Два вечера с Юханом

01 сентября 1977 года, 00:00

Два вечера с Юханом

Начало сентября. Ослепительно светит солнце бабьего лета. Десятиместный «фэн джет фэлкон», кажется, застыл в неподвижном воздухе высоко-высоко над Ботническим заливом. Справа сквозь дымку проглядывает Финляндия. Слева — гораздо ближе — шхеры и голубые осколки бесчисленных озер Швеции.

Второй час летим из Стокгольма на самый север страны. Местность внизу начала собираться в глубокие складки. Под нами Лапландия (Лапландия — исторически сложившаяся область, охватывающая север Норвегии, Швеции, Финляндии и западную часть Кольского полуострова в СССР. Этот сильно вытянутый регион (свыше 1300 километров в длину и до 300 километров в ширину) населен народностью саами, или лопарями. «Саами» — самоназвание, а слова «лопь», «лопари», «лаппы» пошли в средние века от финнов.) — «страна лаппов»...

Такие украшения, предметы обихода и ныне выходят из рук лопарских мастеров...

...После короткого пробега самолетик застыл возле маленького стеклянного аэропорта северного города Кируны. Вокруг летного поля полыхали багрянцем березы, они чуть дрожали в прозрачном утреннем тепле, поднимавшемся от нагретого бетона. И только порыв холодного ветра отрезвил нас, напомнил: Арктика не так уж далеко, мы за Полярным кругом.

Наверное, ни один туристский проспект в Швеции не выходит без изображения лопарей в их живописнейших национальных нарядах сине-голубых длинных рубахах с ярко-красным орнаментом. Алые ленты различной ширины нашиты на плечи, грудь, алыми полосами украшены полы одежды, обшлага, шапки. На пронзительно красном фоне лент выступают белые и синие кружки, ромбики, квадратики, цветы...

Вокруг Кируны и вдоль дороги, которая вела на восток страны, высились терриконы отработанной породы. Лен Норботтен — край железорудных разработок. Руда здесь высокого качества, день и ночь грохочут составы, направляющиеся в норвежский порт Нарвик, откуда везут рудный концентрат в промышленные центры Европы.

Я разглядывал терриконы и не забывал посматривать по сторонам, надеясь вот-вот увидеть красно-сине-голубую одежду «настоящих» лопарей.

В быстро сгущающихся сумерках машина зигзагами поднималась на гору Дундрет. Она остановилась на площадке, образовавшейся после того, как бульдозеры срезали самую верхушку горы. Снизу на вершину наступали кустики морошки, явно желая отвоевать временно потерянную территорию. На площадке были разбросаны несколько десятков тонкостенных домиков — нечто вроде базы отдыха для жителей Кируны. В центре стоял внушительный сруб из высохших на корню финских елей в три обхвата. Этот бастион прочно врос в землю, выставив на все четыре стороны «мортиры» толстенных бревен. Нам предстояло прожить здесь несколько дней. Я втянул голову в плечи, ежась от порывистого ветра, и с сомнением посмотрел на раскрашенные легкие домики вокруг. Но домики были оборудованы электроподогревом и стояли крепко.

Ужинать нас пригласили в тот самый кряжистый дом, в котором, как оказалось, были и сауна, и бассейн, и кафе-ресторан.

На стенах висели огромные медвежьи шкуры и деревянные рельефные панно. На столах горели свечи, пламя которых отражалось в стекле и фарфоре. Где-то вверху тускло блестели электрические лампочки, свет их с трудом достигал деревянного пола, и массивные столы вырастали из полутени желтыми островками.

Перед каждым на деревянной тарелке лежала длинная и гладкая, без мяса, кость, рядом — деревянная палочка. Но что с ними делать? Один из нас попробовал кость на зуб — она с честью выдержала испытание. Шведы тоже: ни один из них и бровью не повел. Пришлось выслушать объяснение, что мозг, находящийся внутри кости, считается у лопарей лакомством, а деревянной палочкой нужно вытолкнуть его на тарелку. Если мозг покажется слишком жирным, на него крошат сваренную и растертую со специями оленью печенку. Тут же лежал тонко раскатанный саамский хлеб. Мы почувствовали себя несколько увереннее, когда очередь дошла до оленьих отбивных: нежное, вкусное мясо.

После ужина я погрузился в кресло возле большого камина, где потрескивали большие поленья.

