На все четыре стороны

01 декабря 1977 года, 00:00

Фото Н. Шарая

В прощальную минуту и в час возвращения люди когда-то кланялись родному краю на все четыре стороны...

Впервые я увидел свои родные места, все их четыре далегляда вместе, когда мне было десять лет. Я взобрался на высокую березу, что росла под окнами нашей хаты, и задохнулся от пространства, которое открылось. Наша деревня, на мое удивление, оказалась совсем маленькой — кучка хат, а просторы вокруг нее были бескрайни. Это были болота. Они окружали деревню со всех сторон.

Деревня стояла на белой песчаной косе. В сухом песке на глубине одного-двух метров можно было найти черные сучья. Они остро пахли хвоей, живицей, грибами и еще чем-то далеким, вековым... На месте деревни когда-то шумел сосновый бор. Не раз и не два воображение мое рисовало картину: в лесу, на песчаной поляне, мои далекие предки срубили первую избу, потом вторую, третью... А затем у них родились дети, выросли, поженились, и потребовались новые избы. А полянка была тесной, пришлось корчевать бор... Так и росло поселение на песчаной горе, и назвали его просто — Горек. Так называется деревня, и теперь, в ней ровно сто хат, а большая половина ее жителей носит фамилию Козлович.

Через несколько лет я забрался на березу с фотоаппаратом, подаренным отцом, и принялся щелкать во все стороны. Те мои первые фотографии остались, наверно, единственными документами, подтверждающими, что деревня была окружена болотами, бродами, ручьями и речушкой Винец.

Да, та речка называлась Винец. Она текла в двух километрах от деревни, летом мы пропадали на ней с утра до вечера. В отдельных местах речку можно было перепрыгнуть, вода здесь доходила до щиколотки; белый песок лежал на дне волнами. В этих волнах мы барахтались лет до шести. Затем нас неодолимо потянуло на глубокое, туда, где купались ребята постарше. Таких мест было на Вигще много — там речка становилась широкой, вода темной, дно внезапно уходило из-под ног.

Плавать мы не умели, и ребята постарше показали нам, как купаться на глубоком. Надо было сильно оттолкнуться ногами от берега, крепко закрыть глаза и рот, выставить перед собой руки — и через несколько страшных секунд ты с облегчением почувствуешь спасительный другой берег. Переплыл! Можно и обратно.

Однажды я нырнул слишком глубоко, второго берега руки не нашли, я в страхе открыл глаза, увидел зеленую, колышущуюся вокруг толщу воды, в ушах зазвенело, я падал вниз, в темноту... Но в следующий миг кто-то больно толкнул меня в бок, затем еще — и я, почти теряя сознание, нащупал ногами землю. Вытолкнул меня из ямы Гришка Козлович, он был на четыре года старше меня и плавал, как вьюн. Сейчас он офицер Советской Армии, недавно наши отпуска совпали, мы встретились в родной деревне. Мы искали свою речку и не находили ее.

Прямой как стрела канал пересекался с автомагистралью Брест — Москва. Крутые берега его выложены бетонными плитами — над ними яркий щит: «Канал Винец Ивацевичского межрайонного управления осушительных систем». Мы разделись и по бетонным плитам, обдирая пятки, сползли кое-как вниз, к воде. Воды было по колено. А ведь здесь я когда-то увидел вокруг себя зеленую толщу... Сейчас в воде стремительно неслись черные песчинки — торф. С ним, с торфом, тоже связаны мои первые детские впечатления.

...Через дверные щели в дом проникал необычный свет. В сенях что-то шипело и потрескивало. Пахло дымом. «Коля! — крикнула мать. — Горим!» Огонь вовсю хозяйничал в сенях, где не было потолка. Выход из хаты закрыт. Отец выбил окно схватил сонных сыновей (меня и брата), бросил в густое картофлянище, вытолкнул в пролом вялую от страха и горя мать, успел выхватить швейную машинку «Зингер» — и крыша рухнула.

