Жизнь за решеткой

01 ноября 1977 года, 00:00

Перед Эслиной Шуеньяне, активисткой движения за гражданские права, стоит неразрешимая проблема: чем помочь этим несчастным, которые, как и десятки тысяч других семей в Соуэто, вынуждены ютиться в тесном бараке.

Весна приходит в Южную Африку по понятиям северного полушария поздно — тогда, когда год приближается уже к концу. В этот теплый октябрьский день природа пробуждалась к новой жизни после зимней спячки, а старуха зулуска говорила мне о вещих знамениях и смерти. Она была прорицательницей и жила в священном месте под названием Нондвени.

— Трижды мне во сне являлся всадник на белом коне, — ее неторопливый журчащий голос был полон страха. — Он предупредил, что Чака (Чака (правильнее Шака, жил около 1787—1828) — зулусский вождь, возглавивший объединение множества родственных племен перед лицом англо-бурского нашествия.) разгневан и именно поэтому в Южной Африке сегодня столько горя и страданий. Он велел передать вождю нашего племени, что Чака будет говорить с ним, если тот придет в одно место и принесет в жертву пятнадцать бычьих голов. Но у меня не хватило смелости пойти к вождю, и всадник сказал, что тогда я должна умереть...

Чака, зулусский вождь, чей полководческий талант помог ему создать настоящую империю, пал в 1828 году. Его последними словами, адресованными убийцам, как утверждает предание, было предупреждение о том, что им никогда не стать могущественными правителями после его смерти, ибо в Южную Африку прилетели «ласточки». Легенда утверждает, что Чака имел в виду белых людей, которые, как ласточки, строят свои дома из глины.

— А что Чака хочет сказать вашему вождю?

Словно не слыша моего вопроса, прорицательница медленно поднялась с зеленеющего изумрудной травой пологого пригорка и стала неспешно удаляться, жмуря глаза от порывов колючего ветра.

В течение следующих полутора месяцев мне довелось не раз сталкиваться с кошмарами на этой взбудораженной и все-таки прекрасной земле на южной оконечности Африканского континента. Причем эти кошмары происходили не во сне, а наяву. В них было все: гневное возмущение и стихийные выступления, страх и замешательство. А на улицах Соуэто падали под пулями молодые люди, почти дети...

Жизнь за решеткой

Разбуженное Соуэто

Официально Соуэто именуется «тауншипом», но в действительности это не просто поселок-гетто для небелых. Это крепость — форпост Черной Африки в стране, процветающей за счет труда черных, в которой правит белое меньшинство. Именно в Соуэто возникла нынешняя растущая напряженность, когда в июне прошлого года демонстрация учащейся молодежи была расстреляна полицией. Именно в Соуэто была организована забастовка негритянских рабочих. И наконец, именно в Соуэто куда больше, чем в любом другом месте, молодежь проявила боевитость, которая привела в изумление людей старшего, поколения.

Сегодня в этом «тауншипе» проживает больше миллиона человек — исключительно негров, причем подавляющее большинство из них составляют зулусы. Работают же они в Иоганнесбурге и его пригородах, за полтора десятка миль от дома. «Это все равно, что держать бомбу замедленного действия в садике под окном, — заявил мне один белый предприниматель. — Но что мы можем сделать? Без рабочей силы, которую дает Соуэто, Иоганнесбургу просто не прожить».

Вообще Соуэто является порождением апартеида. На языке африкаанс, на котором говорят африканеры — потомки голландских переселенцев, этот термин означает политику «сегрегации», или «разделения». Суть ее состоит в том, что все небелые расовые группы должны жить только в специально отведенных им местах, так называемых хоумлендах, или бантустанах, а проще говоря, в резервациях, что расположены в сельской местности, и «тауншипах» — городских гетто. Слово «апартеид» стало своего рода лингвистическим проклятьем. Олицетворяемая им политика вызывает во всем мире возмущение и осуждение, которых, увы, все-таки недостаточно, чтобы повлиять на политику премьер-министра ЮАР Бальтазара Джона Форстера, который сказал мне, что «слава богу, спит хорошо».

