Розы великой пустыни

01 декабря 1977 года, 00:00

Розы великой пустыни

Окончание. Начало в № 11.

Утром встречаемся с руководителем группы Голубевым. Его «газик» уже стоит у подъезда гостиницы. Через полчаса в мэрии начнется производственное совещание, в котором ему предстоит участвовать. По дороге он вводит меня в курс их работы:

— Наш контракт касается многих северосахарских поселений. Почти все скважины, введенные в действие раньше, питаются водой из верхнего слоя, то есть их глубина не превышает 200 метров. Мы же бурим, как правило, до 1000—1500 метров, ориентируемся на то, чтобы эти колодцы служили долгие годы.

В каменном царстве Ахаггара

В оазисе Эль-Голеа, где мы остановились на ночевку, знакомимся с четырьмя путешественниками, которые, как и мы, направляются в Таманрассет на предусмотрительно взятом напрокат вездеходе «лендровер». «Экспедиция» состоит из двух молодых супружеских пар. Старший, немец Гюнтер из ГДР со своей женой Эльзой, высадился в Танжере и проехал изрядную часть Северной Африки. Вторая чета — болгары Георгий и Маргарита — присоединилась к ним в Алжире, чтобы вместе штурмовать Ахаггар.

На далекие сахарские горы ведет «наступление» настоящая интернациональная команда!

На сахарской дороге обычно мало машин, и мы уже привыкли к одиночеству. Но, проехав километров двести, повстречали грузовик, затем другой, а дальше такие встречи все учащались. Разгадка пришла километров через пятнадцать, когда показался палаточный городок с дорожными машинами. Здесь мы настигли алжирских строителей транссахарской «дороги жизни».

В лагере дорожников дневной перерыв: работы здесь ведутся ранним утром, по вечерам и нередко ночью. Рабочие, вышедшие из палаток, с любопытством посматривают в нашу сторону. Останавливаемся.

— Куда едете? — спрашивает парень в солдатской гимнастерке.

— В Таманрассет.

Собравшиеся с недоверием смотрят на мой «пежо», цвет которого нельзя уже определить из-за толстого слоя пыли, одевшего машину.

— Советую присоединиться ко мне, — вступает в разговор алжирец чуть постарше, как выясняется, бригадир Рабах. — «Лендровер» пройдет, а на вашем «пежо» обязательно застрянете. Перегружайтесь лучше в мой «газик»...

Наши новые друзья поддерживают предложение бригадира. Мы быстро перетаскиваем вещи, продукты и воду в «газик», и обе машины трогаются. По моим расчетам, предстояло проехать около пятисот километров.

Ночь застает нас где-то на полпути к столице Ахаггарских гор. Придется ночевать прямо в пустыне, ибо ехать в темноте нельзя: повсюду острые камни, можно пропороть шину. Рабах велит нам собрать валежник, чтобы вскипятить на костре чай. Дело это оказалось нам явно не по плечу: с грехом пополам за полчаса мы нашли в окрестностях лишь несколько сухих веток. Рабах иронически окидывает взглядом жалкую «добычу» и сам отправляется в темноту. Минут через пятнадцать он возвращается с охапкой хвороста. Весело затрещал костер, на котором вскоре запел маленький чайник. Натянув шерстяные свитеры, выпили по чашке крепкого чая и разошлись по машинам. Спали, пристроившись прямо на багаже.

Рабах поднял нас, едва забрезжил рассвет. Было нестерпимо холодно, и даже не верилось, что днем нам придется жариться в раскаленном пекле каменного хаоса.

Водопой по-сахарски.

Ахаггарские горы таят в себе много загадок. Так, среди потрескавшихся от вечного зноя пород вдруг обнаруживаются словно бы отполированные плиты гранита, по поверхности которых разбегаются голубые, белые, зеленые прожилки. Или случается, что путешественник возвращается к месту, где недавно был, и в недоумении останавливается: уж не заблудился ли он? На месте иссохшей впадины расстилается зеленый луг, покрытый травой и яркими цветами. Мираж? Вовсе нет. Вот и пучок зелени в руках, а рядом верблюд жадно поедает траву. Вот тебе и мертвое испепеленное беспощадным солнцем царство!

