Розы великой пустыни

01 ноября 1977 года, 00:00

Фото автора и Т. Гороховской

Дорога полна неожиданностей

Итак, решено: отправляюсь в путешествие по Сахаре на автомобиле. Конечно, можно было воспользоваться самолетом: сел в него — и через восемь часов (с остановками во всех оазисах) попадешь в самый центр таинственного Ахаггарского нагорья — город Таманрассет. Удобно, и сразу масса экзотики. Но с высоты четырех-пяти километров, увы, не почувствуешь, что такое Великая Пустыня Сахара.

Это название появилось в период завоевания Северной Африки арабами. Египтянин Ибн-Алд эль-Хаким, описывая пустынные внутренние районы Триполитании, назвал их «Ард-эс-Сахра», что значит «местность с рыжеватым оттенком почвы, лишенная растительности». Одни географы определяют границы пустыни так: северные — по количеству годовых осадков, южные — по распространенности тех или иных растений. Другие отвергают этот принцип, полагая, что границы Сахары надо определять по степени засоленности почв. Есть немало и других методов. Сами же сахарские жители, отправляясь из оазиса вместе с отарами овец в поисках пастбищ, говорят просто: «Иду в Сахару». Для них внутри оазисов пустыня не существует. Сахара — это то пространство, где можно перегонять скот в поисках скудного корма. По их примеру я с гордостью сообщил друзьям о своем решении: «Еду в Сахару». Тогда я еще не предполагал, что автомобилем дело не ограничится, что придется пройти пешком немало километров и провести верхом на верблюде не один день. Пока же под руководством моего главного консультанта Ахмеда Бенаиша стал разрабатывать маршрут путешествия.

Познакомились мы в первый же день после моего приезда в Алжир. Едва я вошел в свою квартиру в десятиэтажном доме на улице имени героя народной войны за освобождение Бугара и начал распаковывать чемоданы, как в дверь постучали: на пороге стоял улыбающийся жилистый старик, пришедший познакомиться с новым соседом и узнать, не может ли он чем-нибудь помочь. С тех пор мы стали друзьями.

Узнав, что я собираюсь в Сахару, Бенаиш принялся громко сетовать, что сам не может сопровождать меня. Тем более что у него были родственники в оазисах северной части пустыни, которых ему хотелось проведать. На мое счастье, его старший сын Абдельазиз, служивший в национальной электрической компании, в это время как раз брал отпуск и предложил себя в попутчики. Я с радостью согласился: любые трудности вдвоем преодолеть легче, чем в одиночку, а в Сахаре с ними наверняка придется столкнуться.

Мы тут же разложили на столе карту и, следуя указаниям Бенаиша, провели красным карандашом изломанную линию на юго-восток, до оазиса Бискра, оттуда до Эль-Уэда. Затем она повернула на юг, к Туггурту и Уаргле, миновала затерянные в глубинах пустыни оазисы Эль-Голеа, Ин-Салах и уперлась в конечный пункт нашей поездки — Таманрассет.

— Сколько же километров предстоит проехать? — спросил я Бенаиша, но он только неопределенно пожал плечами.

Мы снова обратились к карте. Получалось — около трех с половиной тысяч только в один конец. Забегая вперед, скажу, что проехали мы на самом деле куда больше. На бумаге, как известно, любая поездка проста.

...С Великой Пустыней Сахарой ассоциируются обычно вечная жажда, бесплодные просторы и, конечно, жара. Однако Сахаре ведомы... и снегопады и наводнения. Есть там места, где пышно расцветают хризантемы и поют райские птицы. Сахара умеет удивлять приезжих.

...Рассвет едва забрезжил, когда наша машина, доверху забитая дорожными вещами, канистрами с водой и бензином, запасными баллонами, выскочила за пределами столичной вилайи с накатанного гудрона шоссе на серпентину горной дороги. Молчаливы и угрюмы южные склоны Атласских гор, по которым редкими цепочками тянутся оливы и фиги. Преодолев последнюю спираль, машина выскакивает на узкую седловину, где столпились окруженные зеленью четырехугольные дома, сложенные из неотесанных камней. Может показаться странным: зачем было жителям забираться в этот неприветливый край, выставивший зубчатые редуты на пути знойного дыхания пустыни? Между тем это обусловлено самой историей.