— Извините, на каком языке вы говорили? — Рядом со мной в таком же кресле сидел человек лет пятидесяти, худощавый, с трубкой в зубах, в сером отглаженном костюме. Некоторое растягивание гласных выдавало в нем уроженца Северной Скандинавии. Темные глаза на широком, изрезанном морщинами лице смотрели дружелюбно и со спокойным любопытством. Наверное, финн, проживший здесь всю свою жизнь.

— На русском, — ответил я.

— Ну, что же, мы почти соседи, даже более того. У вас ведь тоже живет мой народ.

— Вы саами? — догадался я.

— Да-а, — в ответе прозвучала характерная интонация, которая на севере Швеции соответствует неопределенным выражениям, вроде: «в общем-то, да» или «а как же, не без этого».

Выяснилось, что мой собеседник — его звали Юхан — приехал из небольшого селения севернее Кируны.

— Приехал по делу, а заодно решил встретиться с товарищем, которого не видел очень давно. Но похоже на то, — добавил он, улыбнувшись, — что товарищ продолжает, как лапландцы в старину, делить год не на дни, недели и месяцы, а на «темное время», «светлое время» и «время между». Он уже запаздывает на два дня. Жить на базе отдыха удобно, но экзотика обходится недешево. Впрочем, раз в год можно себе позволить отдохнуть неделю и таким образом.

...а эти наскальные изображения — судя по всему, фигуры танцующих мужчины и женщины — оставили древние саами, жившие на территории Лапландии четыре тысячи лет назад.

Наступила пауза. Я не знал, как подступиться к главной теме. То, что Юхан называл экзотикой, интересовало меня в самой малой степени. А вот красные с синим узоры манили, как недосягаемый символ загадочной жизни северных людей.

— Да-а... — снова раздался голос Юхана. — Саами в наших краях всегда были слабы и разрозненны, чтобы противостоять тому, что во времена Харальда Прекрасноволосого и Биркарлов называлось кабалой, а сейчас именуется «плодами цивилизации». Был у меня дед по отцу, который пытался по-своему бунтовать, но и у него в конце концов мало что получилось.

— Не хватило сил?

Юхан чуть улыбнулся.

— Сил-то хватало, да-а... Впрочем, если рассказывать, то по порядку. Как у вас со временем?

Я поспешно заверил Юхана, что времени у меня более чем достаточно.

— Ну, тогда слушайте...

Это было похоже на путешествие в другой мир. Мир, где встретились суровая природа и яркие краски саамов, символизирующие жизнь.

Дед Юхана Аслак был крепким парнем. Он твердо стоял на ногах, когда двухлетний олень-самец рвался изо всех сил, пытаясь освободить свои рога от накинутого аркана. Остальные члены ситы (1 Сита — несколько семей саамов которые объединяют своих оленей в одно стадо и кочуют вместе с ним.), кочевавшей от Каресуандо к океану и обратно, уважительно посматривали на молодого силача. Счастлива будет та девушка, думали они, которая станет женой Аслака. Да такая девушка уже была на примете — избранницу звали Стина. Множество подарков — серебряные брошки и шелковые шарфы — свидетельствовало о ее немалой популярности среди парней. Веселая, подвижная, Стина умела мастерски шить одежду и была искусна в вышивке. Вышивала она тот самый ярко-красный орнамент, который так дорог сердцу каждого саама. Взгляд северного кочевника теплеет, когда он видит, как на белой холодной бескрайности разгораются яркие угли красной узорчатой материи.

Аслак последнее время копил деньги и недавно подарил Стине большую и красивую брошь. Казалось, что девушка улыбается ему чаще, чем другим, но забрать Стину у родителей было не так-то просто. Аслак слышал, что уже дважды женихов со сватами с позором изгоняли из коты (1 Кота — жилище лапландцев.). Значит, к сватовству нужно подготовиться как следует. Шутка ли — на Стину, как и на каждого члена ситы, приходится определенное количество оленей. После свадьбы они перейдут в стадо мужа. А кроме оленей, семья теряла искусную работницу.

