сообщить ему, что тайга добром ответила, на доброту Матвея Константинова?»

Теперь именно это сделалось для Васи главным.

И он пошел к деду Серафиму.

Старик по-прежнему стоял на коленях, согнувшись в три погибели над солидной уж ямкой. Покряхтывая и «охохохая», он неутомимо шевелил костяными палочками в земле. Вася заложил руки за спину и остановился около него.

— Корень испортил? — разогнулся дед. — Охо-хо... Говорил — не торопись. Вари лучше обед. В деле от тебя помощи, как от козла молока. Показывай, чего натворил.

— Вот, — сказал Вася, протягивая деду записку.

Серафим вроде бы и не удивился, отер от земли руки о рубаху, взял узкий обрывок:

— Ну, а я что говорил? Девятнадцать корней по сорока лет — и без хозяина! Не может такого случиться. Только Константинова Матвея не помню.

— Плохо, — сказал Вася.

— Куда хуже....

— Искать будем.

— Найдем, коли жив...

— Ты же жив! — совсем не желая обидеть деда, с отроческой прямотой и беззастенчивостью сказал Вася,

— Жив... Да ведь война была. Сколько жизней отняла? Да ты не думай, мы поищем. Коли в тайге след Матвея остался, так на памяти людей Константинов не мог пропасть. К старику Кимонко пойдем. Юрта его вон близ той сопочки стоит.

— Чего ж он в юрте живет?

— Пробовал в новом доме в поселке — не может. Тайги душа требует. К сыну только гостевать ходит. — Дед Серафим глянул искоса на солнышко, сказал в бороду: — Давненько не помню такого долгого дня: еще и полдень не настал. Вот после обеда и двинем к старику Кимонко. Только семена надо собрать. Как в записке указано. По пути к старику Кимонко много женьшеневых мест найдется.

— Ты когда-нибудь сажал женьшень?

— Сажал. Для себя.

— Так что ж?

— Верно, и правду говорят, внучок, — теребя бороду, пробубнил Серафим, — радость дела... ох-хо... она от помыслов зависит.

— Разве твои сеянцы не выросли?

— Бывало... Дак ить я синицу в руки хватал. Не ждал журавля в небе. Ну да ты вари обед, стригунок! — вдруг улыбнулся дед. Стал он каким-то ласковым и веселым. Предстоящая возможность сделать доброе дело и доставить человеку радость напоминанием о прошлом благодеянии тайге и ее щедрости, воздавшей куда более, чем сторицей, придавала Серафиму особые силы, рождала в его душе необыкновенно приподнятое настроение.

Не успела вода вскипеть над огнем костра, как дед позвал Васю к себе:

— Иди-ка, внучок, глянь на наш чирышек-красавчик! Мочковат-то, мочковат! Бородища целая!

На дедовой ладони лежал корень величиной с палец. Он теперь не показался Васе крошечным — хороший корешок, и мочковат на диво, тело его едва разглядишь, точно дедов подбородок. Содрав лубодерину, дед уложил женьшень на подстилку из мха и спрятал Лубянку в котомку.

Потом они наскоро отобедали необыкновенно вкусной, разваристой и пахучей пшенной кашей, собрали семена на женьшеневой полянке. Серафим сделал затес на стволе липы, и, вскинув на спины котомки, они зашагали к синеющей вдали сопке.

Рисунки П. Павлинова

Только на вечерней заре вышли Серафим и Вася к реке, на другом берегу которой стояла одинокая юрта старика Кимонко. Около нее слабо дымился костерок. Серафим покричал. Крошечный старик в пестрой национальной одежде, с длинной трубкой в зубах спустился к воде и очень долго сталкивал бат. Серафим и Кимонко важно и молча покивали друг другу, словно они расстались лишь поутру. Однако Вася мог поручиться, что они не виделись месяцев пять, если не больше. Вася кусал себе губы от нетерпения тотчас выложить всю историю с женьшеневой полянкой, да твердо помнил: поступи он так, не простят ему подобного нарушения обычаев ни старик Кимонко, ни дед Серафим, который заранее строго-настрого приказал Васе молчать. И Вася крепился.

Нужно было поесть, попить чаю, а уж потом обстоятельно, с тысячью лишних, по мнению Васи, и совершенно необходимых для жителя тайги подробностей начать рассказ. Дед знал удэгейский хорошо, Вася многое понимал. Речь пошла о том, зачем и почему, когда и каким путем двинулись они в тайгу, и как шли, кого или чьи следы встретили, где приметили дымы костров и кто бы их мог разжечь. Обо всем повествовалось не спеша, с собственными суждениями, предположениями, сравнениями с мнением знакомых и уважаемых людей, которые тоже бывали в тех местах, сообщениями о тех или иных отклонениях от виденного, год и десять лет тому.

