На перекрестке цивилизаций

01 октября 1977 года, 00:00

На перекрестке цивилизаций

Отгородившаяся от остальной Испании горной цепью Сьерра-Морена, Андалузия начинается сразу же за перевалом Деспеньяперрос. Еще какую-нибудь сотню лет назад здесь приходилось впрягать в дилижансы свежих лошадей, и сопровождавшие почту чиновники нервно ощупывали пистолеты, вглядываясь в густые заросли кустарника, сквозь которые с трудом продиралась дорога. Сегодня, подымаясь по национальной автостраде № 4, путник хватается не за пистолет, а за фотоаппарат: после унылых степей Кастилии и Ламанчи Андалузия встречает его ошеломляющими панорамами скалистых горных отрогов и буйным цветением трав.

Спустившись в долину Гвадалквивира, шоссе у поселка Байлен разветвляется: к югу уходит дорога на Гранаду, на запад продолжается четвертая автострада, щедро орнаментированная рекламами отелей Кордовы и Севильи. Мы едем в Севилью. Нас трое: политический обозреватель Центрального телевидения Владимир Дунаев, кинооператор Алексей Бабаджан и автор этих строк, ведущий машину и потому лишенный возможности реагировать на восторженные восклицания спутников, обильно насыщенные сугубо профессиональной терминологией: «режим», «панорама», «наезд», «передер», «точка». К сожалению, заключительную часть пятисотсорокакилометрового пути от Мадрида мы проезжаем уже ночью, и это лишает нас возможности оценить в полной мере спокойное величие мечети в Кордове, кипение буйных гвадалквивирских вод и безмятежную тишину поселков, рассыпанных в долине реки.

На протяжении многих веков Андалузия была самым оживленным перекрестком коммуникаций, связывающих Европу с Африкой и Ближним Востоком, а затем и с заокеанскими колониями Испании. Через нее прошли финикийцы и карфагеняне, затем она была покорена Римом и превратилась в Бетику — одну из самых процветающих провинций великой империи, родину философа Сенеки и императоров Траяна и Адриана. До сих пор здесь сохранились многочисленные памятники той эпохи: величественные руины Италики под Севильей, бесчисленные мосты, акведуки и дороги.

В V веке нашей эры сюда хлынули орды вандалов, давшие имя этой области (Вандалузия), но не сумевшие совладать с местной, слишком развитой для них культурой. Затем последовало восьмивековое господство арабов, и слава о преуспевающем халифате Аль-Андалуз разносится по всему миру. Со своим знаменитым университетом, богатейшими библиотеками и бурной научной жизнью Кордова становится самым передовым культурным центром Западной Европы. А последний бастион арабского владычества Гранада до сих пор продолжает поражать величием Альгамбры — дворцового комплекса, воздвигнутого незадолго до того, как под могучим напором реконкисты рухнуло последнее мусульманское королевство на Иберийском полуострове.

А потом началась эпоха Великих географических открытий, и порт Кадис стал окном в Новый Свет. Пожалуй, ни в этой стране ни вообще в Европе не найдется другой области, где бы происходило такое поистине вавилонское столпотворение совершенно различных культур, религий, традиций и нравов, взаимное влияние которых создало нынешний неповторимый облик Андалузии.

Наглядным символом этого может послужить история знаменитого, третьего по величине в Европе после римского Святого Петра и лондонского Святого Павла, кафедрального собора в Севилье. Сначала на останках римского акрополя был воздвигнут полтора тысячелетия назад строгий храм вестготов. В XII веке на его руинах выросла арабская мечеть с изящным девяностовосьмиметровым минаретом Хиральдой. А спустя еще триста лет на этом же месте началось продолжавшееся сто четыре года строительство католического собора, одного из самых знаменитых памятников средневековой готики. Мечеть была, естественно, снесена. Но, демонстрируя удивительную для тех суровых времен терпимость, а может быть, руководствуясь соображениями экономии государственных средств, строители сохранили Хиральду, слегка модернизировав ее и превратив в колокольню.

С тех пор Севильский собор стал главной достопримечательностью Андалузии, местом паломничества католиков и обязательной точкой пересечения всех туристских маршрутов, проходящих через испанский Юг. Он поражает и подавляет холодным величием своих теряющихся во мраке сводов, монументальностью необъятных колонн, пронзительным свечением гигантских витражей. Суровый покой храма нарушают лишь непрерывные потоки туристов, восторгающихся импозантным надгробием Христофора Колумба, резной аркой королевской капеллы, бесценной коллекцией полотен Мурильо и прочими сокровищами, собранными здесь святыми отцами за пять веков. Пройдя через темные залы храма, туристы поднимаются на Хиральду, откуда открывается красочная панорама Севильи, рассеченной бурой лентой Гвадалквивира.

К подножию собора сходятся узкие щели переулков квартала Санта-Крус, прогулка по которому тоже входит в обязательный ассортимент туристских развлечений. Санта-Крус — самый аристократический район города, вылизанный и вычищенный прямо-таки до фантастической степени.

Облицованные кафелем разноцветные домики. Уютные, утопающие в цветах внутренние дворики, вымощенные гранитными плитками, в которых аккуратно прорезаны отверстия для апельсиновых деревьев. Мелодичное журчание фонтанов. Медные таблички на дверях.