Крестьянское население гор — кабилы веками отстаивали свободу. И свои селения располагали таким образом, чтобы затруднить подход к ним, обезопасить от неожиданных набегов врагов. Это относится и к деревне Бени-Яни, славящейся искусством своих мастеров — ювелиров.

Деревенские ребятишки ведут к одному из трех десятков «ателье» местных умельцев. В дверях нас встречает хозяин и с церемонным приветствием приглашает внутрь. После жары, ослепительного солнца и неумолчного стрекота цикад полумрак и освежающая прохлада крошечной мастерской удивительно приятны. В дальнем от входа углу работает брат хозяина. На столе перед ним тонкий кружочек серебра. Мастер берет моток серебряной витой проволоки, отрезает от нее кусочек в полтора-два сантиметра, подхватывает его пинцетом, и вот уже в виде изящной «восьмерки» нить ложится на предназначенное ей место в центре кружочка. С аккуратностью и точностью часовщика мастер составляет из отрезков миниатюрный рисунок и закрепляет его огнем паяльной лампы. Затем орнамент покрывается цветной эмалью.

Около старого умельца трудится внук лет двенадцати, которому уже доверено переносить простой узор на броши и кольца. Вершина мастерства — массивные браслеты, треугольные кабильские подвески и кулоны.

Хозяин выносит из соседней комнаты деревянный кованый сундучок. В нем хранятся старинные медные украшения, пережившие не одно столетие. Это драгоценные семейные реликвии. С них на новые изделия, предназначенные на продажу, переносятся мотивы берберского орнамента.

Я долго любуюсь изяществом этих подлинных произведений искусства. А когда возвращаюсь к машине, ко мне подходит молодой человек и, обратившись по-русски, просит довезти до Лакдарии. В дороге знакомимся. Моего попутчика зовут Мельзугом, родом он из Кабилии. Откуда знает русский язык? Мельзуг смеется и рассказывает историю, как он, беспризорный подросток, потерявший родителей в войну, получил путевку в трудовую жизнь. Словом, дело было так.

В 1964 году в Алжир прибыл отряд комсомольцев из Советского Союза. По договоренности с руководством местного союза молодежи посланцы нашей, страны участвовали вместе с алжирцами в строительстве деревни для горцев, которые лишились крова в годы антиколониальной борьбы.

На стройке этой деревни и появился в первые же дни паренек, которому в ту пору было четырнадцать. Попробовал силы, записавшись в бригаду каменщиков. Но через месяц пришел к командиру строительного отряда.

— Хочу, — сказал, — водить машину.

Мельзуг быстро научился управлять трактором, потом и документ получил об окончании курса механиков-водителей...

— Постойте, — неожиданно прерывает свой рассказ Мельзуг, — мы же рядом с этой деревней. Посмотрим, как они живут.

Дорога минует столицу Кабилии Тизи-Узу, и скоро показывается селение, название которого можно прочесть на дорожном столбе — Уадиас.

Мы осматриваем крепкие каменные дома, пока Мельзуг рассказывает о том, как молодые строители жили на этом месте в палатках, прячась от жарких лучей солнца под их пологами.

Фото автора и Т. Гороховской

Когда импровизированная экскурсия заканчивается, выходим на центральную площадь к клубу. На его стене сохранилась доска с именами тех, кто трудился на стройке Уадиаса. Тут же сидят старики. Один из них что-то -спрашивает у нашего проводника на кабильском языке.

— Он интересуется, — переводит Мельзуг, — где сейчас те парни, которые здесь работали?

Я называю крупнейшие стройки нашей страны. Выслушав меня, старый горец говорит:

— Эти дома, конечно, не так велики, как те, что строятся в Советском Союзе. Но в наших сердцах ваши соотечественники воздвигли прекрасный светлый дом, и там поселилась любовь к советским людям...

И вновь мы мчимся между поросших кустарником скал. Кое-где нет-нет да и мелькнет полуразвалившаяся стена или выжженная поляна с черными пнями.

