Входим в облако

01 октября 1977 года, 00:00

Фото автора

По аэродромному раздолью метался, хлестал наотмашь по лицу промозглый ветер. Тоскливо шуршал дождь по фюзеляжу Ил-14, и мне казалось, что озябший, понуро съежившийся самолет вот-вот встряхнется, как промокшая собака, и загремят в его дюралевом нутре наши приборы и датчики...

В выстуженной, лишенной пассажирского уюта, загроможденной багажом и снаряжением летающей лаборатории возились хмурые техники; в резких движениях, отрывистых словах сквозила торопливость — какие тут разговоры, когда окоченевшие пальцы не гнутся, последний провод не ложится в жгут, последний винт не попадает в гайку, а вылет через полчаса. Уже сидит в кабине экипаж, а под крылом, спасаясь от дождя, нетерпеливо топчется «наука».

«Наука» мужественно дрогла под крылом и, как умела, коротала время. Что-то весело рассказывал Сергей Скачков, и в явной досаде отворачивался от него насупившийся Виктор Афанасьев. Свела их судьба в одной упряжке — не знаю, скучно ли им врозь, но вместе тесно. Это точно. Чуть в стороне курили два наших молодых техника, два Саши, — этим ребятам вместе тесно не бывает... Засунув руки глубоко в карманы, уткнувшись носом в воротник плаща, зажав в зубах сырую сигарету, невозмутимым монументом стоял начальник экспедиции Серегин.

— Ну что ежишься? — насмешливо спросил он у меня. — Замерз? Терпи, в Молдавии погреемся, там тридцать градусов и никаких дождей.

...«И никаких дождей!»

Фото автора

Предсказание не сбывалось. Дождь неотвязно провожал нас от Москвы все пять часов нелегкого полета и встретил перед Кишиневом вспышками молний в надвигающейся тьме.

На земле нас ждал Зонтов, заместитель начальника экспедиции.

Серегин мрачно оглядел мокрый аэродром, поднял воротник плаща.

— Так... Здесь все ясно. Что в Сороках?

— В Сороках сухо и тепло, — ответил Зонтов, улыбаясь несколько смущенно, будто это он был виноват в том, что и в Молдавии испортилась погода. — Здесь тоже, в общем, сушь стояла, за две недели первый дождь. Это уж вы с собой приволокли.

Утром следующего дня мы заходили на посадку над Сороками — древним городком на севере Молдавии. К иллюминаторам липли облака. Мы приземлились, вылезли из самолета и по колено утонули в густой, мокрой от дождя траве...

— Как быть с погодой-то? — заволновался кинооператор Борис Крамаренко. — Что снимешь под таким дождем?

Серегин сморщился, как от зубной боли:

— Ждать.

По утрам, до завтрака, мы с Борисом пополняем свои знания по части краеведения, почитывая путеводитель по Сорокам.

Маленький городок на берегу Днестра красочен и приветлив. Окружающие его возвышенности величают, конечно, «Молдавской Швейцарией». Он не сыграл в истории заметной роли, хотя и видел колонистов-эллинов, татар Батыя и турецких янычар, казачью вольницу Хмельницкого, солдат Петра и самого Петра, ночевавшего как-то в палатке на холме у Сорокской крепости.

Надо сказать, что наша работа пока что не привлекает внимания краеведов. Но думаю, когда-нибудь в путеводителе напишут и такое: «В семидесятых годах двадцатого столетия на базе Сорокского отряда Молдавской противоградовой экспедиции проводились эксперименты по активному воздействию на грозовые и градоопасные облака...» К тому времени в метеорологии все станет на свои места, и никому не нужно будет объяснять, что целью опытов было научиться управлять погодой. Так что Сороки, может быть, еще блеснут в истории цивилизации...

— Съемочной группе срочно явиться на командный пункт! «Четырнадцатый» на связи, — прерывает наши размышления голос из хриплого динамика.

Через минуту мы на плоской крыше лабораторно-производственного корпуса, у «аквариумной» стены командного пункта. Глянуть мельком на экспонометр, сдернуть с «Зенита» кожаный футляр, тронуть рычаг взведенного затвора — еще минута. Крамаренко уже установил штатив, приник к нацеленному в небо киноаппарату. Группа к съемке готова.