Потом отец нес нас подальше от огня, в тревожную, с отблесками пожара, темень, а сзади, вся в белом, голосила мать; навстречу нам бежали люди с ведрами... Мне было тогда четыре года, брату — два. Удивительно, он тоже помнит.

Причину пожара вскоре установили. Лето было сухое, на болоте, не затихая, горел торф. Возможно, ветер занес искру на соломенную крышу нашей хатенки, что стояла на самом краю болота.

Наш новый дом отец построил под высокой березой, той самой, что открыла мне все четыре стороны родного края. Береза теперь уже старая, выше не растет, с нее нельзя увидеть больше. Но и так заметно, что деревню больше не давит болото. Горек стоит на краю неоглядного поля. В поле дымят два завода по изготовлению травяной муки. К ним по бывшим топям проложены дороги. С грохотом пылят самосвалы, увозящие с заводов мешки с питательной травяной мукой. Самосвалы везут и зерно, взращенное на былых топях, везут картошку, сахарную свеклу, сено. И я радуюсь этому, не могу не гордиться своими земляками, которые заставили плодоносить полесские болота. И вместе с тем что-то не позволяет мне ощутить эту радость до конца. В светлейшей речке Винец мне уже не плавать. По каналу Винец стремительно несется мелкая вода, по новой дороге грохочут машины. Они мчат нас к богатству и одновременно увозят дальше и дальше от нетронутой природы, от детства...

Я пытаюсь отогнать розовые воспоминания прошлого, заставить вспомнить себя, что то детство было трудное, голодное, суровое и что достаток к нам пришел позже, пришел именно с машинами. Но тут же на эту мысль набегает другая: жить сиюминутным прибавлением достатка нельзя, надо заглядывать далеко вперед и думать о том, каким будет детство наших детей, внуков и правнуков...

Одно из нетронутых мест в Белоруссии — Припятский государственный ландшафтно-гидрологический заповедник. И сердце мое стремится туда: там, я знаю, учатся понимать природу, чтобы уберечь ее.

Шум листьев, свист ветра, шелест дождя, пение птиц — не из этих ли звуков, знакомых и понятных нам с детства, складывается язык природы? Им она выражает свои печали и радости, или таковые чувства ей вовсе неведомы? Два полярных состояния природы — ее жизнь и смерть — мы понимаем потому, что они видны глазу, слышны уху. Жизнь — это краски и трепет листьев, полноводные реки, зеленые берега... Смерть — скрюченные черные ветви, голые, как телеграфные столбы, деревья. Но ведь не сразу, не вдруг усохла березовая роща за моей деревней, небеспричинно обмелела речка Винец. Почему же мы не услышали стона березовой рощи? Потому, верно, что не знаем ее языка...

Сегодня мы идем «разговаривать» с дубом. Вернее, со многими дубами сразу. Они стоят вокруг дальнего озера Карасино, стоят и падают от ветра, от старости; усыхают или вдруг прекращают рост, в то время как другие, их соседи, становятся выше, выше; одни идут прямо в небо, как стрелы, другие — бесформенным узловатым винтом; одни живут сто, другие триста и четыреста лет. Почему такие разные судьбы?

Мы идем к деревьям именно с этим вопросом. Нужно торопиться: в Белоруссии мало осталось дубов, разве только знаменитые полесские дубравы. Здесь, у озера Карасино, экскаваторов пока не слышно — не слышно человеческому уху, но их приближение, возможно, уже чуют дуб, береза и осина, чувствуют своими корнями, ищущими в земле потерянную влагу, ощущают своими листьями...

Мы идем почти час, а дубраве нет конца. Дубы стоят не густо, среди них светло и празднично. Кепка валится с головы, когда любуешься тридцатиметровым живым великаном в два-три обхвата толщиной. Лесник Владимир Григорьевич Кадолич при этом присказывает: «Дуб любит расти в шубе, но с открытой головой». Действительно, выше не поднимается ни одно дерево, «голова» дуба забирает все полесское солнце. До «пояса» дубы одеты в плотную шубу подлеска: «шуба» полным-полна комариного звона.