— В этих местах, — поясняет Абдельазиз, — самолеты карателей сбрасывали напалмовые бомбы.

Республика уже залечила раны войны, отстроила немало новых городов и сел. Но память о тяжелых испытаниях, которые выпали на долю алжирцев, жива. Тысячи людей до сих пор страдают от ран и болезней — последствий голода и пыток.

Пожалуй, одними из первых после окончания войны появились на алжирской земле наши врачи — посланцы страны, которая сразу же протянула руку помощи молодой республике. Вскоре в Алжир приехали сотни других наших специалистов — инженеров, геологов, педагогов. Но в летописи сотрудничества наших государств горному городу Лакдария принадлежит особое место. В 1965 году туда прибыли шесть советских врачей, которые принимали больных в тесных комнатках местной поликлиники. Население быстро оценило компетентность и отзывчивость русских докторов. Горцы с энтузиазмом откликнулись на их предложение перестроить здание бывшего гарнизонного госпиталя, и в канун 50-летия Октября в нем была открыта больница алжиро-советской дружбы.

В Лакдарию въезжаем после полудня, когда зной уже разогнал посетителей нескольких магазинчиков на главной улице. Но, как обычно, за столиками кафе сидят завсегдатаи, да перед мэрией с достоинством прохаживается полицейский.

Вместе с потоком посетителей вхожу в холл больницы, фасад которой украшен мраморной доской: «Больница алжиро-советской дружбы». Наши врачи показывают мне современное оборудование, поставленное из Советского Союза. В палатах лежат более сотни больных. Со времени обновления больницы там сменилось уже несколько «поколений» врачей, но каждого из них с благодарностью вспоминают и алжирские помощники, и те, кто здесь лечился. Помнят они первого доктора Валерия Павловича Кознина, терапевта Отария Степановича Арутюнова, десятки других специалистов.

Селение Бени-Яни издавна славится искусством своих ювелиров. У входа в мастерскую нас встречает хозяин и после церемонного приветствия приглашает внутрь...

Таких, как этот, символов дружбы наших народов не счесть. Всем известен городок на границе гор и Средиземноморья. Там, на его площади, стоит небольшой камень. На нем по-русски и по-арабски начертаны слова, говорящие о высоком смысле советско-алжирского сотрудничества. Городок зовется Бумердес, и знают о нем не только в Алжире, но и во многих других странах Африки. Здесь находится Африканский центр нефти, газа и химии, который открылся в 1964 году, когда сюда прибыла первая группа советских преподавателей-нефтяников.

До завоевания Алжиром независимости здесь располагались штаб-квартира и казармы колониальных войск. И называлось место иначе — «Роше нуар», то есть «Черная скала». С этим названием в памяти алжирцев связано немало трагических эпизодов освободительной войны. Когда правительство республики приняло решение создать центр по подготовке кадров для национальной нефтедобывающей промышленности, Советский Союз выразил готовность поставить для него учебное оборудование и прислать специалистов. Так в судьбе Бумердеса произошел коренной поворот.

Павел Дмитриевич Балясов, старший группы преподавателей, был в числе первых специалистов, которые прибыли в приморский городок. Ныне здесь преподают сотни педагогов, а контингент учащихся перевалил за три тысячи. Выпускники центра теперь работают на всех нефтяных и газовых месторождениях Алжира. Специалисты с его дипломами трудятся и в других арабских и африканских странах: ведь в Бумердесе получают специальности студенты многих национальностей.

В столицу фиников

У каждой страны есть свой растительный символ, как бы олицетворяющий ее в сознании людей. Наша русская березка, канадский клен, шотландский вереск. Для Алжира таким символом является финиковая пальма, предмет гордости его жителей. Ни в одном другом уголке мира не выращиваются финики в таком количестве, нигде не обнаружишь такого богатого ассортимента этих сахаристых плодов. В первые же дни мой сосед, пригласивший к себе на обед по случаю знакомства, первым делом предложил отведать фиников. От него я узнал, как любят и ценят здесь фрукты, выращенные на севере Сахары, в оазисе Бискра, «столице фиников», где число пальмовых деревьев превышает двести тысяч. В этих местах самой природой созданы идеальные условия для этого прихотливого растения, которое, как гласит алжирская поговорка, «любит держать ноги в воде, а голову — в огне». Воды в вилайе Бискра еще достаточно, да и солнца хоть отбавляй.