Объясняются такие метаморфозы капризным характером пустыни. Если зацвел уэд — значит где-то выше выпал обильный дождь и паводок разлился по старому руслу. Такой неожиданно возникший луг сахарцы называют «ашебом». Но недолог этот праздник цветов и трав в океане мертвых камней. Через несколько дней трава пожухнет, если до этого ее не съедят козы и верблюды. И снова по раскаленной почве зазмеятся трещины.

Кстати, поразительно быстро узнает о появлении зелени обитающая в горах живность. Через день-два у заполненных водой впадин опускаются голуби и даже утки! Откуда, как они получили весть о воде и корме? Попробуй разузнай, как действует местный «телеграф»!

...На второй день к вечеру мы наконец выехали к краю плоскодонной долины, где раскинулась столица Ахаггарских гор, Таманрассет, необычный город в стране прирожденных кочевников.

Идея постоянного поселения чужда самой природе ахаггарских жителей. И Таманрассет возник под влиянием внешних причин, главным образом из-за стремления французской колониальной администрации создать в этой части Сахары свои органы власти, чтобы контролировать жизнь кочевых племен. В двадцатые годы в долине жили от силы человек сорок-пятьдесят. Зато сюда частенько наведывались различные миссии, преимущественно военные. Здесь постоянно были расквартированы воинские части, потому что племена туарегов не признавали чужеземной власти и вести с ними переговоры колонизаторы могли, лишь имея за спиной внушительную военную силу.

Постепенно Таманрассет разрастался, и сейчас его население превысило... две тысячи человек. Многие читатели, вероятно, удивятся: всего две тысячи? Какой же это город! Надо побывать в той части Сахары, чтобы понять, что такое две тысячи для этого заброшенного уголка, величайшей в мире пустыни, где существование каждого человека — никогда не прекращающееся сражение с природой.

Одноэтажные строения ахаггарского оазиса будто расплющились под прессом солнечных лучей. Таманрассет начали строить колонизаторы, и на первых порах он был словно бы вызовом традициям коренного населения Ахаггара.

И все-таки город не стал врагом туарегов. Когда ушли в прошлое времена колониального правления, пала и незримая стена, отделявшая пустыню туарегов от Таманрассета. Он стал частью Ахаггара. Поэтому палатки кочевников из козьих или буйволиных шкур здесь соседствуют с плосковерхими, одноэтажными домами, сложенными из туба — красноватого необожженного кирпича из глины, взятой в карьерах на окраине городка.

По Таманрассету рассыпалась реденькая сетка деревьев, среди них самые заметные — пальмы. Вдоль главной улицы, которая оживает только ранним утром, когда солнце показывается над краем долины или сразу после его захода, растут кряжистые акации тальха и кусты тамариска. Улица вместила в себя все магазины столицы да и, пожалуй, всего края, поскольку равного Таманрассету поселения не сыщешь на сотни километров вокруг.

Единственную гостиницу найти не представляло большого труда: ее стилизованные под старину зубчатые стены сразу же бросаются в глаза. Называется она в честь легендарной прародительницы туарегов — «Тин Хинан». В ней мы и остановились, посмеявшись, что ничего более «туарегского» в Таманрассете не встретили.

Первыми жителями, которых мы увидели утром в ахаггарской столице, были несколько каменщиков на строительстве дома по соседству с «Тин Хинан» — все темнокожие, явно африканского происхождения. Настоящие же туареги светлокожие. Кстати, именно это больше всего интригует ученых. Как могли белолицые люди появиться в глубинах Сахары? Многие исследователи считают, что туареги — потомки вторгшихся в пустыню в XII веке до нашей эры гарамантов, прозванных «морскими людьми». Утверждают, что именно они основали «где-то в этих местах» знаменитую Атлантиду. Никто еще не доказал, что исчезнувшая цивилизация существовала в Сахаре, но нет и доказательств того, что Атлантида находилась в Средиземноморье или иной части света.

— А где можно увидеть настоящего туарега? — спросил Георгий у дежурного по гостинице.

— О, туарегов вы увидите только в пустыне, в Таманрассет они нечасто заглядывают, — утешил нас дежурный.

Чтобы изготовить анзад, достаточно половинки тыквы, обтянутой овечьей кожей, конского волоса для струны и смычка да четырех прутиков.