Исподволь нарастает слабый гул. С юга к Сорокам приближается «четырнадцатый» — еле заметный серый крестик в блеклой бездонной синеве. Из наушников радиста, который держит связь с самолетом, звучит буднично-деловитый голос Серегина:

— Значит, так... Сейчас пройдем над вами... Сообщите, как видите нас... Удобно ли снимать, откуда лучше заходить... Если все нормально, произведем первый сброс...

Рев усиливается, самолет, разрастаясь в объеме, мчится, кажется, прямо на нас.

— Десять секунд! — кричит радист. — Пять... Три... Одна... Сброс!

Под сверкающим фюзеляжем самолета резко вспыхивает облачко реагента-аэрозоля. Оно похоже на разрыв зенитного снаряда — разрыв, стремительно растянутый вслед самолету. И это плохо, значит, не сразу развернулась упаковка... Впрочем, сейчас об этом думать некогда, нужно отснять как можно больше кадров. Потом мы спокойно разберемся в деталях опыта, проявим пленки, отпечатаем сотни фотографий, сведем полученные данные в таблицы, вычертим графики...

Все это мы уже проделывали не единожды — в лаборатории и на натуре. Сыпали реагент в закрытой комнате, сбрасывали с шаров-пилотов, с неторопливых поршневых и с реактивных самолетов. И кое-что выяснили. Установили, например, что скорость падающего аэрозоля может в ничтожный промежуток времени достичь шести-семи метров в секунду, и скорость эта не зависит ни от количества и веса реагента, ни от химической его природы, ни от физических характеристик. Определили, что параметры аэрозоля никак не связаны и с формой облачка — он летит компактной массой, «единым телом», одну лишь первую секунду после сброса, затем вытягивается по вертикали и рассыпается на тающие струи. Выяснили наконец — и это главный результат экспериментов, — что оседающее облачко создает нисходящий поток воздуха, который устремляется к земле с той же скоростью, что и реагент. Этот поток «живет» в режиме падающего реагента очень недолго, краткое мгновенье...

Узнали, короче говоря, немало. Но много меньше, чем хотелось бы. И потому снова сбрасываем реагент. Сбрасываем пока что в относительно чистом спокойном небе. Утро над Сороками — самая тихая пора, и ситуация натурного эксперимента близка к лабораторной.

— Внимание! — снова предупреждает радист с КП. — Десять секунд! Пять... Три... Одна...

Второй заход — второе облачко пылит, плывет и размывается в голубизне. Третий заход. Четвертый. Пятый. Восьмой. Двенадцатый...

— Все! — объявляет голосом радиста умчавшийся за горизонт Серегин. — На фоторегистрацию работать кончили. Переходим на локатор. Давайте Зимина на связь.

Все мы свободны, можем отправляться завтракать, хотя по времени уже обед. У рации теперь Борис Зимин, представляющий в Сороках отдел активных воздействий ЦАО — Центральной аэрологической обсерватории, и самолет подчиняется сейчас его указаниям. Впрочем, особых изменений в ходе эксперимента не произойдет: увеличится расстояние до «четырнадцатого» — так удобнее работать локаторщикам, да к реагенту подмешают микроотражатели, которые четким облачком засветятся на экране индикатора кругового обзора, и по тому, как это облачко поведет себя, можно будет судить о поведении аэрозоля.

С Зиминым мы слегка конкурируем. Не всерьез, разумеется, — цель-то одна, хоть методы и разные. И все-таки самолет у нас один, а результаты спросят с каждого. Поэтому Зимин не очень огорчается, когда однажды мы получаем от Серегина радиограмму: «К вам ушел вертолет. Съемочной группе перебазироваться в Корнешты».

Года два-три назад в Корнештах было весело и шумно. Каждое лето приезжали москвичи из ЦАО, ленинградцы из ГГО (Главной геофизической обсерватории), новосибирцы из Сибирского отделения Академии наук, наведывались гости из-за рубежа, в лабораториях толкались бойкие студенты-практиканты из Одесского гидрометеорологического. По вечерам на каменном крыльце главного корпуса звенели струны, а в вестибюле до полуночи не затихали азартные сражения в пинг-понг. Корнешты были «стольным градом» — здесь находилась центральная база Молдавской противоградовой экспедиции.

Ныне в Корнештах работает противоградовый отряд (в числе семи на территории республики). Старый поселок уступил свой титул молодому городку — новую базу выстроили под Котовском, на поляне в дубовом лесу. Зарубежные гости, ленинградцы и москвичи потянулись в Котовск, а в Корнештах повеяло сельской идиллией.