Однажды к коте Стины направились наиболее уважаемые родственники Аслака и он сам. Родители Стины, сидевшие у очага, молча предложили сесть поближе к огню. Они, видимо, догадывались о цели визита. Гости извлекли на свет угощение. Начались переговоры. От имени Аслака говорил самый знатный и пользующийся всеобщим авторитетом родственник. По его словам, Аслак был искусным, не знающим усталости охотником и настоящим хозяином своих оленей. Вместо одного оленя, подаренного ему при рождении, у Аслака их сейчас несметное множество. Родители Стины мало-помалу включились в эту нехитрую игру. Они сильно сомневались, так ли уж бесчисленны олени Аслака, зато Стина в их описании представала жемчужиной севера. Впрочем, было уже ясно, что исход словесной «битвы» предрешен.

Во время церемонии Аслак и Стина не имели права говорить. Преисполненные сознанием важности происходящего момента, они только обменивались быстрыми взглядами. Наконец, материальная сторона дела была обговорена. Аслак должен подарить семье Стины немалое количество материи, посуды и различных припасов. Сами молодые обязаны прожить после свадьбы не менее одного года в семье Стины.

Гонки на оленях — излюбленный спорт юношей.

Свадьба вышла на славу. Гостей было столько, что, когда кто-то начал их считать, ему не хватило пальцев ни на своих руках, ни на руках всех сидящих рядом. Священник, приехавший в эти края, с юга, не мог говорить на языке Аслака и Стины. Переводчик-саам мало чем мог помочь, но и так было ясно, что святой отец хочет, чтобы жених и невеста жили долго и вели себя смирно.

Голову Аслака венчала высокая шапка, богато украшенная ярко-красными полосами со множеством узоров. На груди крест-накрест сходился белоснежный шелковый шарф, схваченный огромной бронзовой брошью. Концы шарфа прятались под широким кожаным поясом, усеянным ослепительно начищенными медными бляхами. Полы синей рубахи так же алели от бегущих по ним узоров. Ноги обтягивали узкие штаны из оленьей кожи, а щиколотки были обмотаны кусками ярко-красной материи с пушистыми завязками.

Наряд Стины был почти такой же, разве что головной убор чуть пониже, да белого шарфа нет, зато на груди множество серебряных украшений. В трех платьях, надетых одно на другое, Стина казалась статной зрелой женщиной с сохранившейся тонкой талией.

Жених с невестой сидели на почетных местах. Одна волна гостей сменяла другую. На столах горами лежали лакомые куски оленины. Местный торговец Лестандер-старший, давным-давно пришедший сюда с юга, лично прислал два ведра водки. Потом, правда, нужно будет отдать за них немало мяса и шкур, но торговец не торопил с оплатой. Все чаще в воздухе звенел торжественный йоик (Йоик — саамская песня-импровизация, песня душевного настроя, которую исполняет автор.) — бард рассказывал о ловкости и храбрости мужчин Каресуандо, о красоте женщин, до которых далеко и жительницам норвежского Каутокейно, и пришельцам с юга. «Войя-войя-войя», — подхватывали гости, когда замолкал певец.

Это была веселая свадьба. Долго еще вспоминали ее побывавшие на празднике саамы.

...Камин разгорелся в полную силу, от жара у меня начали слезиться глаза, и я протер их рукой. Рассказчик истолковал этот жест по-своему.

— Да-а,—протянул Юхан.— Я гляжу, вы здорово устали. Хватит мне утомлять вас своими рассказами.

Я запротестовал, кляня себя за оплошность, но Юхан был неумолим.

— Послушайте, — сказал он, — а что вы делаете завтра после обеда?

— Вроде бы ничего. Свободен.

— Вот и прекрасно. Приглашаю вас на ловлю форели. Большого улова не обещаю: рыба уже начинает засыпать в холодной воде, — но в любом случае вы не пожалеете. Тем более приятно будет посидеть здесь вечером после холодного речного ветра.

На следующий день я еле дождался обеда, затем оделся потеплее и, на мой взгляд, был готов для рыбалки.

Юхан с сомнением оглядел меня и молча указал на груду одежды, лежащей на полу. Через минуту я стоял в монументальных резиновых сапогах, широченном непромокаемом плаще и прорезиненной шляпе с большими полями. Ни дать ни взять суровый эландский рыбак начала века, вот только просоленной рыжей бороды не хватает.

Юхан завел мотор, и мимо потянулись берега реки Турнеэльв. Воздух чистый и холодный, словно ключевая вода. В лучах сентябрьского солнца каждая береза на берегу — словно застывший взрыв багряного фейерверка на фоне студеной зелени елей и сосен. Останавливаемся на перекате. Быстрое течение начинает сносить лодку, забрасываем спиннинги.