Абдельазиз по дороге рассказывает мне о самых знаменитых сортах фиников. Оказывается, в любом сахарском оазисе можно обнаружить до двадцати разновидностей пальмы. Самые лучшие плоды — те, которыми угощал меня Бенаиш. Они называются «деглетнур», что означает «капля света».

Внезапно на горизонте, в струящемся мареве раскаленного воздуха посреди рыже-белесой каменистой пустыни, подобно миражу, вырастают зеленые разводы пальмовых рощ и квадратики желтоватых домиков, сбегающихся к невидимому центру. Это и есть Бискра. Но, прежде чем добраться до оазиса, нам предстоит заглянуть к дальнему родственнику Ахмеда Бенаиша, который работает директором плантации финиковых пальм.

У въезда между шеренгами пальм — ворота с вывеской «Самоуправляемая ферма Мохамед Амран». Этот кооператив — одно из многих сотен крестьянских объединений, созданных трудящимися после победы в антиколониальной войне. Пять лет назад, в июне 1972 года, группа крестьян-бедняков в деревне Хемис аль-Хешна получила землю и организовала первый кооператив. Так началась «Саура Зирайя» — «аграрная революция». Сегодня в Алжире насчитывается свыше шести тысяч кооперативов, объединяющих десятки тысяч феллахов. Они полностью обеспечивают страну хлебом, овощами, фруктами.

Директора фермы Хашими застаем в правлении. Абдельазиз обнимает своего родственника, и добрых полчаса они расспрашивают друг друга о семьях. Я терпеливо жду, зная, что они не виделись по крайней мере лет семь. Наконец обмен новостями окончен, и директор приглашает меня осмотреть хозяйство.

Мы прогуливаемся по пальмовой аллее, и Хашими увлеченно рассказывает об особенностях труда тех, кто работает в кооперативе. На плантациях недавно начался сбор урожая. Финики поспевают не одновременно. Созревшие плоды феллахи собирают вручную, для чего с помощью металлических когтей забираются на самую верхушку пальмы. Осторожно, стараясь не порезать руки об острые жесткие листья, они отсекают массивные гроздья плодов и вместе с ними спускаются на землю. Бросать финики нельзя — они потеряют товарный вид и сразу испортятся.

— Пальма, — говорит директор, — как ни одно другое растение, нуждается в нежном обращении...

Когда солнце стало клониться к горизонту, а зной немного спал, мы сердечно попрощались с гостеприимным Хашими и вырулили на шоссе в Бискру. По дороге я не переставал любоваться шеренгами могучих растений, стоящих как часовые на передовом редуте борьбы со свирепыми сахарскими джиннами. Кстати, в этих местах можно встретить и других «бойцов» зеленого фронта, которые противостоят пустыне. Среди них — знакомая нам полынь, степная альфа и совсем экзотические — дринн и мрокба, произрастающие только в пустыне и полупустыне. Я с удивлением узнал, что в «бедной» зеленью Сахаре насчитывается... около 1200 видов растений. Как тут не поразиться изобретательности природы, которая учит своих зеленых питомцев выживать даже в самых суровых условиях.

Через полчаса, миновав плотную зеленую стену финиковых пальм, въезжаем на окраину оазиса, застроенную одноэтажными каменными зданиями с одним-двумя оконцами и низкой дверью. Улица почти пуста, лишь кое-где мелькнет за оградой работающий в саду хозяин да протрусит на осле всадник. Он в полудреме восседает на своем «скакуне», предоставив ему выбирать путь.

Проезжаем зеленую часть городка и попадаем в центральный квартал. Здесь дома посолиднее, есть даже двухэтажные. Самые большие заняты торговыми фирмами и техническими службами, гаражами, складами. В стороне, над пальмовыми кронами, виднеются строящиеся многоэтажные жилые здания, которые сооружаются государством для тех, кто пока ютится в жалких хибарах. Сегодняшний день уже вторгается в жизнь Бискры, оттесняя безрадостную «экзотику», доставшуюся от прошлого.