А вот и дубы, ради которых мы идем. Они молчат. Приложите ухо к стволу сосны — почувствуете упругую дрожь, услышите шум и звон ветра. Слушать ствол тридцатиметрового дуба — все равно что слушать камень — ни звука, ни шороха. Но этот «камень» — живой, он чувствует, если вдруг уйдет вода или, наоборот, нагрянет многолетнее затопление. Чувствует и реагирует по-своему, но никогда не скажет об этом людям, не пожалуется, умрет тихо и гордо. Голос дуба мы должны понять умом, если до сих пор не научились понимать сердцем, вывести математическим путем, проанализировав итоги многолетних наблюдений и опытов.

Научный сотрудник Илья Александрович Солонович внимательно осматривает и обмеряет своих подопытных великанов. На каждом дубе несмываемой краской нанесены цифры: номер дерева, диаметр ствола, дата. Наблюдения рассчитаны не на один год. На стационарной опытной площадке устроен смотровой колодец, что позволяет регулярно замерять уровень грунтовых вод. Сопоставление и анализ многочисленных и многолетних данных (диаметр, интенсивность роста, общий прирост на площади, естественное отмирание, уровень грунтовых вод) помогут расшифровать язык дерева, услышать его рассказ о своей жизни. Данные, полученные в заповеднике, можно будет сравнить с результатами опытов, проводимых за пределами заповедника, в зонах интенсивной мелиорации. И тогда мы узнаем, как влияет она на гидрологический режим края, на продуктивность леса, луга, поля. Определить это можно только методом сравнительного анализа, систематически наблюдая природу в заповеднике и вне его, там, где сотни корчевателей, бульдозеров, кусторезов наступают на «непрактичные» полесские ландшафты, изменяют их и приспосабливают к нуждам человека. Надо бы остановиться и прислушаться, остановиться и разобраться — как дышит природа в заповеднике, насыщенном болотами, и как на берегу мелиоративного канала где-нибудь под Пинском или Мозырем, Речицей или Туровом...

Остановиться и прислушаться... Но это так трудно. Подняв с земли острый камень и срубив им дубинку для охоты, пещерный человек не знал, что вступил в конфликт с природой. Сегодня границы этого конфликта сильно расширились.

Канал Винец впадает, в речку Ясельду. «Общее протяжение реки Ясельды в естественном состоянии 230 километров. Предусматривается регулирование реки от устья до 127-го километра путем отдельных опрямлений, а со 127-го километра путем решительного спрямления. Проектная длина реки при этом составит 191 километр». Это записано в проекте. Проект исполняется. Я был в тех местах и видел, как бульдозеры сровняли с землей тридцать километров Ясельды. Пылинки торфа мчатся с бешеной скоростью в широком и мелком канале. Ясельда впадает в Припять, а Припять — в Днепр... Что же останется на Полесье, если по многочисленным каналам в моря уйдет бесценное богатство нашего края — вода и торф?

От Днепро-Бугского канала едем прямо на юг, к Украине. Глубоко ошибается тот, кто представляет Полесье как царство бесконечных болот. Это односторонне книжное представление уже принесло Полесью много бед. Благоустраивая болотный край, мы порой не замечаем, что он одновременно песчаный. Сыпучие полесские пески встали за нашей машиной двадцатикилометровым пыльным хвостом, а болота все нет, воды все нет. По прогнозам, уже в 1985 году на Полесье будет большой дефицит влаги. Рассматриваются возможности переброски на Полесье вод Немана и Западной Двины...

Болото на Полесье всегда начиналось неожиданно, граница песка и торфа была отчетлива, как линия моря и берега. Когда-то для полещука это была граница сытости и голода, совсем коротенькая граница, ибо освоить большие площади торфяников он не мог. Теперь же пески и болото разделяет канал, уходящий к горизонту. Резкой границы не видно, торф как бы растворился в песке — получилось нечто серое. Видимо, торфяник здесь долго и беспощадно, эксплуатировали, снимая с него пенки, пока его не выдуло ветром, не вымыло водой.