Некоторые африканеры утверждают, что за границей не понимают, в сущности, политику апартеида, которую теперь иногда определяют как «плюралистическую демократию». Апартеиду как официальной правительственной политике не исполнилось еще и тридцати лет. Именно под программным лозунгом создания «белой Южной Африки» пришла к власти в 1948 году Националистическая партия. С тех пор для того, чтобы придать видимость законности всевозможным формам расовой сегрегации, националисты приняли такое количество различных законов и постановлений, как, пожалуй, ни одно другое правительство в мире. Вся жизнь населения Южной Африки расписана по статьям и параграфам, которые жестко регламентируют любые ее стороны.

К этому следует прибавить анормальные комплексы, проистекающие из толкования роли белого человека в истории Южной Африки. Когда буры (белые голландские крестьяне) появились на мысе Доброй Надежды в XVII веке, они пришли туда как переселенцы на пустующие земли, где жила лишь горстка маленьких охотников-бушменов да скотоводов-готтентотов, утверждают африканеры. В них не было ничего от колонизаторов XIX века. Позднее фоортрекеры (или, как их еще называют, «обозные буры») в своих тяжелых фургонах, запряженных волами, начали «Великий трек» (1 Трек — переселение (голл.).) на Север, в глубь континента, став хозяевами новых территорий со всеми их природными богатствами. Сегодня большинство националистов-африканеров убеждены, что добытое и завоеванное их предками должно быть сохранено во что бы то ни стало, причем все, что делается для этого, освящено библией. Сам господь бог, по их словам, предначертал создать новое государство в Южной Африке, возжелав, чтобы на этой земле сохранялась абсолютная расовая чистота.

Не так уж важно, получило ли божественное благословение белое господство в Южной Африке с ее восемнадцатью миллионами африканцев или нет, но сегодня ему (и 4,3 миллиона его белых носителей) брошен нешуточный вызов в самой ЮАР. Не исключено, что нынешние события подвели дело к последнему, решительному бою против правления расового меньшинства в Африке. Об этом ясно и отчетливо заявляют в Соуэто: «Мы последнее поколение (черных)... которое еще не отвергает переговоры. И если этот диалог не состоится, можно ожидать чего-нибудь похуже беспорядков и стихийных выступлений».

Все началось в Соуэто 16 июня прошлого года, когда тысячи черных учащихся вышли на демонстрацию протеста против распоряжения правительства, согласно которому преподавание в школах должно было вестись не только на английском языке, но и на африкаанс, то есть на языке поработителей-буров. Однако этим дело не кончилось. После того как по рядам демонстрантов хлестнули пули полицейских, от самодельных зажигательных бомб запылали здания и автобусы. Раздались призывы прекратить работу, а те немногие, которые игнорировали их, вернувшись вечером после окончания рабочего дня в Соуэто, на месте своих домов обнаружили лишь дымящиеся головешки.

В первый же день первой забастовки автобусы и поезда, курсирующие между Соуэто и Иоганнесбургом и перевозящие ежедневно полмиллиона пассажиров, шли почти пустыми: более семидесяти процентов африканцев не вышли на работу. Жизнь в Иоганнесбурге, самом большом городе Южной Африки, выросшем на золоте, замерла. Улицы выглядели непривычно пустынными без всегдашней массы африканцев, подметающих тротуары, моющих окна, разносящих покупки, разгружающих грузовики, терпеливо ожидающих — неизменно терпеливо! — медленно ползущие грузовые лифты или очередных распоряжений белых боссов.

Последствия забастовки оцениваются по-разному. Часть предпринимателей признает, что оказалась в трудном положении. А вот премьер Форстер утверждает, что африканцы навредили только сами себе. «В результате забастовки деловые люди обнаружили, что у них слишком много ненужных рабочих рук. Естественно, они начинают принимать меры, — заявил он мне. — Черные должны понять, чем это грозит. Если они не будут дорожить своей работой, они ее потеряют».

