Пора полярных сияний

01 ноября 1977 года, 00:00

фото А. Маслова.

С Мурманском мне приходилось встречаться не однажды, возвращаясь из научных экспедиций с Новой Земли или Шпицбергена. Память сохранила вспышки маяков, свинцовые рытвины волн Кольского залива, толчею судов и разноголосицу гудков, красновато-рыжий гранитный берег... Улицы уходили в синие сопки, на которых террасами поднимались многоэтажные здания. Все это означало для нас возвращение к людям, к теплу, к дому.

Иногда морской ветер, заглянув в тундру, приносил с собой ее аромат. Там лежала земля, неведомая для меня, но неудержимо притягательная... Об этой земле известный этнограф и путешественник прошлого века Сергей Максимов писал: «С лишком двести верст бесплодной тундры, местами покрытой мхом и взбитой кочками, местами болотистой и прорезанной или чистой бойкой речкой, или светлым, как хрусталь, озером, залегли между последним северным селением на берегу Белого моря — Кандалакшею и самым дальним, которое лежит уже на берегу Северного океана. Это Кола».

Я знал, что сегодняшней жизнью своей эта «бесплодная тундра» во многом обязана науке...

Недавно мне довелось побывать на Кольском полуострове в самое трудное для живущих здесь время — в пору полярной ночи. Я познакомился с людьми, которые продолжают работу первых советских исследователей, начатую десятилетия назад.

Антенны смотрят в небо

Разумеется, работая в Арктике, я не раз наблюдал полярные сияния, и теперь перед встречей со специалистами Института полярной геофизики Кольского филиала АН СССР в Апатитах воспоминания нахлынули сами собой...

Во время зимовки на Новой Земле, где я работал в составе экспедиции по программе Международного Геофизического года (МГГ), небо почти каждую ночь дарило нам удивительные зрелища. Сияние начиналось обычно с зеленоватых фосфорических пятен, которые вскоре превращались в вереницу столбов, неторопливо пробегавших по небосводу. Потом холодное пламя обнимало все небо, и померкшие светила неожиданно как-то терялись, словно растворялись в этом огне. И еще долго бушевала фантасмагория красок — малиновых, зеленых, красных, реже желтых, иногда настолько густых, что начинал проступать коричневый оттенок. Различные цвета и оттенки в своем непрерывном движении создавали картины и эффекты, превосходящие человеческое воображение. Я часто наблюдал сияния в пути, в маршрутах, и всегда радовался им, потому что становилось ощутимо светлей в кромешной тьме полярной ночи и начинали обозначаться очертания гор и морского побережья под искрящейся пеленой снегов... Помню, что даже полярники со стажем, утратившие, как нам казалось, способность удивляться, отмечали, что мы попали в Арктику в необычную пору.

— Совершенно верно, — сказали мне в Институте полярной геофизики, — именно во время МГГ наблюдался период наибольшей солнечной активности, и это отразилось, в числе прочего, на повторяемости и интенсивности полярных сияний. И вам действительно повезло...

— Что вы считаете в своей области науки, — спросил я на правах участника этого международного научного предприятия, — наиболее важным результатом работ по программе МГГ?

— «Ауроральный овал». Оказалось, что зона наибольшей повторяемости полярных сияний является кольцом сплошного сияния, и доказали это впервые исследователи, работавшие в нашем институте. Часто говорят «овал Фельдштейна — Старкова». Вот как это выглядит из космоса...

Мой собеседник, Леонид Сергеевич Евлашин, заведующий лабораторией полярных сияний, протянул пачку снимков. Хорошая иллюстрация, подумал я, — к высказыванию одного из великих физиков: «Нет ничего наглядней хорошей теории».

— Зачем изучают сияния? — продолжал Евлашин. — Во-первых, это физика ионосферы, следовательно, связь, особенно на коротких волнах. Во-вторых, это физика космоса. Наконец, в-третьих, нас интересует физика плазмы в свободном состоянии, вне ловушек... Можно считать, что механизм этого природного явления в принципе напоминает огромную, в космических масштабах, электронную трубку, так что, с целым рядом оговорок конечно, не исключена возможность прикладного использования полярных сияний, скажем, регулирования их интенсивности...

Видимо, выражение моего лица заставило Евлашина поспешно добавить:

— Разумеется, это дело далекого будущего, пока только фантастика, хотя изучение полярных сияний — это уже самая настоящая реальность... Петр Яковлевич, — обращается он к вошедшему рослому мужчине лет сорока, — покажите товарищу в Лопарской ваше хозяйство.