Улочки столь узки, что увитые жасмином балкончики противостоящих домов почти соприкасаются друг с другом резными перилами. Идиллическая тишина, покой, аптечная чистота, и если бы не заунывные гаммы, доносящиеся из полуприкрытого окошка, и не будоражащий обостренное обоняние изголодавшегося путешественника аромат жареного цыпленка, струящийся из ресторанчика

«Остерия дель Лаурель», можно было бы предположить, что этот уголок законсервирован как музейная реликвия, как памятник невозвратно ушедшего в прошлое тихого благополучия.

— Наш город, конечно, самый красивый в Испании, — категорически заявил алькальд Севильи Фернандо де Парнас Мерри, принявший нас в аюнтамьенто — так именуется в Испании муниципалитет. Над входом в него красуется неприметная латинская надпись, извещающая посетителя: «Каждому, кто входит сюда, мы дадим все то, что следует. Так требует справедливость, которой мы служим».

Вдохновленные этим ободряющим напутствием, мы попросили алькальда рассказать о том, как заботятся местные власти о сохранении бесценных памятников архитектуры города-музея.

Алькальду можно посочувствовать. Строительная лихорадка, гуляющая по городам Испании и вообще западного мира, не привыкла считаться с «сентиментальными» привязанностями и «заклинаниями» ревнителей старины. И если квадратный метр площади в центре города — будь то Париж, Амстердам или Севилья — растет в цене, исторические монументы превращаются в «тормоз прогресса», в досадное препятствие, которое необходимо любой ценой преодолеть. Севилье в этом отношении еще повезло: город в основном растет вширь, и хотя уже более половины его населения живет в домах, построенных в последнее двадцатилетие, исторический центр остался неприкосновенным. Во всяком случае, пока.

Наш собеседник недавно занял свой пост, но уже успел прославиться на всю Испанию. Случилось это во время визита в Севилью короля Хуана Карлоса. Встречая монарха, алькальд обратился к нему с приветствием, неожиданно вышедшим за рамки приличествующего случаю протокола. Изумленная свита услышала взволнованную речь, в которой говорилось о сложных проблемах города, нехватке средств, нуждах населения и претензиях городских властей к центральному правительству. Тот факт, что это выступление не стало последней публичной акцией энергичного алькальда, безусловно, свидетельствует о том, что в стране действительно происходят позитивные перемены.

После беседы с алькальдом мы осматриваем аюнтамьенто. Нас приглашают в увешанный гобеленами капитулярный зал, где заседают отцы города, затем показывают библиотеку: старинные фолианты, пожелтевшие свитки, пыльные карты Испании и ее заморских владений. В зале приемов — громадный, во всю стену, портрет Франко, напоминающий еще об одной странице истории Севильи: именно здесь находилась штаб-квартира мятежников, развязавших в июле тридцать шестого года кровавую гражданскую войну против республиканского правительства.

На прощание алькальд дарит нам солидные путеводители по Севилье, диктует длинный перечень исторических монументов, храмов и достопримечательностей, которые нам обязательно следует посмотреть. Мы благодарим его и говорим, что нас интересуют не только памятники старины, но и жизнь сегодняшней Андалузии.

— Это значит — сельское хозяйство, цитрусовые, виноделие, животноводство, в первую очередь наши знаменитые быки для коррид, — уточняет алькальд.

— Кстати, где можно увидеть самое типичное и хорошо организованное винодельческое хозяйство Андалузии? — спрашиваю я.

— Конечно, в Хересе.

Херес в Хересе

В Хересе нас встретил учтивый и предупредительный Маноэль Франко, заведующий департаментом по связям с общественностью и прессой фирмы «Гонсалес Биасс», на плечи которого возложено ответственное дело пропаганды продукции предприятия — знаменитого хереса.

Даже беглое перечисление сведений, которые обрушил на нас энциклопедически эрудированный Маноэль в ходе многочасовой экскурсии по бодегам — винным погребам «Гонсалес Биасс», заняло бы немало места. С почтением взирая на запорошенные вековой пылью и оплетенные древней паутиной бочки, мы с помощью Маноэля постигали тайны древнего как мир ремесла. Итак, херес — это, разумеется, самое лучшее вино на земле. А из всех разновидностей и типов хереса самые изысканные и утонченные производятся, конечно же, в бодегах «Гонсалес Биасс». Мы прилежно зафиксировали в записных книжках, что восемьсот рабочих фирмы перерабатывают ежедневно до двух миллионов килограммов винограда! А в год предприятие производит до пятидесяти тысяч «ботас» — бочек вина, причем каждая содержит около пятисот литров хереса. Чтобы заполнить ботас этим божественным нектаром, необходимо около 680 килограммов винограда.

— Чем объясняются непревзойденные качества здешнего хереса?

— Особенностями андалузских почв, климата, воздуха, — не задумываясь, отвечает Маноэль. — Ну и мастерством специалистов, хорошо знающих свое дело.

Херес не просто выдерживается в бочках. Молодое вино все время перекачивается из верхних этажей в бочки, занимающие в бодегах самые нижние ряды, приобретая постепенно ту самую, заветную, определяемую опытными дегустаторами степень зрелости, которая и отличает, как заявил Маноэль, настоящий херес от прочих вин, которые, конечно, могут быть неплохими, но, разумеется, не в силах соперничать с «Тио Пепе» или «Нектаром».