Зимнюю одежду и сейчас зачастую шьют по старинке — с помощью оленьих жил, но зато что касается обычных платьев и рубах, то здесь швейная машинка совершенно незаменима.

Юхан был прав: рыба засыпает. Минут пятнадцать спиннинги напрасно рассекают воздух. Наконец леска Юханг натягивается. На дно лодки шлепается красноперка сантиметров в двадцать. Юхан ловко усмиряет ее. Клюет и у меня. Свою добычу я покоряю, порезавшись о плавники и едва не перевернув лодку. Юхан оживился, помолодел — от его бесстрастности не осталось и следа.

Заряд белой дроби с посеревшего неба забарабанил по полям рыбацкой шляпы. Нас уже снесло к тому месту, откуда мы пустились в путь. Выходим на берег. Из термоса льется в пластмассовые стаканчики горячий кофе. Мы уверяем друг друга, что самая большая рыбина, конечно же, сорвалась с крючка, и если бы приехать сюда дня на два-три раньше, то...

После ужина я опять у камина. Минуты тянутся бесконечно долго. Наконец появляется Юхан. Снова тот же костюм, в зубах неизменная трубка. Раскуривая ее, Юхан посматривает на меня, как бы проверяя, сохранился ли интерес к его рассказу.

И снова льется песня-сказка, песня-быль о временах минувших, о людях иных.

Жизнь лапландцев протекает возле оленей. Едва образуется наст в горах после первой весенней оттепели, как сита откочевывает вместе с общим стадом к побережью. Все короткое северное лето олени щиплют там сочную траву, нагуливая вес. Саами в это время готовятся к зиме: ловят рыбу, вялят ее, чинят поизносившуюся одежду. После осеннего перехода в горы, где мхи и ягоды помогут оленям скоротать долгую зиму, начинается раздел общего стада по семьям. Тем самым подводится итог года. В зависимости от результатов, то есть от увеличения численности оленей, каждая семья принимает решение, сколько оленей пойдут под нож. Бывает и так, что надежный наст образуется в горах только в мае. Движимые инстинктом донести своих еще не родившихся оленят до побережья, самки идут круглые сутки. Вместе со стадом идут и саами. Стадо растягивается в виде длинного остроконечного треугольника, выбирают дорогу вожаки с колокольчиками на шее. Собаки с остервенением загоняют в ледяную воду многочисленных озер и рек ленивых или выбившихся из сил животных: путь только один — вперед, отстать не должен никто.

Аслак очень хотел, чтобы его стадо когда-нибудь стало по-настоящему большим — таким, чтобы, куда ни кинь взгляд, всюду колыхались рога оленей. И поэтому при всяком удобном случае старался делать подношения сейту (1 Сейт — дух, обитающий в скале или груде камней.). В глубине души Аслак надеялся еще и на то, что сейт когда-нибудь пришлет к его стаду «ничейных» оленей с неизвестным доселе тавром. Аслак с удовольствием присмотрит за ними. А осенью, если хозяин не объявится, он забьет их, оставив свое стадо в неприкосновенности. Но сейт не спешил с подарками, хотя предания только и говорят о щедрости богов.

После осеннего раздела стада Аслану приходилось решать сложную задачу — как сохранить своих оленей и в то же время обеспечить семью всем необходимым на зиму. Избавиться от сомнений обычно помогал Лестандер-старший. Аслаку льстило внимание такого богатого человека. У торговца всегда было много водки, и Аслаку уже не страшны были ни суровая зима с ее снежными бурями, ни переходы в несколько сот километров. После каждого приезда Лестандера Аслак уже толком и не помнил, сколько и чего он продал торговцу, и, хотя денег на первых порах хватало, в конце зимы все равно приходилось резать животных. Уже не так легко, как раньше, взбирался Аслак по горным кручам. Но у него росли два сына — надежные помощники. Давно уже валяется без дела выдолбленная из толстого дерева колыбель с остатками сухой осоки на дне и пологом из оленьей кожи сверху.

Орвар — лучший друг Аслака. Часто их коты стоят рядом. Много лет назад поклялись они друг другу, что один из сыновей Аслака женится на Утси, единственной дочери вдового Орвара. Она росла красивой и проворной. Но в последнее время дела Орвара шли неважно. Стадо его от лета к лету сокращалось, а сам он не на шутку пристрастился к водке.