Что же, труд черных действительно очень дешев в Южной Африке, и поэтому некоторые предприниматели не слишком задумываются, сколько африканцев им следует нанимать. Без сомнения, может быть сокращено довольно большое количество рабочих мест прежде, чем это серьезно подорвет экономику ЮАР. Но даже если оставить в стороне вопрос о полезности забастовок, сам факт их проведения явился триумфом для участников, ибо движение протеста среди черного населения Южной Африки пока не имеет сложившегося руководящего ядра. Его лидерами могли бы стать такие деятели, как адвокат из Транскея Нельсон Мандела (1 Нельсон Мандела — видный деятель национально-освободительного движения, основавший боевую организацию «Умконто вё Сизве» — «Копье нации».) и доцент по языкам банту Роберт Собукве (2 Роберт Собукве — создатель Панафриканского конгресса ЮАР.), но первый осужден на пожизненную каторгу, а второму запрещено заниматься какой бы то ни было политической деятельностью. Поэтому руководители борьбой против апартеида сегодня выходят в основном из среды молодежи, которой не исполнилось еще и двадцати. Это поколение выросло тогда, когда белые уже перестали быть хозяевами всей Африки. Однако сами эти молодые африканцы с момента рождения живут в обстановке притеснений и унижений со стороны правящего белого меньшинства. Одна мысль о том, чтобы мириться с этим до самой смерти, вызывает чувства горечи и протеста, которые, в свою очередь, делают молодежь более боевой, хотя это и не всегда одобряется родителями.

«Старшее поколение в Соуэто утратило контроль над своими детьми, — сказала мне активистка-общественница Эслина Шуеньяне. — Оно зачастую просто не понимает обиды и недовольства молодежи». Многие из людей старшего поколения родились и выросли в резервациях в сельской местности, где годами не было никакой работы. Если даже ребенок выживал, несмотря на голод и болезни, не было никакой гарантии, что взрослым его не сведет в могилу туберкулез. Поэтому мужчины покидали свои деревни, уезжали в «тауншипы», готовые на любую работу за любую оплату. В итоге сегодня в резервациях есть множество поселков и городков, где живут одни женщины да дети. Таких, как, например, Нкуту.

Отныне переселенцам из племени баколобенг предстоит жить вот в таких сараях из рифленого железа в болотистой резервации Деелпан.

Без проблеска надежды

Нкуту — небольшой городишко в самом большом хоумленде — Зулуленде, в Северном Натале. По обеим сторонам дороги расстилалась коричневая выжженная равнина. Наконец, следуя за старым, дребезжащим автобусом, я въехал в Нкуту, где имелась маленькая, но чистенькая и уютная гостиница, принадлежавшая белому и обслуживавшая, конечно же, белых. Правда, самим африканцам в этом городишке крупно повезло: для них открыта небольшая больница. Она обслуживает территорию в 700 квадратных миль, на которой проживает 95 тысяч человек. Хотя согласно официальным правилам в экстренных случаях черным разрешается оказывать медицинскую помощь и в лечебницах для белых, в Южной Африке вовсе не редкость, когда человек умирает у порога больницы, потому что боязнь нарушить законы апартеида пересиливает у врачей профессиональный долг.

Кхатхазиле Тхусини, чья традиционная зулусская хижина прилепилась на склоне холма неподалеку от пыльной дороги, шестьдесят пять лет. Когда я подошел к Тхусини, она сидела на корточках перед большим камнем и что-то толкла на нем деревянным пестиком. Тут же копошились ее внуки и внучки под присмотром пяти дочерей. А самый маленький мальчонка сидел у бабушки на спине, крепко обняв ее за шею тоненькими, как спички, ручонками. Я узнал, что всего их в тесной хижине ютится пятнадцать человек, и среди них ни одного взрослого мужчины: сыновья и зятья уехали в «тауншипы» на заработки. Если бы они не присылали денег, все бы давно умерли с голоду. Может быть, на Новый год мужчины приедут навестить их...