Мои предположения подтвердило замечание главного лесничего Пинского лесхоза Андрея Васильевича Ткачева:

— Осушено лет восемь назад. Это не наш канал — колхозный. И угодья не наши, — уточнил он.

Проехали еще немного. Поле по обе стороны канала кончилось, и началось... непонятно что: выкорчеванный лес был свален в высоченные кучи, но не хотел умирать и пышно зеленел; между кучами торчали неубранные пни, уже поднялись маленькие березки, и лишь кое-где приютились узкие грядки картофеля.

— Что это? — вырвалось у меня.

— Наш участок, лесфонд, — спокойно пояснил Ткачев. — И канал наш, года четыре, как мы впустили его в колхозный.

— А картофель чей, Андрей Васильевич?

— Лесники себе сажают, не пустовать же земле...

Дальше водитель ехать не рискует: дорога вдоль канала — месиво грязи. Выходим из машины и, глядя на высокий густой лес — береза, осина, ольха, ведем такой разговор:

— Непроходимое место было, — вспоминает Ткачев. — Деревья стояли в воде.

— Значит, после осушения они будут лучше расти?

— Нет, — ответил Ткачев. — Этот лес больше не вырастет. После осушения он, наоборот, начнет сохнуть. Его срочно рубить надо.

— Почему же не рубят?

— Леспромхоз неохотно берет такие участки: древесина малоценная. Но никуда не денутся, вырубят!

— А что же будет здесь, когда вырубят?

— Лесокультуры.

— Значит, осушение оправдается лет этак через сто, когда вырастет новый лес?

— Да, лет через сто, — вздохнул Андрей Васильевич.

Я старался представить себе, как будет выглядеть здешний лес через сотню лет, и не мог. Я не понимал, почему в одном месте лес свалили в кучу, а в другом — осушили, но не хотят рубить, хотя он вот-вот рухнет. А какая судьба ждет так называемую нелесную площадь лесфонда, зачем ее осушили, если никакого окультуривания (дискование, подсев трав, удобрение) не провели?

— Руки не дошли, — объясняет Ткачев. — Мы же лесхоз, а тут траву сеять надо. Учиться будем.

—. А зачем учиться, Андрей Васильевич? Траву сеять умеют колхозы.

— Но это ведь наша площадь, лесхозная.

— Зачем же лесхозу трава? Вам дают план по поставкам сена?

— Нет, — ответил Ткачев. — Плана сенопоставок у нас нет. Но мелиорация позволила решить проблему кормов для личного скота лесной охраны.

— Выходит, весь эффект мелиорации лесфонда пожирает буренка лесника?

Андрей Васильевич шутки не принял и обиделся: затронута честь его профессии...

И мне, честно скажу, было не до шуток. Было обидно за тех специалистов, которые видят в природе только ведомственные границы, свои и чужие каналы и поля. Осушенные торфяники соседних колхозов соприкасались с лесфондом, заходили внутрь его. Такое тесное соседство было взаимно полезным и необходимым. Лес надежно укрывал колхозные торфяники от ветров, от паводков, лучше всякого водохранилища выполнял функции накопителя и распределителя влаги в засушливое время. Теперь этот лес осушили, значительного прироста древесины он не даст, поскольку в зрелом возрасте, как установили ученые, деревья плохо переносят осушение — начинают сохнуть, их вырубят. Не встретив зеленой преграды, на поля ворвется ветер — и над торфяниками повиснет черная буря...

Это все надо и можно было предвидеть. Но люди словно забыли, что в природе не существует ни стен, ни границ; течет в земле одна и та же вода, общая для заболоченного леса, для колхозного торфяника; главный виновник заболачивания, она принадлежит всему ландшафту, и осушительный канал должен выполнять общую для всего ландшафта функцию. Значит, строить такой канал надо не отдельно для колхоза и лесхоза, а для всего местного водосбора в целом.

