Завтра — на полонины

01 ноября 1977 года, 00:00

фото В. Школьного.

С раннего утра улицы Рахова расцвели нарядами. По умытой дождем брусчатке по двое, по трое прохаживались гуцульские женщины в ярких блузках, шуршали накрахмаленными юбками. Косые лучи солнца выхватывали то алый шелк, то латунные колечки на груди, то узорчатые стеклянные бусы...

Вдоль тротуаров, уже забитых народом, полыхали флаги, из репродукторов струилась музыка. И в тон ей, гремя на порогах, скакала и пенилась Тиса. Далекие горы приоткрыли свои вершины, по-кошачьи выгнув хребты. Отсюда горы казались зыбкими кулисами, будто сотканными из серебристо-голубых нитей.

фото В. Школьного.

Жители города заполнили все балконы, заслонили окна, кто-то залез на деревья, кто-то на крыши автобусов. Милиционеры, спеша на дежурство, одергивали по дороге мундиры, украдкой поглядывая в карманные зеркальца. Туристы в нетерпении вертели головами, ожидая торжественное шествие. Толпа гудела, ряды качались под напором. Все ждали праздника, все соскучились по празднику, но сигнал к его началу почему-то запаздывал...

Но вот солнце выкатилось из-за горы, смолкло радио, все повернулись в сторону площади...

Туру-рай-ра! Туру-рай-ра! — коснулся слуха давно ожидаемый клич трембиты. В лад к нему тут же подстроились многочисленные сопилки и флуеры, запилили на разные голоса скрипки, альты... Толпа заулыбалась: если раньше каждый чувствовал себя скучающим зрителем, то теперь все включились в праздник. На главную улицу города разноцветным потоком выплеснулось праздничное шествие. Автомашины, тракторы, двуколки, украшенные лентами, рушниками, холстинами. Шеренги пестро разодетых людей. У каждого села — свой наряд. У каждого района — своя отличка: то говором, то норовом, то ремеслом, то звучной песней из незапамятных времен.

Вот проехала кошара на длинной платформе. Жирные, напуганные многолюдьем овцы жмутся к, бортам, скучает огромная собака-чабан, истекая слюной. А толстый дядечка-овчар в шляпе с тетеревиным пером как ни в чем не бывало варит брынзу в таганке, бросая в толпу лукавые ухмылки. «Давай подсажу!» — кричит он гарной дивчине, стоящей на обочине, и, не дожидаясь ответа, запевает песню: «Як гуцула не любити, а в гуцула вивци...»

Операторы телевидения и кинохроники не успевают нацелить свои камеры, как возникает новая картина: ткацкая фабричка в полном составе... Крутятся веретена, движется основа деревянного станка — кроены, и взору предстает домотканое полотно с традиционным гуцульским орнаментом. Вслед за фабричкой появляются сыродельня, медоварня, цех вышивки... Вот провезли корову-рекордистку по кличке Фирма... домик старой гуцульской архитектуры... образцы современной мебели... И на каждой машине — потемневший от натуги трембитарь: хриплые гортанные звуки, которые разбрасывает его труба, ударяются о стены домов и, как прибой, возвращаются обратно. Туру-рай-ра! Туру-рай-ра!

Процессия все увеличивается, растягивается, выплескивается вдоль улицы карнавалом немыслимых цветов и оттенков, и кто-то из толпы восторженно шепчет: «Восемнадцать... двадцать один... двадцать восемь». Двадцать восемь лучших деревень и предприятий Закарпатья участвуют в сегодняшнем параде, и это не считая тех, которые дожидаются своей очереди на площади...

фото В. Школьного.

Праздник в полном накале, все громче музыка и смелее улыбки. Вот кто-то, не выдержав, пускается в пляс. К нему тут же присоединяются гуцулы в красных, отороченных мехом накидках и белых штанах — холошнях. Отчаянные дроби сыплются из-под каблуков, алыми парусами надуваются рубахи, гармони змеями летают над толпой, сверкая перламутром... Гул катится по рядам, переходя в восторженный свист. Телекамеры, завороженные сумасшедшим темпом, не отрываясь, следят за чехардой ног, мелькающих на асфальте; покрикивают болельщики: «Быстрей! Быстрей!» Публика окружает танцоров и тоже пускается в пляс. Сегодня праздник, сегодня все можно...

Вот так когда-то провожали на пастбища закарпатских пастухов, и эта традиция сохранилась поныне. Сопровождаемые голосами трембит и рожков, уходили овчары в дальнюю дорогу, и вслед им летели веселые песни-коломыйки, заливалась сопилка в обнимку с гармоникой. С ранней весны до осенних заморозков жили они в шалашах, перегоняя скот с одной полонины на другую. Их окружали ровные ковры трав с альпийскими цветами, их обступали лесистые хребты с зубцами вершин, дышало вечностью небо. Горы, полонины и небо подхлестывали воображение гуцула, будили в нем фантазию — так рождались легенды и сказки, в которых росли камни и говорили скалы. Небо в них уподоблялось огромному стаду, в котором месяц-пастух стерег неисчислимую отару звезд-овец... Так рождалось, наверное, и пристрастие к поэтической красочности, карнавальной пестроте — своего рода попытка выделиться, самоутвердиться среди природы, доказать свою единственность, самобытность. Отсюда, наверное, и все эти коломыйки, спиванки, вязанки, все эти бьющие наотмашь красками кептари, сердаки, байбараки, петушиные и тетеревиные перья на шляпах. Удивительно нарядный народ! Недаром о своем костюме гуцулы говорят, что он подчеркивает у мужчин бравость и мужественность, а у женщин — стройность и красоту...