Мы заглянули в святая святых «Гонсалес Биасс», когда происходила перекачка вина: в гулкой тишине звенели золотистые струи, меняющие свой цвет в свете ламп.

— Это «Дядюшка Пепе» — самый популярный сорт нашей продукции: так называемое фино — тонкое ароматное вино. Шестнадцать градусов. Вторая из трех основных разновидностей хереса — выдержанное сухое амонтильядо. Третья — сладковатое, чуть вяжущее олоросо.

Но этим наш ассортимент не исчерпывается, — с гордостью продолжает Маноэль. — Мы выпускаем еще и сладкие вина. Они производятся несколько иначе: собранный виноград идет в давильню не сразу, а сначала выдерживается на солнце. Подсушивается дней десять-двенадцать. Концентрация глюкозы увеличивается, а впоследствии, в период ферментации, мы добавляем в него немного виноградного алкоголя, и вы не найдете более отменного десертного вина.

Маноэль ведет нас по длинным проходам между штабелями бочек. И не без гордости демонстрирует оставленные на них автографы именитых визитеров: министров и певцов, футбольных бомбардиров и звезд Голливуда, рыцарей мадридских коррид и заправил нью-йоркской биржи. А поскольку мир все же тесен, мы не без удовлетворения обнаруживаем на одной из бочек имена и фамилии соотечественников — моряков судна «Шота Руставели».

Бодеги «Гонсалес Биасс», безусловно, заслуживают более подробного рассказа. Самая древняя была сооружена еще в начале XIX века и сохраняется в неприкосновенности как символ незыблемости и преемственности традиций фирмы. Здесь покоятся именные бочки, каждая из которых была посвящена в свое время королям, королевам и их многочисленным отпрыскам. «Его величество Альфонс XII», «королева Мерседес», «инфанта Эулалия»... Пожалуй, только в королевской усыпальнице дворца Эскуриал под Мадридом можно более основательно изучить генеалогию испанских монархов.

Самая знаменитая из бодег фирмы — «Конча» («Раковина») —была построена в 1862 году по проекту известного французского инженера Эйфеля. Это круглое сооружение шатрового типа с легкой ажурной крышей. А самая большая бодега фирмы — «Лас Копас» — напоминает ангар, в котором можно было бы провести техническую профилактику одновременно двух-трех крупнейших в мире пассажирских самолетов. Под прозрачным потолком из разноцветного пластика на трудновообразимой площади в двести пятьдесят тысяч квадратных метров раскинулось настоящее винное море: шестьдесят тысяч бочек, в которых дозревает тридцать миллионов литров вина!

...Бодеги «Гонсалес Биасс» сохраняются в неприкосновенности как символ незыблемости и преемственности традиций фирмы...Музей тавромахии

На прощание Маноэль одаривает нас еще одним добрым советом: на обратном пути в Севилью рекомендует заехать в поместье своего друга Карлоса Уркихо, занимающегося выведением быков для коррид:

— После виноделия это — самая типичная отрасль андалузского хозяйства. И кроме быков, вы увидите там еще кое-что, совершенно необходимое людям, пытающимся понять Андалузию.

Увы, снять быков дона Уркихо мы все же не успели. Когда наша серая от пыли машина влетела под арку с надписью: «Финка Хуан Гомес», оранжевое, как перезрелый мандарин, солнце уже окунулось в темную массу оливковой рощицы. Черные тени окружающих усадьбу эвкалиптов перечеркнули пастбище, в котором, увязая в глине, раскисшей от недавних ливней, равнодушно пощипывают траву массивные быки.

— Ну как? — с гордостью спрашивает нас сеньор Карлос.

С уважением поглядывая на эти туши, мы одобрительно покачиваем головами, как это должны были бы сделать на нашем месте большие специалисты по части разведения быков. И чтобы не выглядеть совершенным профаном, я решаюсь поддержать беседу и осведомляюсь, как обстоят дела с кормами.

— В каком смысле? — оборачивается явно удивленный сеньор Карлос.

— Ну... так сказать, в смысле калорийности?

— По-моему, все нормально. Травы у нас сочные, питательные. Бык к тому же животное неприхотливое. Круглый год на воздухе, на пастбище.

— И много их у вас?

— Восемьсот с небольшим голов, — отвечает Карлос и приглашает осмотреть дом.

...Улочки старого квартала столь узки, что увитые цветами балконы почти соприкасаются друг с другом...Тут-то мы и поняли энтузиазм Маноэля и его многозначительное упоминание о сюрпризах, которые ждут путника на этой финке. Переступив порог невысокого дома, мы попадаем в настоящий музей.

Водя нас по комнатам, заполненным разнообразным тореадорским реквизитом, сеньор Карлос с нескрываемой гордостью за свою коллекцию открывал нам тайны тавромахии:

— Когда появилась коррида — пятьсот или тысячу лет назад, — этого с точностью никто не знает. Известно лишь, что в эпоху средневековья она была очень популярна. Правда, в те времена коррида еще не стала подлинно народным искусством, а была сугубо аристократическим, даже придворным, развлечением. Тореро тогда работали верхом.