В Витебской области в Дисненском лесхозе осушили более пяти тысяч гектаров лесфонда. Заболоченные участки располагались на возвышениях (верховое болото), на водоразделах, они питали многочисленные ручьи и речки, в том числе Западную Двину. Теперь этих источников не стало... Болото примыкало к гидрологическому заказнику «Ельня», усиливая его водорегулирующую роль. Теперь эта роль отпала... Переувлажненные леса окружали озеро Илово, поддерживая в нем уровень воды. Теперь озеро осталось без поддержки... Нет, не пройдет бесследно для природы осушение этого огромного лесного болота!

Белорусская земля идеальна в том смысле, что вся она может быть окультурена. Нет у нас ни голых скал, ни скованных мерзлотой тундр, ни безжизненных пустынь. Урожаи зерновых в республике за последние годы утроились, достигнув 26 центнеров. Но если говорить об успехах в земледелии республики, то приходится констатировать: достигнуты они в основном благодаря химизации и повышению общей культуры земледелия. Это тем более очевидно, если учесть, что урожаи в 50—60 центнеров передовые хозяйства собирают на старопахотных землях. Осушенные земли, увы, не дают пока того, что хотелось бы от них получить. О том, как повысить продуктивность мелиорированных земель, думают сейчас, и партийные работники, и хозяйственники, и ученые.

Нигде так не заметны перемены, как в родном краю. Я ощущаю себя органической частью его, потому что здесь, в маленькой деревушке Горек, родился и здесь, на тихом зеленом кладбище, слившись с природой, спят мои прародители, спит отец...

Я ходил во второй класс, отцу был тридцать один год (столько сейчас мне), когда односельчане выбрали его своим бригадиром. Он не хотел, знал, как это трудно. Но односельчане его упросили, потому что со старым бригадиром на клочках песчаной пашни, затерянных среди болот и лесных чащоб, не собирали даже пяти центнеров хлеба. Объезжая эти клочки на своей бригадирской повозке с мягким сиденьем, отец часто брал меня с собой. Я помню, как он шагал по полю с двухметровым циркулем, что-то мерил, что-то подсчитывал в ученической тетрадке, покрикивая на нетерпеливого, застоявшегося жеребца. Затем мы ехали на другое поле, дорога была узкой и темной, с обеих сторон густо стояли ольха и лоза, жеребец бежал резво, не тормозя на поворотах. И вот однажды циркуль зацепился за куст и сломался...

Этот циркуль запомнился мне, наверно, потому, что я впервые понял: все, что было вокруг меня, — леса, поля, болота, речку, луга — можно измерить, перевести в метры, гектары, центнеры. Я видел, как хмурился отец, вписывая в тетрадь столбики цифр,— видимо, что-то не нравилось бригадиру в этих лесах и болотах, которые для меня были таинственны, страшны, а потому прекрасны.

Отцовский бригадирский циркуль мгновенно всплыл в памяти, когда совсем недавно я приехал домой, увидел у матери на столе районную газету, а в ней статью о нашей бригаде «Горек» совхоза «Прогресс» Березовского района Брестской области. В статье говорилось, что с пяти центнеров урожайность зерновых в бригаде «Горек» поднялась до тридцати двух (третье место в районе!) и что это явное следствие мелиорации. И я порадовался за своих.

Теперь, когда болота вокруг Горска осушены, стали видны соседние деревни — Соболи, Кошелево, Лука, Быки. Поначалу это было непривычно глазу, но люди быстро приспособились к новым ландшафтам, привыкли копать картошку там, где раньше по пояс в воде косили осоку; вдоль мелиоративных каналов напрямик проложили новые дороги, быстро забыв о дорогах старых...

Много отрадных перемен встречает меня в родных местах. Но если взглянуть на окрестности Горска в целом, как на неделимую совокупность болот, лесов, полей, лугов и подвести все перемены к общему знаменателю, то... Нет, я никак не могу произнести слово «мелиорация», ибо знаю, оно означает улучшение земли. Вокруг же деревни Горек землю в одном месте улучшали, а в другом — портили.