По Закону о расселении по расовым группам африканцам запрещено селиться за пределами резерваций, установленных для каждого из племен. Пять миллионов человек, работающих в городах, живут в «тауншипах» по временным разрешениям, причем согласно параграфу 10, которого больше всего боятся черные рабочие, власти имеют право выслать любого из них обратно в хоумленд без объяснения причин. Добавьте к этому еще и то, что каждый африканец, достигший шестнадцати лет, обязан всегда иметь при себе особый пропуск, подтверждающий право его владельца находиться в той или иной местности. В отдельные годы за нарушение Закона о пропусках ежедневно арестовывалось больше полутора тысяч человек. Затем следовала высылка в резервацию.

— Правда, африканцы имеют право в течение семи дней ходатайствовать перед властями о пересмотре решения, и мы помогаем им в этом, — рассказывала мне Шина Дункан, председатель организации «Черные шали», ставящей своей целью содействие небелому населению ЮАР и вот уже больше двух десятков лет являющейся бельмом на глазу у правительства националистов. — Вначале наша организация называлась «Женщины в защиту конституции», но потом газеты переименовали нас в «Черные шали», потому что мы носили их в знак траура по нарушенным конституционным правам.

Штаб-квартира «Черных шалей» находится на Маршалл-стрит в Иоганнесбурге, и туда каждый день приходит много африканцев, нуждающихся в помощи.

— Вот взгляните на эту посетительницу, — миссис Дункан указала на молоденькую худенькую негритянку с испуганными грустными глазами. — Она из Амерсфорта в Трансваале. У нее нет никакого права находиться в Иоганнесбурге, и тут мы ничем не можем помочь. Эта женщина не замужем, но у нее двое детей, которых нужно как-то кормить. Следовательно, ей обязательно требуется работа. Тут есть два варианта: или вернуться к себе в резервацию, или нелегально остаться здесь. Первое исключается. Ведь это будет означать, что ей придется сидеть в Амерсфорте и смотреть, как дети умирают от голода...

Страшная правда заключается в том, что черные дети умирают в Южной Африке от голода, потому что правительство белого меньшинства обращается с африканцами, как со стадом скота. В Димбазе я побывал на большом пустыре, где, присмотревшись, видишь маленькие холмики, расположенные длинными рядами. У каждого — табличка с номером и фамилией. Последний номер в последнем ряду — 908. Столько негритянских детей похоронено на этом пустыре.

Они начали умирать в конце 60-х годов, когда Димбаза была отведена под африканский поселок для переселенцев, Согнанные с родных мест, попавшие в малопригодную для жизни обстановку (здесь невозможно было хоть как-то прокормить себя, да к тому же не хватало даже питьевой воды), эти переселенцы оказались на грани голодной смерти. Каждый день на пустыре появлялись новые, детские могилки. И когда на невысокий холмик бросали последнюю горсть земли, мать опускалась на колени и клала в изголовье игрушку. Часто это была кукла. Белая кукла.

Южноафриканские «командос».

«Черные дешевле машин»

Вскоре после прибытия в Южную Африку я поехал туда, откуда она ведет свою историю, — в Кейптаун. На мой взгляд, в мире найдется немного столь же своеобразных и внешне красивых городов, как Кейптаун, город на южной оконечности огромного континента, у подножия высоких гор, овеваемый свежим океанским бризом.

Мятежи, голод, неуверенность в завтрашнем дне. Да, все это есть в сегодняшней Южной Африке. Но есть и цветущие палисандровые деревья, покрывающие город нежно-голубым покрывалом и отвлекающие от тягостных мыслей. Подобно тому как музыкант, играющий на цитре, заставляет струны рыдать и смеяться, Соуэто и Кейптаун вызывают в душе человека отчаяние и умиротворенность, в которую, увы, среди тропического великолепия природы тоже врывается тревога.

На вершине Столовой горы я наблюдал за немолодой белой женщиной, любовавшейся панорамой города и мыса Доброй Надежды. Она провела на смотровой площадке около часа, а когда направилась к фуникулеру, ее лицо отражало бурю противоречивых эмоций. В вагончике мы разговорились.