В XVIII веке с приходом к власти Бурбонов, не любивших этого зрелища, аристократия теряет интерес к корриде и бой быков становится любимым зрелищем народа. После этого тореро «спускаются на землю»: на арене появляются простолюдины, причем далеко не каждый из них имел собственного коня.

Сеньор Карлос задумчиво поправляет складки яркого костюма, подаренного ему знаменитым Манолете, стряхивает невидимую пылинку и продолжает:

— Та прежняя коррида была еще совсем непохожа на нынешнюю. Это была озорная и беспорядочная игра с быком. Потом начали появляться правила, традиции. Приемы работы, изобретенные одним тореро, подхватывались другими. Именно тогда, в конце XVIII века, Костильярес придумал «веронику», о которой вы, возможно, читали у Хемингуэя: элегантный прием, когда тореро, стоя боком к быку, пропускает его под эффектно распущенным плащом. А вообще-то первые правила корриды были выработаны у нас, в Андалузии, в поселке Ронда, километрах в ста к востоку отсюда. Их создатель Франсиско Ромеро еще в первой половине XVIII века начал работать с капой и мулетой (1 Капа и мулета — малиновый и красный плащи, с которыми работают во время корриды пеоны и тореро.), заложив основы современной тавромахии. Его сын Хуан организовал куадрилью (2 Куадрилья — руководимая тореро, или, как его иногда называют, матадором, бригада участников корриды, в которую входят пеоны, работающие с плащами, пикадор — тореро на лошади, и бандерильерос, втыкающие быку стрелы с острыми наконечниками — бандерильи в загривок.), а внук — знаменитый Педро Ромеро — уже в начале XIX века изобрел самый трудный и самый красивый прием поражения быка, который называется «эстакада-а-ресибир»: матадор убивает шпагой не неподвижно стоящее животное, как это было до него и как это продолжают делать сейчас менее опытные тореро, а вонзает ее в тот момент, когда животное бросается на матадора.

— Значит, в прошлом веке коррида уже приобрела нынешний вид?

— Нет, это не совсем так. Правила в целом сохранились с тех пор до наших дней. Однако сто, даже пятьдесят лет назад коррида была куда более опасной, чем сейчас. Тореро погибали и получали увечья чаще, чем ныне. Дело в том, что тогда они работали с быками-пятилетками, вес которых достигал шестисот килограммов. Такой гигант утомлялся гораздо меньше, чем нынешние, четырехлетки, которых ввел в корриду Хуан Бельмонте уже в нынешнем веке. Это новшество сделало корриду более артистичной и, я бы сказал, изящной...

Мы рассматриваем плащи и шпаги, пожелтевшие фотографии и муляжи мощных бычьих голов. Эту коллекцию начал собирать еще сто лет назад отец Карлоса, и теперь в Севилье, а может быть, и во всей Испании, не найдется частного собрания, которое могло бы сравниться с сокровищами финки «Хуан Гомес».

Так готовят для корриды молодых быков.Между прошлым и будущим

Эдуардо Саборидо еще молод: ему всего тридцать шесть лет, на вид не дашь и тридцати. А позади у него уже несколько лет подполья, с десяток арестов, полдюжины судебных процессов, по одному из которых — приговор к двадцати годам тюремного заключения. Отсидел он из них четыре с половиной года. «Послужной список», как видите, довольно богатый, но, если учесть, что речь идет об испанском коммунисте и профсоюзном вожаке, такая биография отнюдь не может считаться чем-то из ряда вон выходящим.

Встретиться с Эдуардо нам посоветовал еще в Мадриде Марселино Камачо — член ЦК Компартии Испании и руководитель национального секретариата Рабочих комиссий (1 Рабочие комиссии — появившиеся в конце 50-х годов профсоюзные организации испанских трудящихся. Раздраженные их растущей — в противовес официальным и послушным правительству «вертикальным» профсоюзам — ролью в мобилизации рабочих на борьбу за свои права, франкистские власти запретили Рабочие комиссии в ноябре 1967 года, после чего эта боевая организация трудящихся ушла в подполье и была вновь легализована лишь в 1977 году.). Поэтому в первый же свободный вечер после приезда в Севилью я созвонился с Эдуардо, и он с готовностью согласился встретиться с нами в отеле. Учитывая, что ситуация в стране сложная — ни компартия, ни Рабочие комиссии в те дни еще не были легализованы, а правые силы не прекращали антикоммунистических провокаций, — мы прежде всего показали Эдуардо наши документы. Мы понимали, что друзьям нужно соблюдать максимум осторожности и сохранять бдительность. Эдуардо улыбнулся, отшучиваясь. Заказали бутылку вина, что в Испании является непременным атрибутом задушевной беседы. За окном моросил нудный зимний дождик, омывающий оранжевые мандарины на Пласа Нуэва. Официант долго откупоривал бутылку «Риоха Алта», а потом тер салфеткой идеально чистый стол. Мы молчали, официант топтался возле нас, старательно глядя в сторону, потом отошел. Теперь можно было поговорить. Но сначала тост за дружбу, за успех испанских коммунистов, прошедших через без малого сорок лет подполья и продолжающих сейчас в новых сложных условиях борьбу за демократизацию страны.