В гостях у туарегов

Насколько отличается один район Сахары от другого, настолько разнятся и населяющие их племена. Жители долины Мзаба, дальние соседи туарегов, например, извечно стремились к миру и покою, чтобы неспешно наслаждаться жизнью в зелени оазисов. Туареги же, напротив, видели смысл жизни в вольном кочевье среди черных скал. Познакомившись с ними поближе, я понял, что в их характере немало превосходных черт, говорящих о благородстве и мужестве людей, не испугавшихся жестокой Сахары.

До вторжения в эти области арабских завоевателей над всем Ахаггаром властвовало туарегское племя именан. Столкновения с арабами привели к расколу среди сахарских племен. К XVII веку произошел окончательный раздел территории центральной части Сахары:, возникли группы племен Ахаггара, Аира и Ифораса, каждая из которых имела свою территорию.

До наших дней по традиции, которой беспрекословно следует все население Ахаггара, на верхней ступени местной иерархии стоят потомки «благородных» племен, составляющих своего рода конфедерацию. Вначале в нее входили четыре племени: кель-рела, тайток, икадейн и теджее-мелет. Два последних племени уже давно не играют заметной роли в политической жизни, поскольку в свое время отказались от обета не смешиваться с африканскими народностями и не переходить к оседлости.

Власть до некоторых пор делили между собой кель-рела и тайток. Между ними вспыхивали постоянные конфликты. Но когда ахаггарским жителям угрожал внешний враг, сахарцы сообща выступали в защиту своего суверенитета, забывая о раздорах. Так, объединенные войска туарегов нанесли жестокое поражение французскому колониальному корпусу в феврале 1881 года. Лишь с большим трудом оккупантам удалось захватить опорные пункты в Ахаггаре, но полностью подчинить племена своей власти они так и не сумели.

Правда, позднее вожди тайток решили договориться с захватчиками, чтобы таким путем взять верх над кель-рела. Тогда защитники свободы Ахаггара повернули свое оружие против отступников. Междоусобный конфликт завершился через несколько лет уходом тайток в суданские степи: изменники были наказаны вечным изгнанием.

Сегодня, как и сотни лет назад, туарегское племя возглавляет избранный пожизненно вождь — аменокаль, самый достойный из воинов, который должен происходить из аристократического рода. По закону предков ему принадлежит вся земля, по которой кочует племя. От него зависит, как распорядиться пастбищами, в каком направлении будет двигаться кочевье.

Сахарское общество издревле разделено на своеобразные касты. «Самые благородные» туареги, иначе называемые ихаггаренами, составляют высшую, наиболее привилегированную прослойку.

Это прирожденные воины, которые, если верить слухам, ни днем ни ночью не расстаются с мечом и не снимают традиционного одеяния, по которому издали можно отличить туарега от любого другого сахарца. Говорят также, что знатные туареги очень богаты. Их сокровища будто бы были накоплены еще в ту эпоху, когда эти племена занимались «раззией» — разбоем на караванных тропах и налетами на соседей, таких же, как они, кочевников, да к тому же взимали немалую дань, пропуская через свои владения торговые караваны.

Эта туарегская школа работает в две смены: в первой учится детвора, во второй — взрослые.

Вассалы «благородных» кочевников именуются имрадами и входят в те же племена. Их традиционные занятия — пасти скот, водить караваны и в случае военных действий формировать вспомогательное войско, когда ихаг-гаренам не хватает собственных сил, чтобы одолеть врага. Причем у имрадов есть свой предводитель — амрар, который входит в совет аменокаля. «Благородные» определяют имрадам границы, в которых те имеют право пасти скот. Покидать эти земли вассалам строго запрещено. В знак признания своей зависимости они регулярно выплачивают своеобразный оброк — тиуссе. Деньги и драгоценности не интересуют аменокаля, да и нет их у бедных скотоводов. Дань обычно взимается натурой — козами, овцами, верблюдами, шкурами животных или же продуктами.

Сколько же ихаггаренов находится под властью аменокаля?

Когда я интересовался этим вопросом у своих таманрассетских знакомых, те разводили руками: а кто их, мол, знает.