— Вам трудно понять мои чувства, когда я поднимаюсь сюда. Все, что я вижу вокруг, заставляет еще острее почувствовать, как я люблю эту страну. Не меньше, чем чернокожие, цветные или твердолобые африканеры. Еще есть время мирно разрешить наши проблемы. Должно быть...

Увы, время, кажется, истекает. Даже в Кейптауне. Всего за несколько недель до моего приезда толпы цветных (1 По законам апартеида все население ЮАР разбито на расовые группы: «белых», «банту» (черных), «азиатов» и «цветных» (лица, рожденные от брака белых с представителями других групп).) штурмовали центр города, били стекла, поджигали автобусы и камнями и бутылками в буквальном смысле слова бросали вызов полицейским винтовкам. В последующие дни напряженность вылилась в беспорядки в «тауншипах». Только за одни сутки число убитых достигло шестнадцати человек.

Беспорядки, сопровождавшиеся необычным накалом страстей, явились неожиданностью для белых: прежняя пассивность цветных истолковывалась как свидетельство того, что они примирились со своим положением. В 1968 году цветное население было лишено права выдвигать своих депутатов, правда белых, в парламент, и это, как утверждают, было катастрофической по своим последствиям ошибкой националистического правительства. Хотя бы потому, что к концу столетия число цветных в Южной Африке, вероятно, удвоится и составит 4,7 миллиона человек.

В попытке приглушить недовольство цветных правительство поспешно объявило о некоторых послаблениях, которые оно намерено дать этой группе. Тем временем белые жители Кейптауна стали выстраиваться в длинные очереди у оружейных магазинов, подтверждая свою репутацию самого вооруженного гражданского населения в мире. В отличие от большинства других районов Южной Африки мыс Доброй Надежды и его окрестности бедны полезными ископаемыми. Экономика этого района базируется прежде всего на сельском хозяйстве, включая выращивание винограда для производства вина. Сегодня виноградники занимают там многие тысячи акров. Мне довелось посетить одну из ферм неподалеку от Стелленбоша, причем нужно самому видеть такие фермы-поместья, чтобы до конца понять сущность, я бы сказал, цепкой привязанности африканеров к своим владениям. Представьте себе внушительный особняк в старом голландском колониальном стиле, построенный лет двести назад, который укрылся от палящего солнца в тени эвкалиптов. С веранды открывается изумительный вид на молодую зелень виноградника, занимающего больше трехсот гектаров. Впрочем, судя по высказываниям Барри Шрайбера, сына владельца фермы, его куда больше интересуют чисто практические соображения. Например, то, что в хозяйстве работает двадцать пять цветных. «У нас здесь фермер скорее наймет лишние рабочие руки (конечно же, не белые), чем купит машину», — добавляет он. Как и на большинстве ферм в Южной Африке, небелый батрак получает очень мало денег, но зато хозяин кормит его и дает кров. Иногда ему даже разрешается жить на ферме вместе с семьей.

Вообще сельское хозяйство ЮАР — это та отрасль, которая больше всего использует труд африканцев. «Любой черный, если он не может найти работу, всегда может наняться на ферму белого», — заверил меня С. Дж. П. Сильерз, директор Сельскохозяйственного союза ЮАР. Лет восемь назад на фермы белых в качестве батраков направляли даже арестованных африканцев. Эта практика была прекращена в результате возражений тех стран, куда Южная Африка экспортирует сельскохозяйственную продукцию.

Правда, Сильерз утверждает, что «это делалось вовсе не для того, чтобы использовать принудительный труд, а только с целью перевоспитания заключенных».

Сегодня в ЮАР насчитывается несколько фермеров, чьи доходы ежегодно превышают миллион долларов. И это в стране, где для обработки пригодно лишь пятнадцать процентов земли! Но они имеют под рукой неограниченное количество дешевой рабочей силы.

На негритянских кладбищах в Димбазе в изголовье детских могил часто кладут... белую куклу.

...У себя на ферме в провинции Наталь Франс Гроблер занимается разведением скота. До нее было еще много миль, когда я заметил в небе высокие, столбы дыма. Подъехав ближе, я увидел, как ветер гонит по пастбищу полосы огня. Сам Гроблер расположился на холме, откуда руководил тушением пожара. По его словам, это черные специально подожгли пастбище.