— Сухоиваненко, — называет себя мой новый знакомый. — Изучаю тонкие структуры полярных сияний...

В Лопарскую я приехал вслед за Сухоиваненко. Морозным декабрьским утром, погруженным в синий сумрак, долго искал «хозяйство» Петра Яковлевича, путаясь среди диковинных антенн, натыкаясь на оттяжки, блуждая среди павильонов.

Я уже знал, что Сухоиваненко «сильный» наблюдатель и ему удавались уникальные снимки сияний тогда, когда снимать, казалось бы, было невозможно. И сейчас приятно было отмечать, как легко и свободно чувствовал себя этот крупный, даже чуточку громоздкий человек на наблюдательной площадке, среди приборов, на узких крутых лестницах. Особая, профессиональная легкость. Петр Яковлевич раздвинул крышу павильона: промороженный металл разошелся со скрипом. Круглый шар спецкамеры для фотографирования полярного сияния безмолвно смотрел в небо, покрытое плотным облачным покровом, а чуткие фотометры стерегли малейшие признаки изменения освещенности.

— А это мои спектрометры, — сказал Сухоиваненко, ласково касаясь рукой холодного металла. И я понял, сколько надежд связано у него с этими приборами.

Увы, сегодня условий для наблюдений не было. И тем не менее все приборы были готовы включиться в работу по первому сигналу исследователей, которые сторожили северные сияния здесь, в Лопарской, всю долгую полярную ночь...

Мы спустились в теплое помещение, где бородатый лаборант колдовал с аппаратурой. «Полгода из Мирного», — сказал мне с нем Петр Яковлевич. Значит, зимовал, в Антарктиде... Я уже хотел было поделиться с лаборантом воспоминаниями об Антарктиде, когда неожиданно услышал:

— А самбисты уже возвращаются...

«При чем здесь, в этой обители науки, разговор о самбистах?» — недоумевал я. Но все оказалось проще и интересней.

Возвращались советские участники эксперимента «Самбо», работавшие совместно со шведскими исследователями. В шведской Лапландии запускались шары-баллоны с научной аппаратурой, которые со струйными течениями на высотах до 30 километров медленно дрейфовали на восток, над советской территорией. Вдоль трассы полета располагались пункты наблюдений; они фиксировали поступление геофизической информации, связанной с полярными сияниями, которая потом обрабатывалась на ЭВМ. Правда, и здесь идеальной погоды, ясного неба для эксперимента как будто не было, но первые сообщения свидетельствовали об успешном выполнении замыслов исследователей.

«Кто знает, — подумал я, — пройдут годы, и, может быть, однажды эти самые люди вместе со своими зарубежными коллегами по запросу с Баффиновой Земли или острова Врангеля обычным рубильником вдруг включат этот свой ауроральный овал...»

Типичная фантазия, но, согласитесь, в этом что-то есть.

В глубь земли и в даль времен

Снова дорога. Серые сумерки и ослепительные фары встречных машин. Пожалуй, впервые за время моей поездки выдался день со сносной видимостью — можно даже разглядеть увалы сопок в порослях кривоствольной березы, плоскости заснеженных озер, каменистые скалы, скалы с россыпями гранита, дальние огоньки...

И вдруг в полярной ночи в ослепляющих лучах прожекторов возникает буровая...

В 1960 году советские ученые выдвинули проект исследования верхней мантии Земли; позднее к нему присоединилось около 50 государств. Американцы с самого начала решили направить усилия на бурение океанского дна, где толщина земной коры меньше. В нашей стране специальная комиссия под руководством академика В. И. Смирнова и члена-корреспондента АН СССР Г. И. Горбунова, возглавляющего Кольский филиал АН СССР, выбрала для бурения район древнего кристаллического щита на западе Кольского полуострова, где возраст пород на поверхности достигал 3—3,5 миллиарда лет.

В мае 1970 года на Кольской земле начался выдающийся научно-технический эксперимент по проходке сверхглубокой скважины. Одна из задач эксперимента — поиск границы гранитного и подстилающего его базальтовых слоев земной коры, той границы, о которой известно пока лишь по геофизическим данным. «Определение геологической природы проходящей здесь сейсмической границы ответит на один из кардинальных вопросов в науках о Земле», — писал академик А. В. Сидоренко.