Но мы все-таки получили ответ. И произошло это... в шатре самого аменокаля, который на третий день нашего пребывания в Таманрассете оказался в этом районе.

Как выяснилось, вождь туарегов проводит регулярные консультации с властями таманрассетской вилайи и входит в высший совет края. Зовут аменокаля Бей Аг Акамук.

Встретиться с ним помог наш гид Аг Амайяз — единственный проводник на всю округу. Когда он представлялся нам в холле гостиницы в первый вечер, то с гордостью заявил, что является родственником аменокаля. Мы уже забыли о его замечании, когда узнали о прибытии в Таманрассет вождя «благородных» туарегов. Но Гюнтер, который ко всему присматривался и прислушивался с особым вниманием, тут же схватил меня за руку.

— Мы должны попасть к аменокалю с помощью Аг Амайяза. Он же его родственник!

Я, честно сказать, не ожидал, что наши надежды сбудутся. Мы напомнили гиду о его словах и попросили устроить аудиенцию. Тот неожиданно согласился. И на следующее утро явился в гостиницу со своим братом. Так мы увидели впервые высокого, уже немолодого туарега в полном традиционном облачении.

Наряд его состоял из широких штанов, стянутых поясом, особого покроя сахароких сандалий «иагтимен» с широкой подошвой и верхней накидки — «эресуи». Она всегда одного и того же темно-голубого цвета, и из-за этого путешественники давно окрестили туарегов «голубыми людьми».

Ее красят специальным составом, который за время долгой носки постепенно въедается в кожу. Эресуи кроится из куска материи размером не менее восьми метров. Накидки испокон веков шьют в южных областях Сахары чернокожие портные, из поколения в поколение специализирующиеся именно на этой очень кропотливой работе: вся накидка состоит из сшитых полосок материи, шириной всего в... один сантиметр.

Доставка воды в бурдюках из колодца — обязанность женщин и детей.

Правда, подобные накидки теперь предназначаются только для праздничных выходов, и называются они по-особому — такамисты. Приобрести такой наряд по карману лишь знатным и богатым ихаггаренам.

Голову туарег укрывает та-гельмустом, или литамом — куском синего материала, ниспадающего на плечи. Причем кочевник никогда не снимает тагель-муст — даже во время обеда и сна. Специалисты, посвятившие годы изучению быта и нравов са-харцев, расходятся во мнениях относительно происхождения этой части туалета туарегов. Одни считают, что тагельмуст является как бы символом принадлежности сахарна к некоему тайному обществу. Другие же утверждают, что эта «вуаль» предназначена защищать кочевника от солнечных лучей и не более того. Сами туареги объясняют обычай просто: так ходили предки и нам велели.

Брат нашего гида безропотно позволил нам разглядывать его костюм. В этом наряде была еще одна характерная деталь, говорящая о пристрастии туарегов к разного рода украшениям. (Кстати, мужчины любят их не меньше, чем женщины.) Особенным почетом пользуются различные амулеты, назначение которых — предохранять владельца от всяческих напастей, иногда в буквальном смысле слова. Например, у нашего нового знакомого на левой руке бросался в глаза каменный браслет, самый распространенный из амулетов, при необходимости служащий весьма устрашающим кастетом.

Кроме того, туарег никогда не расстается с «таралабтом» — небольшой сумкой, висящей на шее на кожаном шнурке. В таралабте, расшитом богатым орнаментом, кочевник хранит мелкие вещи и деньги, которые входят в быт туарегов.

...Итак, небольшой процессией мы отправляемся на окраину Таманрассета, к палаткам кочевников. Аг Амайяз по дороге рассказывает о том, как сооружаются туарегские шатры.

Самые простые жилища «зериба» делаются из шкур домашних животных. Иногда на эти цели идут шкуры диких козлов — муфлонов. Но муфлоны все реже попадаются местным охотникам и поэтому высоко ценятся среди туарегов. Прежде чем пойти в дело, шкура долго дубится, отбеливается, высушивается и красится. Для такой работы требуется незаурядное мастерство. И материала нужно немало — в среднем тридцать шкур на одну зерибу. А на шатер знатного туарега, тем более аменокаля, идет иногда до ста двадцати — ста пятидесяти шкур!