— Я просто не могу понять, почему они настроены против меня, — сказал он, стирая с лица пот. — Я же хорошо обращаюсь с моими рабочими. Они получают по два с половиной ранда в день плюс еще питание, одежду и ночлег. Я даже разрешаю им пасти свой скот на моей земле. Невольно создается впечатление, что, если пытаешься помочь им, они считают это признаком твоей слабости. — Он опять отер обильно струившийся пот рукавом рубашки. — Вы знаете, кто стоит за всем этим?

Я ответил, что не имею ни малейшего представления.

— Коммунисты. Это коммунистический заговор, — убежденно сообщил Гроблер.

Среди многих белых стало привычным делом обвинять в нынешней напряженности и волнениях коммунистов. Они указывают на Анголу, где на улицах висят портреты Ленина, а книжные магазины полны марксистской литературы. Они приводят в качестве примера и другую бывшую португальскую колонию — Мозамбик. Родезия пока еще, слава богу, остается буферным государством, но и там, по их мнению, дело идет к установлению власти черного большинства. Даже Юго-Западная Африка, или Намибия, бывшая германская колония, которая находится под контролем ЮАР с 1920 года, стремится к независимости. Вот и получается, что Южная Африка вдруг оказалась открытой ветрам перемен.

— Я не верю, что Южная Африка с военной или экономической точек зрения сможет противостоять объединенному давлению со стороны стольких враждебных соседей. Освобождение Анголы и Мозамбика оказало на наших африканцев огромное воздействие, — сказал Алан Пэйтон. Известный автор книги «Плачь, любимая страна» ясно дал мне понять, что годы — ему исполнилось семьдесят четыре — не притушили его энергию, он по-прежнему остается непримиримым критиком апартеида и националистического правительства.

Мы беседовали в его кабинете, из окна которого видны пригороды Дурбана. Пэйтон со всевозрастающим гневом говорил о националистах-африканерах и их попытках обеспечить превосходство белых и расовую сегрегацию с помощью различных законов и постановлений.

— Совершенно ясно: какие бы шаги ни предпринимал Форстер, он все равно будет упрямо цепляться за «раздельное развитие». Если же белый слишком активно выступает за социальную справедливость, он почти наверняка подвергается репрессиям на основании Закона о внутренней безопасности.

По словам Пэйтона, больше сорока его друзей и знакомых подверглись домашнему аресту.

— Знаете, что это значит? Смерть при жизни. Вас ограничивают в передвижении. Вы не можете поступить в учебное заведение или на промышленное предприятие. Вы не имеете права встречаться одновременно более чем с двумя знакомыми, то есть лишены возможности даже в бридж сыграть. Сам я, правда, никогда не был под домашним арестом. Почему? Наверное, потому, что у меня достаточно друзей за границей.

В книге Пэйтона есть немало пророческих наблюдений. Но сегодня автора постоянно преследует тревога, которую высказал зулус-священник, ехавший в Иоганнесбург в поисках своей сестры и ее сына: «Я боюсь, что однажды, когда они (белые) сочтут возможным обратиться к нам с любовью, то обнаружат, что мы относимся к ним с ненавистью».

Я спросил писателя, найдется ли белым место в Южной Африке, если ею будет править большинство, то есть африканцы.

— Все зависит от того, каким путем большинство придет к власти. Если это произойдет в результате консультаций и переговоров, опасность для меньшинства будет минимальной. Но стоит белой армии и ВВС потерпеть поражение, как власти белого меньшинства придет конец. За этим последует массовое бегство белых из страны. Конечно, наиболее бедные из них, вероятно, будут приняты новым обществом без всяких препятствий, но белым богачам в нем не удержаться.

Безысходная нищета — характерная черта жизни в негритянских гетто.