Мы расспрашивали Эдуардо о его жизни, о ситуации в Севилье и в Андалузии, ведь он является одним из руководителей Рабочих комиссий этого района, и каждый день, каждый шаг в его жизни связаны с не затихающим ни на минуту рабочим движением, борьбой трудящихся за новую Испанию, за ликвидацию наследия франкистского прошлого.

Он начал свою трудовую жизнь мальчиком на побегушках, в небольшой адвокатской конторе в Севилье. Семнадцати лет пошел работать на авиационный завод. Это было время, когда в Андалузии, как и по всей Испании, резко активизировалась классовая борьба, а внутри контролируемых правительством профсоюзов стали создаваться Рабочие комиссии. Двадцатитрехлетний Эдуардо избирается в руководящий орган «вертикального» профсоюза на своем заводе.

— Мы стремились, как учил в свое время Владимир Ильич Ленин, сочетать подпольную работу с максимальным использованием легальных форм борьбы, продвигая наших людей в официальные синдикаты, — рассказывает Эдуардо. — Именно на нашем заводе была организована первая в Севилье Рабочая комиссия. Чтобы не дразнить власти, ее первые заседания проводились во время разрешенных трудовым законодательством коротких перерывов «на бутерброд»... Естественно, очень скоро имя Эдуардо попадает в полицейские картотеки, ему несколько раз «по-дружески» советуют не заниматься политикой, «не будоражить рабочих», иначе «будут приняты меры». В 1966 году Эдуардо был избран вице-президентом профсоюза металлистов Севильи, и в том же году принимаются обещанные полицией «меры»: его арестовывают, затем заносят в «черные списки», запрещая впредь заниматься профсоюзной деятельностью. Потом было еще много арестов и судебных процессов, в том числе один из самых нашумевших: так называемый «процесс по делу № 1001» в 1973 году, когда франкизм пытался загнать за решетку всех вожаков Рабочих комиссий во главе с Марселино Камачо. И чем больше было репрессий и гонений, тем больше росли авторитет и влияние этих организаций, превращавшихся в боевой штаб испанских трудящихся.

За плугом, как и сто лет назад, — удел многих крестьян Андалузии.— Мне дали сначала двадцать лет, потом скостили до шести, и я бы сидел до сих пор за решеткой, но пришедший после смерти Франко к власти король Хуан Карлос распорядился об амнистии для большинства политзаключенных, и я оказался на свободе.

Мы спрашиваем, как обстоят дела в Андалузии сейчас. Эдуардо допил рюмку, не спеша закурил, с улыбкой поглядел на опять суетящегося около нашего стола чрезмерно любопытного официанта и, дождавшись, когда тот отошел, сказал:

— Сейчас у нас переходный период: уже не диктатура, но еще и не демократия. Идет ожесточенная борьба между небольшой, но еще достаточно сильной группировкой правых, пытающейся сохранить осколки старого режима, заменив фасад, и громадным большинством народа, требующего перемен. Нарастает движение за легализацию компартии, и есть все основания надеяться, что в самое ближайшее время мы этого добьемся. (Эдуардо оказался прав: в апреле 1977 года, спустя два месяца после нашей беседы, правительство Адольфо Суареса под давлением масс легализовало компартию.)

Судя по тому, что нам говорил Эдуардо, Андалузия по структуре экономики, по характеру социальных отношений и расстановке классовых сил чем-то напоминает португальский Юг в те времена, когда в этой стране господствовал салазаровский режим: в сельском хозяйстве Андалузии, являющемся ведущей отраслью экономики, преобладают крупные латифундии. Полмиллиона безземельных батрадов гарантируют землевладельцам дешевую рабочую силу. Немало здесь и мелких собственников земли, с опаской поглядывающих на окружающую их неспокойную и волнующуюся массу сельского пролетариата.

— Этот страх мелкого собственника перед безземельным батраком — одна из характерных особенностей Андалузии, — заметил Эдуардо. — Нам предстоит развеять этот страх, превратить мелких собственников в союзников беднейшего крестьянства.

Мы долго еще беседовали с Эдуардо. Его рассказ помог нам уяснить, что главная беда Андалузии кроется в острейшем противоречии между потенциальными возможностями этого края и унаследованной от прошлого архаической структурой социально-экономических отношений. Как и прежде, главным бичом трудящегося андалузца остается сезонность рынка труда: в период уборки олив или винограда кортихос (так называются здесь поселки сельскохозяйственных рабочих) оживают. Урожай собран, и батраки возвращаются по домам до следующей весны, когда начнутся посевные работы. Четыре-шесть месяцев труда должны дать андалузскому крестьянину возможность как-то прокормиться в течение остальных месяцев вынужденной безработицы.

