В поисках ветра

01 сентября 1977 года, 00:00

Фото Г. Костецкого

…Ночью мы неожиданно почувствовали сильный крен, корабль резко завалился на левый борт. Раздался грохот внутри судна, что-то не устояло и с треском покатилось. Крен держался какие-то секунды, и вскоре корабль стал выравниваться. Быстро одевшись, я выскочил на мостик. Там уже находился капитан. Но, как всегда, по его лицу трудно было что-либо угадать. Он спокойно отдавал короткие команды рулевым. Луч прожектора, направленный с мостика в темное небо, освещал беспомощно болтавшийся «колдунчик» — длинный конический флюгер над грот-мачтой. Полоскались и паруса.

Оказалось, налетел шквал. Изменил на какие-то минуты направление ветра и принес дождь. Судно рыскнуло влево от курса, ветер с бейдевинда стал противным. Пришлось временно врубить машины, круто переложить руль, снова выйти на прежний курс. Ветер постепенно стал заходить на норд-вест, наполнять паруса, и «Крузенштерн», по-прежнему идущий под марселями, фоком и косыми парусами, запружинил, задышал, снасти заструнились. Мы снова почувствовали себя словно на маленьком острове посреди бурлящего океана, где ветер с остервенением гуляет в верхушках сосен.

К утру ветер усилился почти до штормового и постепенно стал заходить от норд-веста к норду. Нужно было гаконец дождаться восьмибалльного ветра, чтобы почувствовать в «Крузенштерне» былого гонщика, проходившего в свое время под парусами путь из Европы в Австралию за 67 суток. Сейчас он брал от ветра все, что возможно, и держался на курсе стабильно.

Еще два дня назад, уходя от польских берегов, от банки Слупская, капитан принял решение из-за отсутствия ветра обойти датский остров Борнхольм. Пока шли, ветер был встречным, начали огибать остров и поворачивать к его скалистым северным берегам — снова встречный, слабый... Но стоило нам оставить Борнхольм за кормой, как ветер стал свежеть и менять направление, будто до сих пор остров заслонял нас от него, мешал встрече с ним. «Крузенштерн» лег на курс 90 градусов в сторону советского берега, хотя капитан предполагал идти севером Балтики прямо в Финский залив, но вдруг повернул, угадал, и ветер нас настиг.

Сейчас Владимир Александрович Толмасов беспокойно ходил по мостику и, по-моему, следил за ветром, за парусами. Увидев поднимающегося на мостик угрюмого парусного мастера, сам шагнул к нему:

— Геннадий Алексеевич, что случилось?

— Фор-стень-стаксель рвется, товарищ капитан!

— Отберите курсантов из парусной вахты на свое усмотрение, и чтоб не зевали!

Вскоре с мостика мы смотрели, как на баке «гасится» стаксель. Он обмяк и превратился в бесформенную груду, а здоровенные деревянные блоки размером с человеческую голову трепыхались в воздухе, прыгали, как мячи...

— Аркадий Николаевич, после завтрака играйте парусный аврал, — сказал подошедший к старпому капитан. — Будем убирать все паруса.

— Не прошло и одиннадцати дней, — все еще глядя на бак, говорил старпом, — а работают сноровисто, со знанием дела...

Одиннадцать дней назад, когда мы вышли из Риги, на борту четырехмачтового барка «Крузенштерн» находилось сто сорок два курсанта из трех мореходных училищ Министерства рыбного хозяйства СССР. Все они пришли после первого года обучения, и многие из них вообще выходили в море впервые.

Снимались с якоря на рейде, под парусами при слабом ветре. Сразу же, оставив за собой ожидающие своих причалов суда, сделали поворот через фордевинд и взяли курс на остров Рухну.

Фото Г. Костецкого

Позже старший помощник капитана Аркадий Николаевич Макаров сказал мне, что в его практике такое случается впервые. Мы могли сняться с якоря, говорил он, и пойти без парусов, лечь на курс и только затем ставить паруса. Но капитан встал перед выбором: или сняться под чистыми парусами без работы двигателей, что рискованно делать в окружении стольких судов, либо поднимать на реи неподготовленных курсантов в первый раз лишь в открытом море. И он выбрал первое.