Увлекшись болотами, забыли о старопахотных землях, и они постепенно пришли в негодность. Осушение болот привело к понижению уровня грунтовых вод на прилегающих супесчаных участках; песчинки, не скрепленные влагой, тронулись в путь, стали наступать на лес, на осушенный торфяник, на деревню... Вокруг деревни плотной зеленой подковкой стоял когда-то непролазный лес: ель, береза, осина, лозняк; за лесом начиналось болото. Когда болото осушили, лес начал быстро редеть, сохнуть, затем в него запустили совхозный скот — и вот лес светится насквозь, доживая свои последние дни. Деревня открыта торфяным бурям, в ветреную погоду хозяйки опасаются сушить на улице белье, потому что оно становится черным.

«Почему же так получилось?» — думаю я. Наверно, потому, что специалисты, под руководством которых преображалась земля вокруг Горска, не смотрели на мой родной край как на единое целое. Они видели вокруг Горска или только болото (когда осушали его), или только развеваемые пески (в последнее время их начали засаживать сосной). Специалистам недоставало комплексного подхода к этим землям, мелиорация здесь велась без единого проектного решения, а раз так, то какая же это мелиорация?

Сегодня мелиорация немыслима без комплексного обоснования ее целей и результатов, без учета потребностей всех отраслей народного хозяйства. Само понятие «мелиорация» расширилось, вобрало в себя черты экономической географии, социологии, биологии. Это не мои голословные утверждения, это новейшие положения науки, в которых я нахожу и свои давние интуитивные чувства по отношению к родному краю, меняющемуся на глазах. Эти положения уже легли в основу тщательно разработанного проекта. Я имею в виду «Схему комплексного использования бассейна реки Березины», составленную Белгипроводхозом. В основу «Схемы» положена... вода — ценнейший, ничем не заменимый на планете минерал, без которого не может существовать ни одна отрасль народного хозяйства. «Прежде всего надо навести порядок с водой», — заметил главный инженер «Схемы» Михаил Дмитриевич Волов, рассказывая мне об этой работе. А разве не то же ощущал я, стоя на берегу обмелевшей до критического уровня речки Винец?

Но «Схема» построена не на чувствах — на точном расчете. Берется река со всеми ее притоками, весь водосбор. Подсчитывается, сколько воды несут в себе ручейки, речки, кринички, озера. Подсчитывается, сколько воды необходимо всем, кто живет в водосборе реки, — человеку, зверю, птице, дереву, кустику, травинке, букашке... Мелиорация в бассейне реки Березины тесно увязывается с развитием хозяйства в 29 административных районах, где проживает 22 процента населения республики; плотность там в два раза выше среднереспубликанской. Далее. В бассейне Березины расположен Березинский заповедник, который надо обезопасить от воздействия осушаемых земель; крупные промышленные центры (Минск, Бобруйск, Борисов, Жодино, Светлогорск) требуют много воды, активно влияют на окружающую среду и не могут ритмично развиваться без интенсификации сельскохозяйственного производства. Все это надо было увязать, определить допустимые, не вредные для природы размеры хозяйственной деятельности человека.

«Схема» предусматривает сохранение в естественном состоянии значительных площадей болот и заболоченных лесов — подсчитано что в таком виде они принесут больше пользы, нежели окультуренные. Главный упор сделан на интенсификацию сельскохозяйственного производства, на биологическое обогащение освоенных угодий, на рациональное устройство территории. Все это обеспечит высокий экономический эффект мелиорации.

Да, речки и ручьи не признают никаких границ, вода неделима. Каждая река связана со многими другими реками и символизирует собой неделимость полей и лесов Родины. Сейчас разрабатываются «Схемы» по рекам Припять, Сож, Западная Двина и другим. Вода — кровь земли, а река — артерия, на все четыре стороны света она несет жизнь.

Анатолий Козлович

Просмотров: 5023