Там, где кончается асфальт

— Андалузия — один из тех районов Испании, которые в последние годы развиваются наиболее быстрыми темпами, — говорит нам невысокий полнеющий сеньор с темными усиками на пухлой губе. Его зовут Хесус Фернандес-Монтес-и-де-Диего, он доктор агрономических наук, инженер и руководитель делегации министерства агрикультуры в Андалузии. Вышестоящее мадридское начальство поручило доктору Фернандесу оказать нам помощь в съемке наиболее «типичных и интересных аспектов» андалузского сельского хозяйства. Еще в Мадриде, договариваясь о программе поездки по испанскому Югу, мы неоднократно подчеркивали, что нам очень хотелось бы отразить в фильме жизнь и труд крестьян Андалузии. Нам обещали учесть это, и вот теперь в сопровождении сеньора Фернандеса и нескольких его коллег мы едем в одно из образцовых хозяйств, которое должно продемонстрировать прогресс испанской агрикультуры. Справа и слева тянутся оливковые рощи, мандариновые плантации, поблескивающие тяжелыми оранжевыми плодами, ровные грядки огородов с нежными, чуть показавшимися из сырой земли всходами и, конечно же, виноградники, представляющие собой в это время года весьма безрадостное зрелище: короткие, голые плети без признаков жизни.

— К сожалению, вы приехали в очень неудачное время, — сетует сеньор Фернандес. — Основные культуры уже посеяны, до уборки еще далеко. Только что у нас прошли сильные ливни, поля затоплены, на плантациях почти невозможно работать. Крестьяне выжидают, когда немного подсохнет, и тогда можно будет выводить тракторы и другие машины. Увы, пока снимать нечего.

Мы пытаемся объяснить сеньору Фернандесу, что визы были запрошены нами еще летом прошлого года, но по не зависящим от нас причинам поездка оказалась отложенной до сего времени.

Сеньор Фернандес выражает сочувствие и продолжает рассказывать о переменах, происшедших в сельском хозяйстве Андалузии за последние годы, о развитии ирригации, позволяющей увеличивать урожаи, механизации полевых работ, прогрессе и процветании, приходящих в эти края благодаря «мудрой политике министерства агрикультуры». Я слушаю его и вспоминаю, как Эдуардо Саборидо говорил нам о том, что за последнее десятилетие из Андалузии уехали в другие районы страны и эмигрировали за границу свыше миллиона крестьян. Если Андалузия — рай, то почему из рая бегут?..

— Нельзя ли побеседовать с рядовыми тружениками? — прерывает Дунаев поток слов. — Вон с теми, например, крестьянами, что работают за рощицей?

— Да мы не доберемся туда по этой грязи, — говорит Хоакин Домингес, молодой инженер, помогающий Фернандесу знакомить нас с сокровищами Андалузии.

— Нужно попробовать, — деликатно настаивает Дунаев. — Для фильма просто необходимы кадры большой группы работающих крестьян.

— Но они и не работают вовсе, — озабоченно говорит сеньор Фернандес, вглядываясь из-под ладони и жмурясь от яркого солнца. — У них сейчас, кажется, перерыв на обед...

— Вот и прекрасно, значит, у нас будет возможность побеседовать с ними.

— Но тем самым мы нарушаем программу и опаздываем в кооператив.

— И все-таки нам очень хотелось бы побеседовать с этими людьми, — обезоруживающе улыбается Владимир Павлович.

Ворча, но, сохраняя дипломатичную улыбку, Хоакин месит следом за нами жирную грязь. Сеньор Фернандес, озабоченно поглядывая на часы, остается на шоссе у машины, полагая, видимо, что без него мы быстрее закруглимся и вернемся в прокрустово ложе утвержденной программы.

Скользя и спотыкаясь, мы с трудом добираемся до группы молодых парней, заканчивающих завтрак, представляемся, извиняемся, просим разрешения побеседовать с ними и снять их за работой.

— Подождать надо, — отвечает один из них. — Еще минут двадцать осталось. Сейчас придет капатас, и мы выйдем на работу.

Капатас — это приставленный хозяином надсмотрщик, который наблюдает за качеством работы.

В ожидании капатаса мы беседуем с парнями, выясняем, что работают они по найму. Своей земли ни у кого, разумеется, нет, вот и приходится браться то за сев, то за прополку, то за уборку, то еще за какие-нибудь работы. Чем они занимаются сейчас? Пропалывают сахарную свеклу. Сколько зарабатывают? Семьсот песет в день. За семь часов работы. Много это или мало? Они улыбаются и разводят руками. Хозяин считает, что много, а они не отказались бы получить и побольше. Хотя, конечно, спасибо и за это: безработица в Андалузии большая, желающих занять твое место много, привередничать не приходится.

На тропинке, идущей от шоссе, появляется капатас. Мужчина высокий, представительный, судя по походке, знающий себе цену.

Без пяти два. Капатас подходит, вопросительно смотрит на нас. Мы представляемся, снова просим разрешения снять этих людей за работой. Пожалуйста, он не возражает, если мы не будем мешать. Нет, мешать не будем. Все встают, натягивают резиновые сапоги и выходят на размокшие грядки. Два часа. Парни выстраиваются в цепочку и взмахивают маленькими тяпками. Работа началась. Цепочка медленно, шаг за шагом, движется по плантации, капатас идет сзади, помахивая прутиком и покуривая. От его бдительного взгляда не ускользает ни один пропущенный сорняк. За это ему и платит деньги хозяин. Парни мерно взмахивают тяпками, капатас пускает дымок, жаркое солнце безуспешно пытается подсушить размокшую землю, нежные зеленые стебельки чуть колышутся под легким ветром.