...В одной из комнат лабораторно-производственного корпуса за столом у окна, отрешившись от царящей вокруг суеты, что-то сосредоточенно писал Женя Потапов. В прошлом Женя, а ныне Евгений Иванович; в прошлом начальник Корнештского противоградового отряда, а ныне заведующий аэрозольно-химической лабораторией Молдавской экспериментальной базы ЦАО. Мы не виделись четыре года, и нам было о чем поговорить, но Женя сказал:

— Только вернулся, три месяца работал в Венгрии. К вечеру должен сдать отчет.

Черновик, испещренный поправками, лежал на столе.

«...За время командировки обсуждены с венгерскими специалистами результаты противоградовой защиты в СССР, проведено сравнение статистических данных о грозоградовых процессах в Венгрии и Молдавии. Разработаны практические рекомендации по планированию, учету и документированию противоградовых работ. Проведены проверка готовности к оперативной работе и имитационные воздействия с участием всех подразделений Венгерской службы борьбы с градом.

...В настоящее время в Венгрии полностью завершена подготовка к противоградовой защите на производственном уровне».

Четко, сухо и по существу отчитывается Потапоц, Позже, в Москве, я ознакомился с письмом, которое пришло в Главное управление гидрометслужбы СССР, подписанное президентом Метеорологической службы Венгрии.

«Разрешите выразить искреннюю благодарность за большую и самоотверженную работу, проведенную Вашими специалистами Е. Потаповым и В. Мурлиным в связи с организацией Венгерской службы борьбы с градом... Выдающаяся работа Е. Потапова и В. Мурлина отмечена почетным дипломом... С глубоким уважением проф. Р. Целнаи, член-корр. АН ВНР».

— И все-таки, Женя, почему ты перековал свой ракетный меч на колбы и пробирки?

— Пришла пора заняться явлениями, которые сопутствуют градозащите. Выяснить, отражается ли это на воде, почвах и так далее. Впрочем, это долгий разговор... — Он глянул на неоконченный отчет. — Заходи-ка лучше вечером. Чайку попьем, поговорим спокойно.

Но чайку попить не удалось.

Прилетели долгожданные Ил-18, оснащенный приборами, как хорошая наземная лаборатория, и скоростной Ил-28, предназначенный для воздействия на облака. Мы перебазировались в Кишинев.

Кишиневское утро начинается для нас с запуска двигателей. Все, что до запуска, — это не утро, а всего лишь надоевший, но неизбежный ритуал: жаркий автобус от гостиницы до аэропорта, спешный завтрак в попутном кафе, жирные бархатные гусеницы, осыпающиеся с дерева на колченогий столик около диспетчерской. По-настоящему нас «будит» голос из динамиков внутренней связи, голос ведущего авиаинженера, нашего «бортпроводника» Валерия Владимирова:

— Внимание! Всем находиться на своих местах, пристегнуть привязные ремни, приготовиться к взлету!

Мы летаем второй месяц, ходим в небо, как в учреждение. Каждый вылет — шесть-восемь часов рева двигателей, нудной вибрации, изматывающей болтанки...

В первом и во втором салонах «восемнадцатого» уже вовсю кипит работа, щелкают тумблеры, мигают лампочки, мечутся перья самописцев. Здесь все записывается: .скорость, высота, влажность, давление, координаты, перегрузки... Народу полный самолет — сотрудники из нескольких отделов ЦАО, и каждый со своим прибором, со своей исследовательской программой.

В нашем распоряжении третий салон. С левого борта фотосъемка, с правого кино. Здесь же работает бортаэролог Григорий Яников. А рядом с ним кресло Серегина, руководителя полета. Он забегает иногда передохнуть, перекурить, хлебнуть чайку из термоса.

Аппаратура наша в полной боевой готовности. Все под рукой — сменная оптика, кассеты, экспонометр. Захрипел, откашлялся, вздохнул динамик. Серегин, находящийся сейчас в кабине у пилотов, начинает:

— Ну, значит, так... Находимся в рабочей зоне. Азимут сто девяносто, удаление шестьдесят, высота семь тысяч. Впереди, ниже нас, облако с двумя вершинами, поработаем около него. Разворачиваемся на курс...