Процессия между тем прошла главную улицу города и остановилась у подножия горы — на полонине.

Сейчас самое главное — разжечь костер праздника. По старому гуцульскому поверью, огонь — это душа полонии; за ним нужно следить все лето и оберегать от всяческих зол. Сохранить огонь — значит сохранить овец.

Знатный пожилой пастух, которому передали горящую головню, поднес ее к сухому хворосту, и синий дым, цепляясь за вершины деревьев, поплыл по голубеющим склонам. Костер вспыхнул, загудел — и длинные, позолоченные солнцем трембиты сыграли сбор. Начался большой концерт, к которому заранее готовились более тридцати самодеятельных и фольклорных ансамблей Закарпатья.

Часть публики спешит к эстраде, другая в тени деревьев наблюдает за овцами, столпившимися в загородке. Показательная дойка тоже входит в программу праздника.

фото В. Школьного.

— Гысь, гысь! — кричит на отару знакомый овчар с тетеревиным пером на шляпе. — Не все сразу, чертяки. Соблюдайте очередь!

Дрожат кудрявые овечьи хвосты, овцы нетерпеливо сучат ногами, теснятся к проходу, чтобы их побыстрее выдоили. Дядечка хватает самую жирную из них, оттягивает теплые соски, и в ведро хлещет густая белая влага.

— Овечье молоко выпил — кушать не надо, — объясняет он публике. — Крепкий продукт! Здоровье дает и дух поднимает... Пейте, люди! — и он протягивает полную кружку.

Тут же, неподалеку, работает маленькая сыродельня. Седоусый старец в потертом кожушке, щурясь от дыма, склонился над чаном, в котором булькает сыворотка. Вот он достает из чана что-то белое и нежное, долго, с наслаждением мнет. Зубы старика блестят в улыбке — видно, славная получилась брынза: подходите, пробуйте! Сегодня праздник, сегодня все можно...

Не смолкая гремят оркестры, гулкое эхо гуляет по лесу, перелетая с горы на гору. Солнце зажигает в травах зеленый огонь. Мелькают вышивки, аппликации из сафьяна, цветные набойки, ластовицы на плечах, серебряное и золотое шитье на байбараках и сердаках — все искрится, переливается красками.

— Это что — барабан? — Молоденького музыканта обступает толпа туристов из Киева.

— Який барабан? — обижается парнишка. — Це ж бербеныця.

Бербеныця, поясняет он, — это бочонок для хранения сыра и одновременно музыкальный инструмент, по звучанию напоминающий контрабас. А чтобы озвучить этот инструмент, нужен конский волос, и... вода. Водой смачивают пальцы, чтобы скользили по поверхности волос, а последние накрепко прикручивают ко дну бочонка... Парнишка дергает за струны, и раздается ровное басовое гудение.

— Я ще и на басетле граю, — улыбается он. — Басетль знаете?

фото В. Школьного.

Но толпа разъединяет их, и вопрос повисает в воздухе... На эстраде — ансамбль «Водичанские скаканы»; название ансамблю дал древний танец, который по деталям собрали и восстановили местные фольклористы в селе Водица Раховского района. Танец зажигательный, с гиканьем, со стремительными вращениями, поворотами, с щелчками башмаков друг о друга; танец, соединивший в себе элементы украинской, словацкой и румынской плясок, танец, которому уже не грозит унизительное забвение.

Одного из участников художественной самодеятельности, дюжего краснолицего деда, который только что отплясывал на сцене, окружают любопытные зрители. «Это как называется?» — спрашивают, показывая на его бордовую накидку. «Байбарак».— «А это что?» — «А то — черес». — «А для чего?» — «Шоб фигуру держал. Корсет, словом». — «у вас ревматизм?» — «Який ревматызьм? — снисходительно смеется старик. — То ж для гор — ходить легко, удобно». — «А крючки для чего?» — «А топорик вешать, трубку с табаком держать. Шило еще». — «Ну а помпоны зачем? Колечки, витые шнуры, ремешки, шляпа с пером?» Улыбка становится шире: «Щоб файно було, ну, для красоты, словом... Я ж ще не старый...»

Снова звучат трембиты, соревнуются оркестры, стараясь перекричать друг друга. Бойкие парубки на поляне выбивают частые «дробитки», девушки, взявшись за руки, водят хороводы... Толпы людей, полыхая красками, распадаются на пляшущие пары. Бряцают бубенцы, парусами вздуваются женские платки, желтые, бордовые, зеленые юбки полощутся вокруг ног... Синие змейки костров лижут подножие горы: кто жарит шашлык, кто разливает вино...

Сегодня праздник — проводы пастухов на полонины. Сегодня все можно!

А завтра... Завтра на рассвете шумный овечий поток, заслоняя зелень, устремится в горы. А вслед за ним уйдут в горы те, кто участвует в сегодняшнем празднике...

г. Рахов, май

О. Ларин, фото В. Школьного. Наши специальные корреспонденты

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6633