Нам удалось еще несколько раз пробить брешь в нашей строгой программе. Там же, близ поселка Лос-Паласиос, мы познакомились с Антонио, работавшим на своем огороде вместе с шестнадцатилетним сыном и девятнадцатилетней дочерью. Семейство хлопотало на грядках, где зеленели молодые побеги тыквы. Для каждого стебелька они сооружали крошечный навес, предохранявший растение от прохладного северного ветра и открывавший его теплым лучам солнца.

— Если повезет, сможем собрать ранний урожай, — говорил, вытирая пот со лба, Антонио. — За раннюю тыкву сможем взять на рынке в Севилье пять, а то и шесть песет с килограмма. А то потом, недели через полторы, цена упадет до трех песет. Вот и возимся тут в грязи, не дожидаясь, пока подсохнет...

Много ли у него земли? Нет, маловато: полгектара — огород, да еще полтора — виноградник. Кое-как сводит концы с концами. Хорошо — дети помогают. Но вот дочь уже, увы, на выданье. Скоро уйдет в другую семью, парой рук станет меньше.

Учились ли дети? Сын умеет читать и писать. А дочка в школу никогда не ходила.

За спиной вежливо покашливает сеньор Фернандес, напоминая о программе, предусматривающей визит в оранжерею, знакомство с поселком для сельскохозяйственных рабочих, посещение скотоводческой фермы и кооператива по выращиванию цитрусовых.

«Кооператива фрутифера экспортадора» создан совсем недавно: пятьдесят два землевладельца объединили свои усилия и средства с целью наиболее эффективного использования своих земель и получения максимальных прибылей. Урожай в этом году хорош, на плантациях кооператива (в полусотне километрах к северу от Севильи, близ поселка Лос-Росалес) деревья сгибаются под тяжестью плодов. Собранный урожай поступает в сортировочно-упаковочный цех, где полсотни девушек проворно отбирают некондиционные фрукты, сортируют остальные по размеру и упаковывают их в сумки-сетки, наклеивая фирменные этикетки. Теперь продукция «Фрутифера экспортадора» готова к отправке в Мадрид и за границу. Организация труда поистине «фордовская»: размеренно, ползущий сортировочный конвейер прочно приковывает девушек к рабочему месту.

Вечером мы обедаем с сеньором Фернандесом и его коллегами в маленьком поселке Пуэбла-де-Лос-Инфантес. Промокшие ноги гудят от усталости. Разговор витает в высоких сферах международной политики, все собеседники выражают горячую заинтересованность в укреплении дружеских связей между Испанией и Советским Союзом. Мы говорим, что будем очень рады покупать в Москве свежие фрукты из Андалузии, наши гостеприимные хозяева высказывают уверенность, что советская сельскохозяйственная техника могла бы очень пригодиться на здешних плантациях. Мы беседуем о жизни в СССР и в Испании, о прочных симпатиях и взаимном интересе, связывающем народы наших стран, несмотря на различия политических и социально-экономических систем.

Рек и крови и слез, борьба и надежда

Красивая легенда о девушке с табачной фабрики по имени Кармен, приключения неутомимого севильского брадобрея Фигаро и романтические похождения бравого Дон Хуана (превращенного в русских переводах в Дон Жуана) продолжают гипнотизировать всех, кто приезжает в эту страну. Вероятно, именно поэтому среди самых устоявшихся представлений об испанцах вообще и об андалузцах в особенности наиболее каноническим является убеждение в том, что они обладают исключительно веселым, искрометным и горячим темпераментом. Свидетельство тому — карнавал в Кадисе.

Конечно, его нельзя сравнивать с вулканическим карнавалом в Рио-де-Жанейро или с пышным шествием аллегорических колесниц по гаванскому Малекону. Праздник, в Кадисе был тише, скромнее и, я бы сказал, уютнее. Где-то часов около девяти вечера в прилегающих к порту переулках прозвучала дробь барабанов. В черное небо взлетели ракеты, и на деревянной эстраде у городской мэрии появилась первая компарса — группа веселых ряженых мальчишек с гитарами в руках. В ритмичных и задорных куплетах они весьма нелицеприятно поругивали городские власти за бюрократизм, за грязь на улицах и плохо работающий водопровод, за беспорядки на городском транспорте и нехватку школьных зданий. Частушки не ограничивались критикой сильных мира сего. Мальчишки пародировали столичных королей эстрады, высмеивали кажущиеся им ветхозаветными предрассудки, подтрунивали над железобетонными канонами морали и этики. Все это было бесхитростно и весело, как всегда бывает раскованной и непринужденной молодежная самодеятельность, освобожденная от родительских или педагогических пут.

Праздник продолжался всю ночь. Десятки компарс, пританцовывая, носились по городу, останавливаясь в скверах и на площадях, чтобы спеть свои куплеты, и бежали дальше, приветствуемые одобрительным гулом веселящейся толпы. Чинно маршировали оркестры моряков и пожарников, раздвигая, словно дредноуты, неорганизованные потоки. Пронзительно кричали торговцы сладостями и карнавальной мишурой. Посвистывали полицейские, безуспешно пытающиеся регулировать этот беззаботный и шумный хаос. Моросил легкий дождик, на который никто не обращал внимания, чиновники из местного секретариата по туризму хватали нас за руки, настойчиво увлекая к муниципальному театру, где начиналось главное событие карнавала: бал-маскарад. Все подходы к храму искусств были затоплены лавиной любопытствующих зевак. Из мокрых лимузинов высаживались представители местного совета, преобразившиеся в пиратов, тореадоров и севильских цирюльников. Размахивали веерами бесчисленные Кармен. Изнемогавшие от столь несвойственной им вежливости шеренги гвардейцев сдерживали толпу и сдерживали себя. И то и другое было для них одинаково сложной задачей.