Когда скважина достигла глубины 7263 метров — это было в 1975 году, бурение прекратилось, началась подготовка к следующему, еще более сложному этапу. Ученые подводили первые итоги: отмечали необычно быстрое повышение температуры с глубиной, присутствие в древних породах сравнительно большого количества углеводородных соединений, связанных с проявлениями жизни, изучали открытую при бурении, не выходящую на поверхность залежь медно-никелевых руд и т. п. Инженеры обдумывали техническую сторону предстоящего этапа работы.

И вот осенью прошлого года бурение возобновилось.

Семидесятиметровая вышка буровой выглядит непривычно: арматура конструкций скрыта панелями — для защиты людей и механизмов от непогоды. Гул огромного заводского цеха стоит над площадкой. Среди темных громад механизмов, переплетения трубопроводов, многочисленных переходов и лестниц-трапов людей не разглядеть... Вот автоэлеватор с глыбой подъемного устройства, окрашенного в черные и желтые полосы, только что вытянул из скважины блестящую, лоснящуюся «свечу» бурильных труб и на мгновение задержал ее на весу... Потом она снова тронулась вверх, но из темноты на нее бросилась хваткая, цепкая рука автоматического ключа и в несколько приемов с урчаньем отвинтила очередной «сустав». Звонкий грохот труб, устанавливаемых в гнезда, снова элеватор подтягивает свечу, и все повторяется сначала...

Всю долгую полярную ночь исследователи «сторожат» северные сияния.

Это другая, неизвестная мне геология, которая ближе к промышленности. Все здесь — оснащение, организация, техника — от большой индустрии, и сами люди, судя по характеру и манере держаться, ближе к рабочим и инженерам, чем к геологам-полевикам. В моем «проводнике», бурмастере Федоре Алексеевиче Атарщикове, который показывает свое обширное хозяйство, «промышленная» степенность уживается с неуемным геологическим темпераментом, который то и дело выплескивается наружу в манере разговора, в жестах...

Управляется с этой техникой сравнительно малочисленная бригада. У пульта со светящимися шкалами неподвижно застыл бурильщик. Он отвечает здесь за все: спуск, подъем, извлечение керна, подачу раствора. Второй бурильщик ведет контроль за операциями. Первый помощник бурильщика занят автоматом установки свечей, он сидит на краю площадки спиной к трубам, наблюдает за ними в специальное зеркало... На площадке жесткий ритм, людям не до разговоров, и расспрашивать их сейчас не время. Уже потом, разговаривая с бурильщиками, узнал: почти у каждого стаж не менее десяти лет. Большинство прошло школу нефтяного бурения, в Сибири — Тюмень, Уренгой, Ямал...

На буровой множество помещений — от блока заготовки глинистого раствора до геофизической лаборатории с массой приборов, которых хватило бы на целый научно-исследовательский институт. В кернохранилище — серые столбики пород с красной маркировкой, с блестками слюды и белыми прожилками. Сотни ящиков-кассет вдоль стен...

И все-таки сердце буровой — центральный диспетчерский пункт. Здесь, особенно после грохота бурильной площадки, в первый момент поражает тишина. Выстроились на пультовом столе приборы. От напряжения слегка подрагивают стрелки. Сюда сходит вся рабочая информация — обороты двигателей, метры проходки, давление глинистого раствора... У стен с самописцев сползают ленты, расчерченные красной тушью. Меняются кадры на экране телевизора. Бурмастер выходит на связь то с одним, то с другим участком.

— Вот так добывается хлеб науки, — сказал Атарщиков, не отрывая взгляда от приборов.

Я вспомнил свое первое впечатление от знакомства с буровой: люди, запустив это огромное хозяйство, как будто позволили заслонить себя механизмами. Но это, конечно, неверно... Прежде всего этот эксперимент свидетельствует об уровне человеческой мысли и о наших технических возможностях. Сделанное настолько грандиозно, новая информация столь обширна, что, видимо, не один год и не один научно-исследовательский институт будет ее осваивать. «Для нас это как вы ход в космос» — говорят геологи.

Гул огромного заводского цеха стоит над площадкой. Идет сверхглубокое бурение...

Орхидеи за Полярным кругом

Все тот же синий сумрак полярной ночи, густая морозная дымка, переходящая на высоте в облачность. Встречные деревья, телеграфные столбы и провода в густом инее. Обледенелая дорога петляет по склону, проглядывают осыпи, силуэты елей. Но в непроглядном туманном месиве не разглядеть гор. Быть в Хибинах и не увидеть их — обидно...

Я торопился в Кировск, в Полярно-альпийский ботанический сад, расположенный у подножия горы Вудъяврчорр. Когда я приехал, сотрудники сада были на ученом совете.