Трудно понять, какое облако выбрано, я лично вижу их почти десяток. Живые, развивающиеся, растущие, похожие на кочаны цветной капусты, и мертвые, умирающие, разрушающиеся, с кристаллизованной вершиной вроде раздерганной по ветру ваты.

— Да вот оно... вот, — показывает Яников. — Вроде верблюда, видишь?

— Облако, выбранное для воздействия, с левого борта, — продолжает Серегин. — Правая вершина у него уже кристаллизуется, слева идет развитие. После разворота пойдем над развивающейся частью... Проведем локационные наблюдения... Бортаэрологов прошу рисовать облако в плане, обе части. Мы над краем облака, внимание на бортовом локаторе... Над вершиной!

Самолет ощутимо подбрасывает.

— Облако прямо по курсу, — говорит Серегин. — Локационную картиночку, пожалуйста. И перегрузочки!

Странные ласковые нотки слышатся в голосе Серегина, руководителя полета. А между прочим, это «облачко» — чудовище в восемь километров, может запросто «проглотить» самолет.

— Та-ак... Уже образовалось целое поле облаков, они слились тыловыми частями и выбросили общую наковальню. Попробуем-ка завести сюда «двадцать восьмой» и обработать всю гряду. «Двадцать восьмой» уже взлетел, готовьтесь к встрече. Гряда сейчас просматривается слева, прошу снимать и рисовать.

В иллюминаторе полнеба закрывает мохнатый выброс наковальни. Яников быстро зарисовывает облако и тут же скрупулезно фиксирует мою работу: «Фотокамера «Зенит», пленка № 1, кадры с 8-го по 12-й, 14 часов 29 минут» — это понадобится потом, при расшифровке.

— Внимание! «Двадцать восьмой» впереди нас... Сброс! Проходим над грядой... Нет, к сожалению, уверенности, что это место сброса... Еще разок пройдемся...

Ситуация в иллюминаторе меняется ежесекундно, одно и то же кучевое облако с двух разных точек не узнать.

Снова слышится голос Серегина:

— Километрах в десяти по курсу — мощное, бурно развивающееся облако. У него несколько вершин, будем работать на центральную. «Двадцать восьмой» заходит для воздействия... Сброс! Еще сброс! Продолжаем наблюдение... Обратите внимание: лохматящаяся наклонная часть облака — место сброса, виден четкий просвет... Входим в наше облако... Все спокойно, развитие прекратилось... Вышли из облака, идем к соседнему, оно развивалось одновременно с нашим. Развитие в контрольном облаке бурно продолжается, обозначаются новые вершины... Еще раз развернемся на сто восемьдесят, глянем на дело наших рук... Ну вот, смотрите, наше облако рассеивается. Вершина выровнялась, стала плоской, приобрела волокнистую структуру. Нижняя часть вся развалилась, ясно просматривается земля. И все соседние вершинки прекратили рост, тоже лохматятся. Прошу отснять еще раз. Кончили съемку... Идем домой.

...В один из августовских дней мы засиделись в диспетчерской до знойного полудня. Вылет откладывали по неизвестным причинам. Спросить, в чем дело, было не у кого. Серегин с первым пилотом «восемнадцатого» пропадал у авиационного начальства. Потом примчался, крикнул на бегу:

— Всем в самолет!

Как-то тревожно было на аэродроме. Небо на западе заволокло чернотой, грозно вздымавшейся к зениту. Влажно и тяжко навалилась духота... Гулко заполнил пространство голос:

— Внимание! Всем службам. В районе аэропорта мощная грозовая деятельность. Усиление ветра до четырнадцати-шестнадцати метров в секунду. Аэропорт для выпуска и приема самолетов закрыт. Повторяю. Всем службам! Штормовое предупреждение!

— Кажется, отлетались на сегодня, — сказал Серегин, устраиваясь в самолетном кресле. — Отдыхайте...

— Юрий Алексеевич, а как родилась идея воздействия на облака? — спросил кто-то, воспользовавшись неожиданной передышкой.

— В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году во Внукове, — начал Серегин, — мы попытались красить облака...

В салоне кто-то засмеялся, кто-то недоуменно хмыкнул. Заулыбался и Серегин.

— Уточняю. Красить не в полном смысле слова, а как-то метить выбранное облако, чтобы не потерять его среди других...