Рыбаки поселка Санлукар готовятся к выходу в море.А внутри театра гремела музыка, взвивались ленты серпантина, и на забитой до отказа фоторепортерами сцене проходили выборы королевы карнавала. Сияющую победительницу увлек за локоток затянутый в смокинг алькальд, открывая первым танцем бал. Снова грянул оркестр, вздрогнула люстра, затрепетали стены, мы с трудом протолкались за кулисы, где нам обещали организовать интервью с алькальдом. Этот жизнерадостный толстяк уже успел переоблачиться в белый шелковый халат шейха.

Он сказал, что карнавалы в Кадисе проводятся вот уже около четырехсот лет, что они всегда столь же веселы и жизнерадостны, что истоки их уходят куда-то в карнавальные традиции Италии и Кубы.

Алькальд не сказал, правда, что последние тридцать лет карнавалы в Кадисе не проводились. Видно, власти не хотели выслушивать критику даже в форме куплетов. Теперь обычай возрожден.

Да, праздник в Кадисе нам понравился, но зато разочаровало знаменитое андалузское фламенко, которое мы услышали через несколько дней в Гранаде. В узком и длинном сарае с тщательно выбеленными стенами, которые ради туристов были завешены медными кастрюлями и сковородами, усталые цыганки без всякого энтузиазма притопывали каблуками, прищелкивали кастаньетами и вели душераздирающие речитативы о всеиспепеляющей страсти и неукротимой ревности. Вероятно, нам просто не повезло с исполнителями, и, может быть, именно это имел в виду знаменитый сын Гранады поэт Федерико Гарсиа Лорка, когда предостерегал: «Нельзя допустить, чтобы нить, связывающая нас с загадочным Востоком, была натянута на гриф кабацкой гитары».

Мы слушали фламенко в Албайсине — арабском квартале Гранады, расположившемся на склоне холма у речки Дардо. Здесь, словно в срезе геологического пласта, окаменел зримый образ халифата Аль-Андалуз: узкие кривые улочки, глинобитные белые домики-сараи, окруженные глухими стенами. Все окна открываются только внутрь дворика. Тяжелые засовы и плотные ставни ревниво оберегают от постороннего ока гордую бедность обитателей Албайсина, вопиюще контрастирующую с ослепительным великолепием дворцов Альгамбры, высящихся на другом берегу реки.

Четыре десятилетия назад — в июле тридцать шестого года — Албайсин стал местом первой кровопролитной схватки гражданской войны, предвестием трагедий Герники и Овьедо. В лабиринте этих переулков и тупиков три дня отбивались безоружные рабочие Гранады от франкистских мятежников, обрушивших на беззащитный Албайсин авиабомбы и снаряды. И когда отчаянное в своей обреченности сопротивление было сломлено, фашисты учинили здесь чудовищную резню, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков.

В кудрях у Гвадалквивира пламенеют цветы граната.

Одна — кровью, другая — слезами льются реки твои, Гранада, — писал Лорка.

...У городской мэрии появилась первая компарса — группа веселых ряженых мальчишек..Он был расстрелян фашистами месяц спустя на опушке оливковой рощи, близ дороги, ведущей из Гранады в поселок Визнар. Палачи убили поэта-антифашиста, но не смогли убить память о нем.

В селении Фуэнтевакерос — километрах в двадцати от Гранады — каждый год у подъезда маленького домика, где родился Лорка, появляются букеты цветов. И еще при жизни Франко в кафе «Требол», в двух шагах от этой улочки, названной теперь именем поэта, появилось панно с его портретом.

В прошлом году в Фуэнтевакеросе была открыта мемориальная доска. Тысячи людей собрались сюда, чтобы почтить память великого сына гранадской земли. Я видел кадры хроники, запечатлевшие этот митинг: суровые лица рабочих и студентов, застывшие, словно в ожидании команды, жандармы. «Уже не диктатура, но еще и не демократия...» Уже открыто чествуется память Лорки, но еще стоят за трибуной солдаты с дубинками.

— Триста человек вступили в прошлом году в организацию ком» партии в Фуэнтевакеросе, — сказал нам Фернандес Гарсия, владелец таверны «Требол». — Триста новых бойцов партии, ставшей символом и боевым штабом антифашистского Сопротивления.

...Мы возвращаемся из Фуэнтевакероса в Гранаду поздно вечером. Солнце уже опустилось за горизонт, а ночь все медлит, собирается с силами и никак не может хлынуть в долину Дардо — «реки крови и слез». Слишком уж ослепительно продолжают сверкать все еще залитые солнечным светом снежные вершины Сьерра-Невады.

Игорь Фесуненко

Просмотров: 6859