Кстати, именно здесь, в Бискре, я впервые увидел «сахарскую розу», зайдя на местный базар.

Как бы восполняя бедность пейзажа, отсутствие здесь ярких цветов, пустыня в утешение людям подарила свою, каменную «розу». На первый взгляд она кажется бесформенной: не «розы», а каменные глыбы величиной и с человеческий рост, и совсем маленькие, как грецкий орех. Но это только первое впечатление. Вглядитесь получше в расставленные прямо на земле или на деревянных лотках «розы». Каждая из них имеет сферическое строение, а из центра, как лепестки цветка, расходятся закрученные острые грани.

Откуда эти необыкновенные кристаллы? Кто он, сахарский двойник уральского мастера Данилы, творящий во множестве фантастические каменные цветы песочно-желтого оттенка? Оказывается, делает «сахарские розы» сама пустыня где-то в глубинах своих подземных кладовых. Геологи еще не разгадали тайну их «изготовления». Известно только, что эти кристаллы составлены из песчинок, которые подверглись воздействию высокой температуры. Пустыня, оказывается, может быть и чародейкой, даря людям необыкновенные произведения искусства. Конусообразные и круглые, порой похожие на окаменелых бабочек или жуков-скарабеев, они напоминают о том, что в раскаленной земле Сахары властвует не познанная еще Великая Тайна.

Джинны не в духе

...В семь часов в этих широтах уже жарковато. Мы покинули Бискру и направляемся в сторону Эль-Уэда. И словно по мановению волшебной палочки пейзаж неузнаваемо меняется: появляются огромные песчаные дюны, и даже воздух пахнет как-то по-особому. Запах острый, будто песок поджаривают на гигантской сковороде. Врачи утверждают, что воздух, пропитанный этим запахом, имеет целебные свойства. Я сообщаю об этом Абдельааизу, и тот немедленно раскрывает окно машины, чтобы «принять воздушную ванну». Опыт не удается, поскольку ворвавшийся внутрь горячий воздушный поток быстро отбивает охоту продолжать «лечебную процедуру».

Мы то и дело сверяем путь по карте: все верно, в этих местах пролегает кромка Большого Восточного эрга. Слово «эрг» означает ту часть пустыни, которая покрыта песками. К западу, на границе с Марокко, раскинулся Большой Западный эрг — другое крыло Сахары. Южнее также несколько обширных участков, обозначенных тем же словом — «эрг». Эти эрги напоминают море в штиль, хотя встречаются и «штормовые валы». И «валы», и мелкая «зыбь» перемещаются медленно, незаметно для глаза. Такими песчаными морями покрыта лишь пятая часть Сахары. Остальное — каменистые плато, остатки гор, которые вырастают на юге пустыни.

По Большому Восточному эргу издавна проходили торговые пути между городами Средиземноморского побережья и африканскими королевствами. В обмен на золото, слоновую кость и суданских рабов европейские и арабские купцы ввозили промышленные товары. Причем, как бы ни были искусны сахарские проводники, какими бы выносливыми ни были верблюды, ни одному из караванов не под силу пересечь Сахару из одного конца в другой. Поэтому торговые маршруты разбивались на этапы. Дойдя до условного пункта, погонщики, как в эстафете, перегружали товары на свежих верблюдов, и новые проводники вели караваны по одним им ведомым тропам среди голых скал, каменных плоскогорий. Торговцы, если прибегнуть к современному термину, фрахтовали «корабли пустыни» в сахарских оазисах. Так, например, разбогатели оазисы Гадамес, расположенный на стыке трех стран — Алжира, Туниса и Ливии, и Тиндуф, на крайнем юго-западе Алжира, которые находились на полпути между торговыми партнерами севера и юга Сахары.

Пустыня — замкнутый мир. Нередко здесь дороги, проложенные кочевниками, выводят к тому месту, откуда путник начал движение. Кружат по сахарскому безбрежью тропинки и караванные пути. Скольких путешественников увлек и погубил этот круговорот? Впрочем, нам не грозит опасность затеряться в пустыне: современное шоссе надежнее любого компаса.