Лишая родины

Если националистам удастся осуществить свой план, то в Южной Африке будет править большинство. Белое большинство. Ведь конечная цель апартеида, помимо увековечения африканерского трайбализма, — создание Республики Южной Африки, в которой не было бы черных граждан. Вместо того миллионам черных, которые сейчас имеют статус «подданных» в Южной Африке, будет предоставлено гражданство, соответствующее их племенной принадлежности, в одном из десяти хоумлендов. В свою очередь, согласно планам националистов каждый из хоумлендов должен стать «независимым» государством. Первый из них, Транскей, уже получил подобный статус в прошлом году. Таким образом, в пределах нынешней ЮАР будет одиннадцать государств, причем одно из них — белое — получит 87 процентов территории.

Критики этого плана справедливо указывают, что черные государства будут просто-напросто резервуарами дешевой рабочей силы для белых и буферными прокладками, экономически зависимыми от Претории. Наконец, политика националистического правительства осуждается еще и потому, что она влечет за собой серьезное нарушение прав человека. Причем оппозиция планам Форстера не ограничивается Южной Африкой, Не случайно, например, ни одна страна не признала Транскей.

Однако, несмотря ни на что, правительство продолжает претворять в жизнь свои планы. Людей в массовом порядке переселяют с одного места на другое, пытаясь искусственно создать территории с однородным в расовом отношении составом. «Они стирают черные пятна, — с горечью сказал мне один африканер, не одобряющий политику националистов. — Причем стирают не ластиком, а наждачной бумагой».

— Наши сердца переполнены болью, — так реагировал на принудительное переселение Элиа Молете, со слезами на глазах глядя, как с помощью ломов, и кувалд сносят его дом.

Его вместе с 973 другими семьями изгоняли из деревни Га-Малока. Операция проводилась по приказу правительства. На место действия в качестве меры предосторожности прибыли полицейские с овчарками. Впрочем, жители деревни, принадлежащие к племени бакалобенг, не думали оказывать сопротивление.

— Мы переселяемся, потому что не хотим нарушать законы, — заявил вождь бакалобенгов Келли Молете. — Но все это делается против нашего желания. Мы жили здесь больше сотни лет, а теперь нам дали три месяца на сборы и ни дня больше. Что мы можем сделать?

Жителей деревни переселяют в Деелпан, пустынный болотистый район в сорока пяти милях от Га-Малоки, где согласно декрету националистов должен быть создан хоумленд Бофутатсвана. Африканцам предстоит жить в сборных домиках из рифленого железа. За старые дома будет выплачена компенсация. Правительство утверждает, что оно ведет себя весьма щедро по отношению к бакалобенгам. «Ведь им разрешено взять на новое место какую-нибудь часть дома, помимо скарба, — объяснил мне одетый в маскировочный костюм полковник, который отвечал за операцию по переселению. — К тому же целый месяц их будут бесплатно кормить».

Срывались крыши, выдирались оконные рамы. На лицах жителей застыли скорбные маски. Берника Тхале, бессильно опустив руки, молча стояла перед своим домом, в котором она родилась и прожила всю жизнь. Дом был невелик, всего три комнатушки, но для нее он был дороже Колизея. Чтобы снести жилище Берники, много времени не потребуется. Она еще успеет выбрать, что взять с собой из обломков: ее будут перевозить к вечеру, а сейчас только полдень.

Во двор, рыча, въехал грузовик. По указанию Берники Тхале в кузов прежде всего погрузили грубо обтесанную четырехфутовую доску, из которой торчал гвоздь. К пяти часам все ее пожитки, включая клетку с цыплятами, были уложены. Оставалось лишь большое зеркало, которое Берника обеими руками крепко прижимала к груди. Грузовик, фыркнув мотором, выехал со двора. Очнувшись, Тхале осторожно положила зеркало на землю и бросилась вслед за машиной: ведь та должна была отвезти её в новую деревню! Но грузовик не остановился. Берника повернулась и медленно побрела к развалинам дома. Там она и стояла, следя за уезжающими машинами. Последняя из них правым передним колесом проехала по зеркалу, вдребезги раздавив его.

Уильям Эллис, американский журналист

Перевел с английского С. Милин

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: апартеид, Чака
Просмотров: 7260