Обычно палатка поддерживается шестью кольями, причем вход всегда расположен с южной стороны. Снаружи зерибу покрывает плотная сетка, сплетенная из жесткой травы афазу, украшенная геометрическим орнаментом. Эту работу выполняют только женщины, и уходит на нее порой не меньше года. Еще более затейливый узор наносится на плетенку, которой палатка укрепляется изнутри.

Туарегский лагерь, разбитый у подножия гор, уходящих острыми вершинами высоко в небо, издали был почти неприметен: все зерибы окрашены под цвет окружавших их каменных глыб. Шатер аменокаля выделялся своими размерами. Мне он даже показался своеобразной, многокомнатной квартирой под крышей из сотни с лишним шкур. Комнаты в ней соединены переходами из плетеных циновок, а самая высокая часть шатра, в которую от входа вел прямой коридор, служит приемной вождя.

Кто-то из авторов воспоминаний о путешествии в Ахаггар отмечал, что аменокаль до недавних пор непосредственно не общался со своими соплеменниками. Для этого существовал специальный глашатай, который объявлял народу о решениях вождя. Вполне вероятно, что так оно и было в прошлом. Сегодня должность глашатая упразднена, и вождь общается с рядовыми членами своего племени без посредников.

Мы подошли к шатру, остановились. Аг Амайяз обратился к одному из слуг, стоявшему в дверях, на языке тамашек, и тот скрылся в «царских покоях».

Я огляделся. Позади королевских размеров шатра виднелись большие сараи со стенами из плетеных щитов. Я обратил внимание на то, что у других палаток в лагере их не было. Аг Амайяз объяснил, что простым туарегам они просто не нужны, так как служат для хранения дани вассалов. Обычно там складываются мешки с зерном и солью, груды шкур и тому подобное. Тут же «при дворе» в загоне находились овцы и несколько верблюдов — тоже, как видно, дань монарху.

Пока я разглядывал эти богатства, появился секретарь аменокаля и жестом пригласил нас внутрь.

— Направо, — шепотом пояснил Аг Амайяз, — находится мужская половина, а слева — женские покои.

Прошло, пожалуй, несколько минут, прежде чем я стал различать отдельные предметы в густом полумраке шатра. Земля у входа и внутри покрыта коврами, на кольях висят бурдюки, наполненные, вероятно, водой или маслом. В стороне сложены седла. А на самом видном месте — гигантский барабан, символизирующий верховную власть. Все разложено аккуратно, повсюду чистота. Этими качествами туареги славятся испокон веков.

В центре «приемной» — большая тренога над открытым очагом, а в крыше круглое отверстие — дымоход. На таких очагах туареги готовят чай — любимый напиток кочевников. За чаем туарег может пройти сотни миль до таманрассетской лавки, и на его приобретение нередко уходит значительная часть скромных доходов сахарца. Что такое вино, кочевники и представления не имеют.

Мы стояли в ожидании хозяина, созерцая погасший очаг, когда сбоку, откинув полог, в «приемную» неожиданно вошел высокий мужчина. Эресуи широкими складками свисала до самого пола, а литам, казавшийся накрахмаленным из-за густой синей краски, жестко топорщился вокруг лица наподобие средневекового шлема. Само лицо было скрыто «густой завесой с прорезями для глаз.

Аг Амайяз почтительно приветствовал родственника, а затем они несколько минут о чем-то разговаривали на тамашек. Мы же втроем рассматривали в это время легендарного аменокаля.

Самое красочное в одеянии вождя — его оружие. Прежде всего бросался в глаза парадный меч — такубу, подвешенный к поясу. Без него согласно протоколу аменокаль никогда не выходит из своего шатра. Меч нашего хозяина был настоящим шедевром оружейного искусства и стоил наверняка никак не меньше двух верблюдов. Кроме него, к поясу был прицеплен кинжал в ножнах из шкуры антллопы. Одну руку вождь держал на крестообразной рукояти меча, пальцами другой обхватывал ножны кинжала.

Гюнтер на правах старшего нашей международной «команды» обратился к аменокалю с пожеланиями благополучия его семье и подданным. Старик внимательно слушал перевод Аг Амайяза. Затем что-то тихо сказал гиду.