Одна из зим была необыкновенно тяжелой. Снега выпало много, и олени с трудом разгребали его копытами, чтобы добраться до корма. Многих животных пришлось прирезать. Орвар лишился последнего оленя. А какой же лапландец без оленей? Да и дочь его вряд ли кто возьмет замуж. Так же рассуждали и сыновья Аслака. Вскоре оба женились на девушках с приданым, объединив своих оленей с оленями невест. Стадо Аслака резко уменьшилось, и ему уже хватало пальцев обеих рук, чтобы пересчитать животных. К тому же Стина стала сильно кашлять. На щеках у нее появился яркий румянец. За несколько месяцев чахотка сгубила ее. Аслак похудел, сгорбился. Движимый инерцией жизни, он все так же совершал ежегодные переходы, все так же разводил огонь в коте и по-прежнему наблюдал, как маленькие оленята становятся рослыми оленями с ветвистыми рогами.

Может быть, и не каждый день носят саами традиционные наряды, но уж на свадьбе без них обойтись никак нельзя.

Эту долгую зимнюю ночь Аслак запомнил на всю жизнь. К нему заглянул Орвар. Друзья долго пили, вспоминая свою удалую молодость и печалясь грядущей старостью. За тонкой стенкой коты разыгралась снежная буря, но им было тепло и весело. Проснулся Аслак от холода и звенящей тишины. Голова раскалывалась от дрянной водки. Негнущимися руками он развел огонь. Вдруг вспомнился вой бури. Или это был вой волков? Острое чувство тревоги пронзило его. В коту вбежала заплаканная Утси. Из ее сбивчивого рассказа стало ясно, что Орвар не вернулся домой. Снаружи Аслака ждала голубовато-белая пустыня, в которой растворились и его олени, и Орвар. Много суток искал Аслак в неверном свете северного сияния стадо и друга. А нашел только Орвара. По изорванной одежде и множеству ссадин было видно, что многовековой опыт поколений гнал лапландца вперед: остановишься — смерть. Но пурга и выпитая водка оказались сильнее этого непреложного закона саами. Орвар все-таки остановился и безвольно лег в снег.

Еще больше сгорбился Аслак. Он взял к себе в коту дочь Орвара — Утси, уже совсем взрослую. Не пропадать же ей одной в пустом холодном жилище! Сыновья не забывали отца — приносили время от времени мясо и кое-какие припасы. Аслак начал помаленьку оживать, стал даже подумывать о новом стаде. В один из таких зимних дней, когда он сидел у огня и предавался воспоминаниям, а Утси штопала одежду, за стеной коты послышался звон бубенцов.

В коту ввалился Лестандер-младший. Уже несколько лет он заменял в торговых делах отца. Лестандер шумно гоготал, хлопал Аслака по плечу, наконец широким жестом вытащил большую посудину с водкой и бросил ее на шкуры. Как и у отца, у него с собой всегда было много спиртного. «И чего это торговец зачастил ко мне в последнее время? — подумал Аслак. — Оленей у меня сейчас нет, торговать нечем. И соседи стали как-то странно улыбаться, завидев нас. Неужели здесь замешана Утси?»

Лестандер заботливо совал Аслаку в руки досудину с водкой, следя за тем, чтобы жидкость не проливалась зря. И снова Аслаку стало тепло и весело. Разноцветные угли из очага хороводом закружились по коте. Он хотел было запеть йоик, но покачнулся и повалился на бок, скорчившись на шкуре в беспробудном сне. Пробудился он рывком — волна боли заставила его выкатиться из коты и зарыться в снег. Скоро до него донесся истерический смех Утси и уверенный бас Лестандера. В лунном свете Аслак увидел, как, откинув медвежью полсть в своих санях, Лестандер притянул к себе почти не сопротивлявшуюся Утси. Его они не видели. Аслак в ужасе отпрянул, заполз за коту. Сани умчались. Аслак выпрямился и пошел прочь, увязая в снегу.

Вскоре впереди появилась темная громада сейта. Как живые, дрожали, двигались над ним холодные полотнища северного сияния. Сейт сильный, он поможет разобраться, почему Аслак лишился оленей, почему стал бедным и слабым, почему тот, чужой, отнимает у него Утси.