— Правда, пока судно стояло в порту, ребята по утрам поднимались вместо зарядки на мачту, — продолжал старпом. — Сначала до марсовой площадки, затем до салинговой и дальше до самого топа... Но, когда человек впервые работает на высоте пятидесяти пяти метров (это высота фок-мачты) и под ним рябит море, это совсем иное, неизведанное ощущение...

Как только мы вышли в море, курсантов расписали по мачтам. На фоке, на главной мачте, должна была отныне и до конца практики работать основная часть курсантов Таллинского мореходного училища; на первом гроте — курсанты Лиепайского училища вместе с таллинцами; на втором гроте — только лиепайцы; а на бизани, на последней, кормовой мачте — курсанты Клайпедского мореходного училища...

Когда перед парусным авралом на рейде курсантов выстроили у своих мачт, я обратил внимание на трех малышей. Они стояли на левом фланге первой шеренги у фок-мачты. И если бы я не увидел на них широких страховочных ремней, не поверил бы, что они тоже будут подниматься по авралу на рангоут. Уж слишком юными казались они рядом с остальными курсантами. Как мне показалось, даже робу для них не могли подобрать по росту.

Я спросил у капитана:

— Неужели и эти ребята будут подниматься?

— А кто же за них на реях будет работать? — ответил капитан Толмасов. — Ничего... Все так начинали.

Хотя в ответе Владимира Александровича трудно было уловить тревогу, но стоило с мостика услышать команду: «К вантам, все паруса отдавать!», меня охватило волнение. Ребята поднимались по вантам, одни быстро, другие медленнее. Расходясь по реям, щелкали карабинами страховочных ремней за заспинный леер, на ощупь отыскивали ногами перты,тонкие стальные тросы, чтобы двигаться по ним на свое рабочее место. И по мере того как фигуры их уменьшались, теряли свои приметы, тот, кто с палубы следил за «своими», переводил взгляд на другие фигуры, усеявшие рангоут, потому что на опасной высоте своими становились все.

— Аркадий Николаевич, — спросил я у старпома, — а на каком рее эти трое?

— Вон, смотрите на левый конец бом-брам-реи, на нок... Стоит старший матрос Чубрик, а рядом малыш, потом еще матрос, и снова малыш... А третий — на нижнем брамса-рее, тоже рядом с матросом...

Из ответа старпома было ясно, что об этих курсантах помнят и что они под особой опекой.

— А по какому принципу отбирают на самые верхние реи?

— Там и диаметр рей мал и паруса легче.

— И еще по принципу отчаянности, — заметил вдруг капитан.

Лежу в каюте и слышу отдаленные колокольные удары. Сначала казалось, что это где-то далеко, но вскоре сознание возвратило к реальности: ведь вчера

«Крузенштерн» уже подходил к острову Рухну, и в темноте убирали последние косые паруса — стаксели. С левого борта открылся мигающий огонек — это был маяк Рухну. Сквозь холодный ветер ребята всматривались в темноту, а маяк все мигал и мигал. Но судя по тому, что капитан спокойно наблюдал за вахтенным штурманом, который склонился над картой, куда ложились карандашная линия и цифры, до острова, или, точнее, до выбора стоянки в открытом заливе, еще было время... Лежишь в каюте и знаешь, что еще несколько мгновений — ив динамике услышишь щелчок, дыхание человека, а потом зычный голос вахтенного помощника, извещающего о подъеме. Но вместо этого в размышления снова врываются удары колокола. До конца осознав, что это на судне, соображаешь: «Крузенштерн» давно отдал якорь, и впередсмотрящий на полубаке через каждую минуту молчания пять секунд бьет в судовую рынду. Это сигнал стоящего в тумане корабля. А курсантам, в сладкой истоме ноющих от настоящей работы мышц, хочется считанные минуты до подъема использовать для сна. (Это чисто курсантский рационализм. Если осталось хоть три минуты, они принадлежат сну.) Но сон больше не идет, ждешь колокольного звона, а вместо него в динамик врезается голос вахтенного: «Доброе утро. Сегодня 8 мая, воскресенье... Стоим на правом якоре у острова Рухну. Температура воздуха плюс 10. Ветер западный. Туман. Курсантам приготовиться к подъему на мачты...»

Во время утренней зарядки, когда я поднялся на бак, увидел, что у судового колокола стоит один из малышей. Рядом разминался старший боцман Эдистон Григорьевич Ковалев.