— Он вас благодарит» — перевел Аг Амайяз, — и говорит, что скоро поедет в Алжир на совещание. Поэтому и привел караван к Таманрассету.

— Мы горячо приветствовали освобождение Алжира от угнетателей, — продолжал аменокаль. — Теперь в Ахаггаре восстановился мир. Нам не надо беспокоиться, что кто-то на нас нападет. Теперь мы думаем над тем, как улучшить жизнь кочевников, и об этом пойдет речь в Алжире.

— Может ли аменокаль сказать, сколько людей в его племени? — обратился я к Аг Амайязу.

Бей Аг Акамук помолчал, потом, повернувшись ко мне, сказал:

— Мы строго следуем заветам предков — не заводить многодетных семей. Ихаггарен не должен иметь большое потомство, которое трудно прокормить. Мы отвечаем за наших детей.

— Сейчас племя кель-рела насчитывает триста семьдесят мужчин и женщин. У нас триста слуг, — перевел далее наш гид слова аменокаля.

Затем Аг Амайяз, повинуясь словам вождя, пригласил нас к очагу. Там уже пылал огонь, и в большом чайнике кипела вода. Бей Аг Акамук собственной рукой разлил густой чай по стаканчикам и вместе с нами пил его в торжественном молчании.

Когда чаепитие закончилось, аменокаль церемонно пожал руку каждому из нас, а я преподнес ему от имени всей нашей группы... несколько пачек грузинского чая. Дело в том, что еще раньше Аг Амайяз говорил мне, что лучшего подарка для туарега не придумаешь. Аменокаль кивком головы поблагодарил за подарок и удалился за полог, в свои покои.

Сахарская карта геологов

На следующее утро я приглашаю компаньонов поехать со мной на базу СОНАРЕМа — Национального общества по исследованию минеральных ресурсов, где трудятся наши геологи. Перед отъездом из Алжира в советском торговом представительстве меня познакомили с письмом, полученным из Таманрассета.

«Особых сенсационных новостей нет, — писал руководитель группы наших специалистов в Ахаггаре Евгений Иванович Белокуров, — на Ренессансе работы идут нормально. Вдоль главного Ахаггарского разлома появляются точки с золоторудной минерализацией».

Вот тогда-то мне и запала мысль побывать в гостях у наших ребят, помогающих проводить геологическую «инвентаризацию» огромного края. Но где именно? Ведь Ренессанс, Лаюни, Тифтазунин — разбросанные на сотни километров рудники. Алжирские специалисты в министерстве промышленности посоветовали поехать в Тифтазунин: там разрабатывается крупное оловянно-вольфрамовое месторождение, открытое советскими геологами.

И вот мы подъезжаем к воротам базы СОНАРЕМа. Собственно, слово «база» звучит слишком громко для кучки легких строений из синтетических материалов, хорошо защищающих от полуденного зноя. В одном из таких домиков под гофрированной крышей застаем наших специалистов-инженеров. В помещении душновато, несмотря на то, что на полную мощность работает вентилятор, а окна плотно задраены, чтобы оградить людей от удушающего жара Сахары.

Хозяева охотно рассказывают о своих делах, сожалея, что руководитель группы советских специалистов уехал на центральную базу в Ин-Экер, что в двухстах сорока километрах от Таманрассета.

— Уже не первый год, — говорит Юрий Маркович Осипчук, приехавший в Ахаггар с Дальнего Востока, — проводим «инвентаризацию» этих гор. Места перспективные.

Он подходит к карте, разукрашенной цветными пометками. Все, что нанесено на нее геологами, — плод трудных поисков в горах, прокаленных солнцем. До завоевания Алжиром независимости здесь уже работали геологические партии. Говорят, что они обнаружили немало залежей полезных ископаемых. Однако бывшие колониальные хозяева Алжира предпочли лучше похоронить результаты изысканий в архивах, нежели передать их алжирскому народу. Теперь и эти залежи, и новые месторождения заново открывают наши разведчики ахаггарских недр.

После беседы-лекции на машине начальника базы отправляемся в Тифтазунин. Поднимая шлейф въедливой шафрановой пыли, «газик» целый час волчком вертится между гранитными валунами. Дорога петляет так, что кажется, будто мы кружимся на месте. Наконец машина с сердитым урчанием одолевает крутой подъем. За перевалом открывается площадка с палатками. У самого гребня зияет черный провал штольни. Это Тифтазунин.