Итак, наш путь лежит в Туггурт.

Солнце палит немилосердно. Через каждые два-три часа останавливаемся, чтобы встряхнуться.

Оазис Бискра по праву считается «столицей фиников»: число пальмовых деревьев превышает в нем двести тысяч, и плодами их полон местный базар.

На нас рубашки с длинными рукавами, широкополые шляпы сахарского образца, легкие фланелевые брюки и плетеные тапочки. Экипировка была подсказана всезнающим Бенаишем. И еще один его дорожный совет: нельзя выключать мотор на остановках. Иначе потом намучаешься, пока снова заведешь. Сахарская жара требует внимания и дисциплины и сурово наказывает за легкомыслие.

Желтые волны эрга остались позади, теперь вокруг расстилается каменистая, покрытая серо-коричневой щербатой плиткой местность. Кое-где встречаются проплешинки слежавшегося песка. Указателей на дороге мало. Только километровые столбики, которые в сахарской глубинке ставятся не как обычно, через каждый километр, а через десять.

К полудню поднимается ветер, который с каждой минутой усиливается. Он гонит через дорогу песчаную поземку. Машина вздрагивает от резких порывов. Я снижаю скорость, чтобы, переждать особенно злые удары ветра. Мельчайшие песчинки, несмотря на то, что окна плотно закрыты, проникают внутрь и, как злая таежная мошкара, жалят лицо и шею. Вскоре от поднятого песка вокруг наступил полумрак. Я вынужден был притормозить у обочины. На небе ни облачка. Из светло-синего оно превратилось в пепельное. Вместо солнца на мутном небосклоне едва светилось грязноватое пятно. Внутри машины становилось невыносимо душно, но приоткрыть окна все равно было нельзя. Так и сидели мы в заточении, отгородившись от рассвирепевшей Сахары тонкими стеклами. Внезапно за окном послышался тихий нарастающий гул, похожий на работу двигателя. Звук креп, становился все пронзительнее, пока вдруг не загудел глухим басом.

— Это дазиф. Вы о нем, наверно, слышали, — пояснил Абдельазиз в ответ на мой безмолвный вопрос.

Алжирские друзья действительно рассказывали мне о явлении, характерном для сахарских дюн. Арабы называли его «дазиф», а жители пустыни до сих пор считают, что так объявляют о своем появлении джинны Сахары. Кочевники поделили джиннов, как водится, на добрых и злых и определили даже точные места их обитания. А в X веке некто эль-Хамдани составил своего рода справочник, где обозначил пункты на карте Сахары, которые согласно его данным любили регулярно посещать джинны.

Во время поездки мы слышали их голоса и в других уголках Сахары. Однажды, находясь значительно южнее места, где ураган остановил нашу машину, я стал улавливать звук, похожий на рев реактивного самолета. Взглянув на небо, я убедился, что там нет самолета и в помине. Вскоре звук оборвался. После этого мне стало ясно, что это подал голос джинн.

В природе «песни песков» нет никакой тайны. Звуки возникают, когда верхние слои песка на дюнах начинают двигаться. Причиной этого может быть легкий ветер или даже путник, ступивший на гребень бархана. Этого достаточно, чтобы привести в движение массу песка.

Часа через два ураган стал стихать, хотя небо до конца дня оставалось затянутым мутноватой дымкой. Дорога была покрыта сплошным слоем песка, на котором машина оставляла такой же четкий след, как по первому снегу. И на память пришла история, касавшаяся советских специалистов, работающих в северных районах Сахары.

Советская буровая установка в Алжирской Сахаре.

Дело в том, что в этих местах случаются другие бури, снежные. Именно в такую пургу попали однажды зоотехник Хасан Алимжанов, приехавший в Алжир из Узбекистана, и московский студент Юрий Генгач. Об этой истории я узнал от знакомого сотрудника нашего торгпредства, который тогда был в тех краях.

В поселке Айн-Скруна уже несколько лет действует опытная животноводческая станция. Наши агрономы и зоотехники были на ней частыми гостями, поскольку там велись эксперименты по развитию животноводства с использованием источников горячей воды, давно обнаруженных в этих краях.