— Пока наше руководство не освободится, я могу показать наши теплицы, — сказала мне Валентина Ивановна, экскурсовод.

После сумрачного естественного освещения яркий электрический свет теплиц буквально режет глаза, но переход от метельного холода к влажной духоте еще разительней. Зато какое буйство, какой разгул красок, какая густая, тяжелая зелень!

Вот так — один шаг, и ты из полярной ночи попадаешь в тропики...

Пожалуй, за годы, проведенные за Полярным кругом, я слишком привык обходиться без цветов и только сейчас понял, какая это потеря. Говорю об этом гостеприимному экскурсоводу, и женщина улыбается:

— А мы стараемся приучить северян к цветам, хотя кое-кто считает, что в цветах на Севере нет необходимости. Одна из задач сада — озеленение городов и поселков, а в наших условиях это не так-то просто...

Здесь на площади в 270 квадратных метров, — рассказывает экскурсовод, — собрано около пяти тысяч образцов почти 700 видов теплолюбивых растений. Одних кактусов 158 видов...

— За что же такое внимание обитателям пустынь? Уж больно несхожие условия...

— Это одно из самых популярных растений для комнатного цветоводства. Правда, на первый взгляд трудно представить, что кактус может выжить за Полярным кругом. И не только кактус... — продолжала моя собеседница.

Невольно разбегаются глаза от обилия растений: пальмы, агавы, алоэ... А вот и вполне одомашненный фикус, различные виды бегоний — все это уже воспринимается более или менее легко, даже с поправкой на градусы широты и температуру воздуха за стеклами оранжереи. Но орхидеи и знаменитый папирус, пусть не столь пышный, как на берегах Нила, — здесь, в краю полярной ночи, просто ошеломляют.

— Там, — экскурсовод ткнула ладошкой куда-то в стылую темень, — находится наш живой гербарий, состоящий из нескольких сотен видов аборигенной флоры. Мы сейчас с вами находимся в лесном поясе, причем березы здесь преобладают кривоствольные. На высоте около 400 метров начинается пояс горных тундр с кустистыми лишайниками, а уже на плато — каменистые россыпи высокогорной пустыни. Вот что входит в наши 350 гектаров, которые гораздо лучше смотреть летом. Приезжайте, покажу и расскажу...

С заместителем директора Полярно-альпийского ботанического сада, кандидатом биологических наук Геннадием Николаевичем Андреевым я встретился после окончания ученого совета.

— Валентина Ивановна Москалева, наверное, вам рассказала о городском озеленении и домашнем цветоводстве. Это, конечно, прикладные направления. Уже определен ассортимент декоративных растений для местных условий. В числе главных задач — изучение местной флоры с целью использования (а в последние годы — и защиты), обогащение аборигенной растительности путем интродукции южных видов, изучение почв, микрофлоры. Порой возникают особые задачи. Например, закрепление рыхлых отвалов, их защита от развевания ветром. Но специфика наших исследований остается неизменной: преодоление трудностей, которые ставит и перед человеком, и перед всей природой Север. Ведь мы живем у границ Арктики...

Я знал, что мой собеседник живет здесь уже 20 лет. И вдруг подумал, что главное в нашем разговоре — это не число видов и даже не научная проблематика. Я ощутил принадлежность этих людей к клану северян... А причастность — это долг, это обязанности, которые ты когда-то принял на себя и, не выполнив, не имеешь права оставить. В общем, именно это главное в любом человеке, но здесь это особенно наглядно и понятно.

Маленький музей и большая история

У входа в музей в Апатитах на постаменте стоит огромный литой колокол. Он настолько древний и его история так запутанна, что я не рискую приводить здесь ее полностью. Во всяком случае, продолжительное время он в период туманов извещал своим «зычным голосом» суда о близости опасных берегов — разумеется, это было задолго до появления первых пароходов...

Сам музей занимает несколько комнат на нижнем этаже обычного жилого дома. В первом же помещении, стены которого были обшиты тесом, мое внимание привлекли стеллажи, заполненные книгами, папками, картами.

— Это наш архив и библиотека, — со сдержанной гордостью заметил Борис Иванович Кошечкин, руководитель Северного филиала Географического общества СССР. Он раздвинул стекла стеллажей, распахнул дверцы шкафов, и я увидел книги с автографами первых советских полярных исследователей, письма, фотографии и документы, редчайшие издания отчетов зарубежных арктических экспедиций прежних лет. Признаюсь, я надолго застрял у книжных полок, вызвав понимающую улыбку хранителя этих богатств.