Мы приехали, что называется, в самое время: ночная смена возвращается в Таманрассет, а под землю готовится уйти новая группа шахтеров, к которой присоединяемся и мы. В утренней тишине мерно стучит компрессор, нагнетающий воздух в 200-метровую штольню. Вместе с горняками проходим несколько десятков метров под землей. В штольне кромешная тьма, где-то впереди мерцает огонек лампочки. Рядом гудит и посвистывает труба для подачи воздуха. Если снаружи жарко, то здесь вообще нечем дышать. Каково же там, в забое, где только что застрекотал первый отбойный молоток. Его эхо тут же гаснет в ватной и влажной тишине. Впрочем, в сам забой нас не пускают. Да мы особенно и не настаиваем, понимая, что будем только мешать там. Выходим наружу вслед за первой вагонеткой, наполненной рудой. Горячие лучи полуденного солнца мгновенно слизывают с лиц обильные капли пота.

Вдвоем с Абдельазизом проходим в палатку, где находятся ящики с образцами минералов. Там застаем алжирца лет тридцати, сидящего за столиком.

— Геолог Саид, — представляется он и, взглянув на Абдельазиза, вдруг радостно восклицает: — О, да это же сын Ахмеда Бенаиша!

— Да, — расстерянно подтверждает мой спутник. По его лицу видно, что он и представления не имеет, откуда знает его Саид.

— Ты, я вижу, не признаешь меня. А я тебя сразу узнал, ведь столько раз бывал в вашей семье после гибели твоего старшего брата Мохамеда. Мы с ним вместе ушли в партизанский отряд тогда, летом 1957 года...

Саид тут же берет лист бумаги, чтобы набросать весточку моему соседу. А Абдельазиз не перестает удивляться, какие неожиданные встречи могут быть за тридевять земель от дома, в глухом сахарском краю.

Пока есть время до отхода машины, я беседую с Саидом. Он вспоминает партизанские годы, проведенные в Оресе. Был дважды ранен и лечился в Болгарии. Потом, уже после победы, работал в федерации Союза молодежи Алжира. И вот теперь, как молодой специалист, почти год трудится в Ахаггаре. О советских коллегах говорит с глубоким уважением и симпатией. Они помогают ему осваивать трудную профессию разведчика земных недр.

Слушая Саида, я вспоминаю наше посещение единственного во всей Сахаре музея в оазисе Уаргла. Его два островерхих шпиля и острые грани напоминают «розу Сахары». Это, вероятно, один из самых миниатюрных музеев в мире — всего три комнаты и небольшая пристройка. Однако в здании-кристалле собраны экспонаты, отражающие прошлое и настоящее территории, превышающей всю Западную Европу! Здесь собраны предметы быта сахарских племен, реликвии прошлого, среди которых вывезенные из горных районов «каменные картины» древних художников. На других витринах — оружие берберских воинов, богато украшенная конская сбруя. Тут же выставлены ковры знаменитых мастеров из долины Мзаб.

Всего несколько метров отделяют три комнаты музея Сахары от пристройки. Но между ними пролегли тысячелетия истории пустыни: к стенам временного сооружения прикреплены не тагельмусты, каменные браслеты и мечи, а макеты нефтяных вышек. Здесь же большая карта Сахары, усыпанная бисером разноцветных точек, которыми обозначены месторождения полезных ископаемых и нефтяные скважины. Такое соседство экспонатов в музее Сахары отнюдь не случайно. Правительство Алжира считает развитие этого обширного района, включая и область Ахаггара, одной из самых актуальных задач: по данным геологических партий, сахарская подземная кладовая хранит большие запасы ценных минералов, среди которых, помимо олова и вольфрама, есть и хром, и марганец, и золото.

...Во время многодневного путешествия по Сахаре мне довелось увидеть немало неожиданного, интересного, таинственного. И все-таки самые яркие впечатления остались от встреч с людьми, которые живут и трудятся в Великой Пустыне.

Б. Фетисов

Алжир — Москва

Ключевые слова: Сахара, туареги
Просмотров: 9521