Крохотные, ясные глазки старика Кимонко глядели на яркий огонек костерка. Изредка поглядывал старик Кимонко и на Васю, который маялся и томился вестью, нетерпеливо дрожавшей в уголках его рта.

Но дождаться своей очереди рассказать о найденном сокровище Вася так и не смог. Под монотонный долгий рассказ деда уставший от впечатлений этого дня паренек и не заметил, как уснул.

Проснулся Вася не у костра, а в юрте; выскочил из нее и остановился, ослепленный солнцем.

Старик Кимонко один сидел у костерка, дымил трубкой.

— Где дед Серафим? — Губы Васи дрожали от незаслуженной обиды.

— Багдыфи, — приветствовал его старый удэгеец.

— Багдыфи, багдыфи... — заторопился исправить оплошность Вася. — А как же меня дед оставил?

— Умывайся. Потом садись, чай пей, хлеб ешь. Придет скоро Серафим. В поселок, на почту пошел.

— Уф! — Вася стукнул себя кулаками по голове. — Все продрых!

— Хорошо спал, хорошо отдохнул, — не глядя на Васю, проговорил Кимонко с недовольным видом.

Так, по крайней мере, показалось Васе. А проявить несдержанность мог только мальчишка, недостойный совать нос во взрослые дела. Нехорошо получилось.

— Не сердись, дед Кимонко, — сказал по-удэгейски Вася. — Я сам на себя сердит. Вы знаете корневщика Матвея Константинова?

— Нет корневщика Константинова.

— Как нет?

— Лесоустроитель такой здесь давно-давно был.

— Как же так?

— Далеко-далеко, в России живет. Мой сын знает. Воевал вместе с Константиновым.

— И Матвей Константинов никогда не говорил вашему сыну о плантации?

— Зачем? Много сажал, говорил. Где сажал — зачем говорить? Ищи! Охо-хо... — вдруг совсем по-дедовски выговорил старик Кимонко. — Кто бы нам рыбы на уху наловил?..

— Я наловлю... А что ответит нам Константинов? Не письмо же дед ему пошлет, а телеграмму. Письмо — это долго.

— Что ответит, то и будет. Его женьшень. Себе возьмет, так приедет. Науке захочет отдать, сами выкопаем, свезем.

— А вдруг кто на поляну эту придет?

— Поглядит, поохает да уйдет. Задир Серафим свежий оставил. Поймет, скольким людям и сколько лет жизни сберегут те корешки.

— А не уйдет?

— Мне все отсюда видать. Вон дымок — там геологи, вон дымок — там, которые в трубки смотрят, а потом на сопках треноги ставят.

«Геодезисты...» — догадался Вася. И уже не слушал и перечисления дымков, и кто зажигает костры в тайге, но терпеливо дождался конца длинного перечня

Ни отменная рыбалка, ни рассказы старика Кимонко, ни еда — ничто не смогло отвлечь Васины думы от обиды на деда Серафима. Как он мог оставить его здесь, уйти тайком от него, именно тайком! И чем больше думал он о своей обиде, тем темнее и мрачнее она становилась, набухая, как грозовая туча.

Дед Серафим пришел поздно ночью. Вася даже не поднялся ему навстречу, сделав вид, что его совсем не волнует ни судьба женьшеневой поляны, ни ответ таинственного Матвея Константинова.

На следующее утро дед поднялся позже Васи и, выйдя из юрты, долгонько смотрел на паренька, сидящего недвижно у костра, который уже успел разжечь Кимонко.

— Так-то вот, — начал дед Серафим, присаживаясь у костерка. — Получил я ответ. И скажу — ждал и не ждал, — да только сокровище души Матвея, что солнышко в капле росы, смотрится... Слышь, внучок, тебе ответ от Матвея Константинова. Сам прочтешь или мне огласить?

— Оглашай, — сказал Вася дрогнувшим голосом.

— Вот, охо-хо, телеграмма. «Отдаю плантацию на усмотрение Васи Егорова, который ее обнаружил».

— Обнаружил... — шмыгнул носом Вася Егоров и посмотрел на деда и старика Кимонко.

Ликованье и радость выражали их лица, воздавая должное душе этого незнакомого им человека.

— На усмотрение... — Вася снова шмыгнул носом, встал и протянул руку за телеграммой. Потом сказал: — Я в тайгу с чистыми помыслами шел. Разве это не правда? — И теперь лицо Васи тоже выражало ликование и радость. — Только в город меня обязательно возьми, когда корни ученым дарить поедем.

...Над тайгой разгоралась заря. Она совсем не походила на ту, что можно увидеть в поселке. Там красота ее смазывается звуками: пулеметно-торопливой стрельбой дизельных пускачей, машинным гулом, громкой речью. Никогда бы Вася не подумал, будто звуки могут ломать и крошить то, что можно только увидеть. Но так было. Не доводилось же ему за все свои четырнадцать лет наблюдать первые лучи зари, отраженные в росинке, которая свешивалась с краешка листа ильма.

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 4559