Рассматриваю пожелтевшие фотографии и документы... Мария Васильевна Клёнова, участница, наверное, всех довоенных рейсов первого советского научно-исследовательского судна «Персей», создатель нового направления в геологии. Один из старейших геологов Кольского филиала Академии наук СССР, теперь уже покойная Мария Алексеевна Лаврова, учитель Бориса Ивановича Кошечкина; для меня же, гляциолога, — один из самых результативных предшественников в изучении оледенения Новой Земли. Среди бумаг вижу документы, подписанные академиком Ферсманом, и вспоминаю недавнюю встречу с Гавриилом Дмитриевичем Рихтером, человеком, который стирал последние «белые пятна» с карты Кольского полуострова.

— На Кольском я впервые побывал еще в 1914 году, — рассказывал ученый. — Трое братьев решили посмотреть «край непуганых птиц», как называл такие места писатель Пришвин. И Кольский сделал меня географом... Однако вновь вернуться сюда мне удалось лишь в 1922 году. А годом раньше на Кольском работала специальная комиссия Академии наук, которая обследовала полуостров. Комиссию возглавлял президент Академии А. П. Карпинский, в составе ее были такие крупнейшие ученые, как В. Л. Комаров и А. Е. Ферсман...

Одна из главных задач Полярно-альпийского ботанического сада — изучение местной флоры.

О роли, которую сыграл в освоении Кольского полуострова Александр Евгеньевич, писали и будут писать еще много. Это был человек необыкновенной работоспособности. Приведу только один пример. Летом 1930 года я телеграммой был вызван для встречи с ним на станцию Зашеек. В тот самый Зашеек, где сейчас в наши дни дает ток Кольская атомная станция и вырос город энергетиков. Полевые работы были в разгаре, и на станцию я прибыл уставший, невыспавшийся, но в срок, предполагая получить устные инструкции во время стоянки поезда. Однако все вышло иначе.

Приближается поезд, и я издали вижу массивную фигуру Ферсмана, стоящего на подножке. Подбегаю и вдруг слышу: «Поехали с нами! Во время остановки некогда поговорить, а мне интересно, как у вас идут дела».

Отчет начался в вагоне. Здесь же я узнал, что Александр Евгеньевич едет на открытие Хибинской научно-исследовательской станции, из которой впоследствии вырос Кольский филиал Академии наук. До места мы добрались уже пешком. Александр Евгеньевич наравне со всеми тащил то, что нельзя было доверить «волокуше». Кстати, здоровьем он и тогда не отличался, ему было значительно труднее, чем нам, но спорить с ним было бесполезно. Едва добрались, тут же началось заседание. Нам всем пришлось с ходу, без подготовки докладывать о своих работах. У Ферсмана усталости как не бывало — заседание вел быстро, оперативно, весело... Кстати, во время коллективного ужина после открытия станции было найдено и название для нового города — Хибиногорск, а предложил его Александр Евгеньевич. Уже после смерти Кирова, поддерживавшего Ферсмана во всех делах и начинаниях, город был переименован в Кировск...

Работать с Ферсманом было удивительно интересно. Помню, осенью 1929 года я обнаружил магнитную аномалию на западном берегу Имандры. Стрелки компасов там отказывались работать. Я не геолог, но отобрал образцы и для заключения привез их в Ленинград, показал Ферсману.

— Батенька мой, да ведь это замечательное открытие, — сказал Александр Евгеньевич. — Такое сочетание ультраосновных и щелочных пород известно только в Южной Африке, где с ним связан целый комплекс ценнейших полезных ископаемых. Вот и здесь следы меди и никеля... На днях выедем на место...

На следующий год в Мончетундре работали уже две партии магнитологов и геохимиков, ну а сейчас, в наши дни, там целый комбинат...

— Гавриил Дмитриевич, — нарушил я рассказ старого ученого, — как вы оцениваете значение работ тех далеких лет для нашей современной науки?

— Было заложено самое главное — комплексный подход, при котором наука и хозяйство связаны воедино...

У Гавриила Дмитриевича Рихтера, одного из Кольских первопроходцев, завидная судьба — ему дано увидеть результаты поисков и исследований, начатых им и его коллегами в далекие и трудные годы.

Сегодняшний Кольский — это незатихающий Мурманск с его напряженным ритмом большого портового города, это апатитовые рудники Хибин и новые города — Кировок, Апатиты, Мончегорск, это филиал Академии наук СССР и атомная, электростанция, это дороги, связывающие Кольский с центром страны.

В. Корякин, фото А. Маслова. Наши специальные корреспонденты

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6190