Аслак медленно вспоминает Свою долгую жизнь. Олень всегда давал лопарям все, почти ничего не требуя взамен. Он перевозит саами и его скарб, дает ему молоко, масло и мясо. Холод не страшен саами, если него одежда из теплой оленьей шкуры, сшитая с помощью оленьих жил. Из оленьих рогов делается множество необходимых в хозяйстве вещей. Сейчас, когда пастбищ становится все меньше, сокращаются и оленьи стада, а значит, жизнь саами станет еще тяжелее. Вспоминает Аслак и сотни шкур, оленьих туш и рогов, отданных торговцам в обмен на короткое забытье и головную боль. Изувеченные склоны гор, в чьих ранах копаются пришельцы с юга. Напряженно-ласковые взгляды чужаков, когда им попадается на глаза белая бусинка из речной раковины или крупинки желтого металла. Долго стоит Аслак, глядя на вершину безответного сейта. Затем поворачивается и бредет к коте.

Лестандер уже там — сидит на почетном, самом дальнем от входа месте, пьет водку. Тень скользнула по его лицу, когда он увидел Аслака. Гость пододвигает хозяину посудину, но Аслак только делает вид, что пьет. Наконец раздался пьяный храп гостя. Аслак собрал ремешки из сыромятной кожи и крепко-накрепко привязал Лестандера к толстым чурбанам, служащим опорой коте. Рука Аслака привычно скользнула к поясу, где всегда висел острый лопарский нож. Почему-то задрожали руки. Нащупав бутыль с водкой, Аслак сделал большой глоток.

Лестандер застонал во сне и попытался перевернуться, но веревки крепко сдавили его. Торговец открыл глаза. Старый саам сидел над ним на корточках. В его руке блестел острый нож. Переполнившись ужасом, Лестандер завыл. Аслак заткнул пленнику рот меховой рукавицей.

Но, странное дело, в отблесках открытого очага на молодом лице Лестандера сверкнули крупные слезы. Казалось, он просил прощения. В необыкновенно ясной голове Аслана раздавался гул. Схватив посудину с водкой, Аслак, не отрываясь, пил, пока она не опустела... Гул прекратился. И сразу услышал он грозный, торжественный голос сейта. Аслак кинулся вон из коты, бросился бежать по голубой поверхности, вздымая снежную пыль. Но голос сверху догоняет его. Саам силится открыть глаза, а в воздухе звучит:

Ты должен спать там, где спят твои стада, —

В долинах, которые даны нам от века.

Только здесь ты понимаешь, для чего живут все живые,

Только здесь до тебя доносится глас умерших.

Ты слышишь, как лают твои собаки?.. —

Слышу, — пытается ответить Аслак, но снег уже не тает возле его голой руки...

Я посмотрел на рассказчика. Трубка Юхана погасла. В глазах, казалось, светился отблеск того давнего очага.

— Его нашли через несколько дней. Как видите, мы тоже, подобно племенам сиу, команчей или, к примеру, ирокезов, могли ступить на тропу войны.

В голосе Юхана слышалась ирония.

— И так же, как американские индейцы, мы оказались беззащитными перед наступлением цивилизации, — продолжил он совсем серьезно. — Ее жернова перемалывают нас. Кстати, мало кто из саами в шведской Лапландии носит сейчас национальную одежду. Разве что иногда, в торжественные дни. И то в виде исключения...

Декабрь. Москва. Передо мной газета из тех далеких мест. На снимке — раздел оленей ситы между семьями саами. На заднем плане колышется море ветвистых рогов. В морозном воздухе — клубы пара над оленьими мордами. Молодой олень отчаянно рвется, стараясь освободиться от накинутого ему на рога лассо. Спиной ко мне стоит молодой лопарь, изо всех сил удерживая оленя. На темной одежде саама видны едва заметные полосы. Снимок черно-белый, но я уверен, что это тот самый ярко-красный орнамент на сине-голубом фоне.

И я понял, что, раз побывав в «стране лаппов», невозможно ее забыть. Долго еще меня будет тянуть в эти края — края багряных берез и холодных быстрых рек. Я стал, говоря языком саами, «лаппин хулу» — так лопари называют людей, навеки покоренных Лапландией.

Валерий Рыжков

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: Лапландия
Просмотров: 5249