В конце недели — дело происходило в декабре — ребята должны были вернуться на базу в центр вилайи. Перед тем как покинуть станцию, Хасан взглянул в окно и поразился — над землей неслась снежная пороша. В углу двора,

сбившись в кучу от сильного ветра, жалобно блеяли овцы. К середине дня поселок нельзя было узнать. За несколько часов улицы Айн-Скруны занесло метровым слоем снега. Ураган оборвал электрические провода, станция погрузилась во мрак.

«Газик», на котором Хасан и Юрий отправились в путь, безнадежно засел в заснеженной балке километрах в тридцати от поселка. Ребята старались вспомнить, как поступают сибиряки, если пурга застигает их в тайге. Пока был бензин, грелись от работающего двигателя. Надеялись, что буря скоро стихнет. Кончился бензин — вспомнили о двух литрах мазута в канистре. Отбили горлышко у бутылки, вылили туда мазут, вставили самодельный фитиль и при зыбком свете чадящего светильника предались невеселым думам.

Сидя, что непогода не собирается униматься, друзья попытались добраться до жилья пешком. Куда там! Едва они покинули «газик», как шквальный ветер повалил их наземь. Ползком снова забрались под брезентовую крышу машины.

Так прошла ночь. Под утро ребята решили во что бы то ни стало вернуться на станцию. Девять часов, крепко сцепившись за руки, брели Хасан и Юрий в Айн-Скруну. Чтобы не обморозить ступни ног, обмотали их кожей от портфеля. Все обошлось благополучно, и ребята поступили правильно, ибо буря продолжалась целую неделю...

Мы спешим в Туггурт, стараясь не соскочить с занесенного песком асфальта. По такому шоссе ехать вдвойне опасно, поскольку даже при легком торможении машину может занести в кювет. Но все же дорога куда лучше караванной тропы, которую только опытный проводник может разглядеть после песчаного урагана. Вероятно, надо вырасти в пустыне, знать малейшие ориентиры, много раз пройти сахарскими тропами, чтобы безошибочно неделями пробираться в море песков и камней и вывести наконец караван точно к колодцу или лагерю кочевников. Но не все переходы завершаются успешно. О трагедиях в пустыне говорят древние погребения и могилы, которые появились здесь совсем недавно. Встречаются на этих плоскогорьях и останки верблюдов — даже непревзойденная выносливость не выручает иной раз этих животных.

В Туггурт прибываем уже под покровом ночи. Оазис приветствует нас бледными, мигающими огнями. Шоссе выводит прямо в центр, к гостинице «Хоггар», фасад которой выполнен в традиционной манере, характерной для этой далекой горной страны в центре пустыни. Угловатое, с резкими контурами здание гостиницы напоминает театральные декорации. Ощущение такое, будто мы на «машине времени» вернулись в средневековье.

В холле «Хоггара» безлюдно. Рядом прокуренный полутемный бар. Двое парней, одетых по-сахарски — выгоревшие рубахи, легкие полотняные брюки, давно не знавшие утюга, — о чем-то оживленно беседуют за столиком в углу.

Говорят-то они по-русски!

— Здравствуйте! — Встреча с соотечественниками в оазисе, затерянном в бескрайних песках Сахары, — хороший подарок после долгой дороги.

— Какими судьбами в Туггурте?

— Ищем воду, — отвечает Али Мусаев, больше двух лет проработавший переводчиком в группе советских гидрогеологов. Его спутник Евгений Дмитриев — выпускник Московского инженерно-строительного института по специальности инженера по водоснабжению. Семья Евгения живет в Батне, где расквартирована группа, а сам он вместе с товарищами ездит по всему обширному району к буровым вышкам или проверяет действующие колодцы.

— Мы приехали сюда не напрасно, — продолжает Али. — За время пребывания здесь группы Серафима Михайловича Голубева заработали сорок четыре новых колодца, причем многие из них достают воду более чем с километровой глубины. Жарко, правда, да и тяжеловато порой — ведь все время на колесах. Но самое главное — и мы это чувствуем — люди нуждаются в нашей помощи.

Б. Фетисов

Окончание следует

Ключевые слова: Сахара
Просмотров: 8568