Они вели тогда эксперимент по вызыванию осадков из облаков кучево-дождевой формации. Руководил работами Иван Иванович Гайворонский, а «на воздействие» летал Серегин с группой инженеров. Им предстояло найти надежный способ наблюдения за предназначенным для обработки облаком. Задача, прямо скажем, не из легких. Облако — сложная система, оно живет никем не понятой, таинственной и многогранной жизнью: где-то растет, где-то разваливается, непредсказуемо меняет форму, делится пополам или сливается с другими облаками, плывет в клубящемся гигантском хороводе, неразличимое среди себе подобных... Так иногда и хочется мазнуть по нему краской, брызнуть чернилами, пометить, как деревенские хозяйки метят кур, чтобы не спутать их с соседскими.

В какой-то день им показалось, что это в принципе возможно. Облако, рассуждал Серегин, в процессе роста должно уплотнять тонкий слой воздуха, подпираемый развивающейся вершиной. И если в этот уплотненный слой ввести какой-нибудь краситель в виде пыли, то он зависнет над вершиной или начнет стекать по ее склонам. Во всяком случае, на белом фоне появится, пусть ненадолго, яркое, видное издалека пятно и самолет, идущий на «воздействие», уже не спутает нужное облако с соседним.

Первую порцию обычной синьки Серегин высыпал собственноручно над облюбованной для опыта вершиной. Потом они ходили вокруг облака и все искали на нем цветовое пятно. Но на слепящем белоснежном фоне даже намека не было на синеву. Облако между тем стало разваливаться, и очень скоро от него остались тихо дрейфующие по ветру полупрозрачные лохмотья.

Когда Серегин доложил о необычных результатах Гайворонскому, тот с присущим ему скептицизмом сказал:

— Чепуха!

Однако вскоре сам пришел к Серегину, хмурясь и кисло улыбаясь, словно оправдываясь в том, что почему-то продолжает думать о «чепухе».

— Слушайте, Юра... Это, по-моему, курьез какой-то. Может быть, просто совпадение. Надо, наверное, проверить, как вы думаете?

Серегин повторил все заново и получил тот же результат. Это уже не походило на курьез или случайное совпадение...

Фото автора

Теперь все это позади — сотни полетов, сотни опытов, годы радостей и огорчений. Что они только не испытывали: синьку, цемент, печную сажу, толченый мел, речной песок и просто глиняную пыль с дороги — нужен был очень мелкий порошок.

— Сейчас мы можем подвести итоги, сделать кое-какие выводы, — сказал, заканчивая разговор, Серегин. — Главное, пожалуй, то, что введение в вершину развивающегося кучево-дождевого облака порошкообразного реагента приводит к рассеиванию облака. Этот эффект мы наблюдали минимум в девяноста случаях из ста.

— А что происходит в облаке после сброса реагента? — послышалось из угла салона.

Серегин пристально вгляделся в сгустившийся в салоне полумрак:

— Я отвечу, если вы мне скажете, что такое облако. Впрочем, гипотеза-объяснение, конечно, существует. Но пока только гипотеза. Проверкой ее мы сейчас и занимаемся. Возможностей у нас гораздо больше, чем было двадцать лет назад, когда только начинались исследования. Разработаны новые методы радиолокации, новые комплексы приборов... Параллельно будем решать, — продолжал Серегин, — более близкие и более практические задачи. Ликвидация гроз в целях обеспечения безопасности полетов авиации и защита лесов от пожаров. Подавление катастрофических ливней и предотвращение связанных с ними наводнений и селей. И еще многое и многое другое, о чем сейчас пишут лишь фантасты...

Перспективы, как принято говорить, открывались захватывающие. А мы тем временем сидели в темной, затихшей летающей лаборатории и ничего не могли сделать, чтобы приблизить их хоть на десяток опытов. Гроза прижала нас к земле, и, видно, накрепко. Над мокрым полем опустевшего аэродрома грохотал гром. В иллюминаторах отсвечивали вспышки молний. По фюзеляжу самолета лупил, как из брандспойта, дождь.

— Скажите, Юрий Алексеевич, могли бы мы сейчас взлететь и разогнать грозу?

— Всякому овощу... — нахмурился Серегин. — Кто же нас выпустит сейчас? Вот дождь пройдет...

Но дождь прошел нескоро. В этот день мы так и не взлетели.

Л. Филимонов

Просмотров: 4693