По поводу странного имени боцмана на судне ходила легенда, будто имя это дал ему отец в честь английского маяка «Эддистон», недалеко от которого его судно когда-то спаслось при шторме.

На самом же деле отец Ковалева был самым что ни есть сухопутным человеком. Очевидно, тот, кто придумал эту байку, хотел, чтобы хороший моряк был потомственным...

В тумане со стороны острова пролетали мимо нас утки, чуть ли не касаясь верхних рей. Эдистон Григорьевич выпрямился и быстро сымитировал выстрел: вскинул руки и издал гортанный звук «кх».

— Хорошее мясо, — все еще глядя вслед уткам, проговорил боцман.

— Это не мясо. Это птица, — обиженно сказал впередсмотрящий курсант и стал бить в судовой колокол.

Когда он прекратил удары, я спросил у него по-эстонски:

— Куйдас он сину ними?

— Курсант Хиет Филарет, — приняв положение «смирно», ответил он.

После обеда я застал Филарета у первого помощника капитана Шубина. Видно, присутствие чужого человека смутило курсанта, и он умолк,

— Продолжай, — сказал ему ласково Анатолий Семенович.

Филарет развернул лист ватмана, исписанный красными печатными буквами, и начал читать тихим тенорком: «Каллид рухнуласед! Дорогие рухнусцы! Мы ходили по морю, и вдруг вахтенный матрос крикнул: «Вижу землю!» Это был ваш остров, и мы решили дать вам маленький концерт».

Курсант Филарет смотрел на эстонский текст и читал по-русски.

— А где ты это повесишь? — спросил Шубин.

— На острове...

Когда курсант Хиет Филарет ушел, Шубин сказал:

— Он сам островитянин, с Сааремаа, а другой, малыш Сулев, с Хиума...

Откуда родом третий, светлоголовый Сийм, я узнал, когда тот оказался рядом со мной во время показа фильма в кают-компании экипажа.

— Сийм, — спросил я, — а ты с какого острова?

— Я не с острова, — тихо ответил он, — я с теревни.

Вечером показывали документальный фильм о праздновании семисотлетия Амстердама, куда в числе парусников многих стран были приглашены и наши корабли «Товарищ» и «Крузенштерн».

...На экране праздничный готический Амстердам. Разноцветные, флаги, музыка. Парад парусников. В торжественном шествии проходят крупным планом парусник Польской Народной Республики «Дар поможа», датчанин «Герг Стейдж», бригантина из ГДР «Вильгельм Пик». Сквозь органную музыку слышен голос диктора: он представляет корабли, сообщает их данные. Наконец мы уловили в английской речи слово

«Товарищ» и увидели трехмачтовый барк. Дальше шли «Горх Фок» из ФРГ, американский барк «Игл», и вдруг под хорал медленно выплыл на экран самый большой парусник в мире — четырехмачтовый барк «Крузенштерн». На реях его, над колышущимися шлейфами убранных парусов во весь рост стояли, закинув руки на заспинные леера, наши курсанты...

Фильм кончился неожиданно, словно оборвалась лента.

Пока киномеханик закладывал ленту художественного фильма, курсанты сидели странно тихо: не было обычного шума и желания поразмяться, покурить...

С острова возвращались в туман. Пока ребята прощались с жителями острова, туман незаметно подползал с моря к берегу, окутывая сосны, приближался к домам. Надо было торопиться: нам предстоял трехмильный путь на шлюпках до корабля. (Семиметровая осадка не позволила «Крузенштерну» выбрать стоянку поближе.) Когда днем мы пришли на остров, рыбаки посоветовали, чтобы избежать зону подводных валунов, выходить обратно из бухточки прямым курсом и идти до тех пор, пока не покажется над кронами сосен, верхушка рухнуского маяка. Только тогда повернуть к своему кораблю. Но сейчас в тумане об этом не могло быть и речи.

Старпом торопил ребят — надо было скорее уложить в шлюпку под парусину динамики, радиоаппаратуру с микрофоном, электрогитары, чтобы немедленно отойти. Мы пришли на остров на двух шлюпках: одна, с двигателем, взяла тридцать человек, вторая — двадцать. Так что сейчас, как только оттолкнулись от пирса, взяли вторую шлюпку на буксир и, тарахтя двигателем, вышли в море.

Туман был настолько плотным, что на лицах оседала морось, все, сразу же покрылось водяной пылью. За рулем первой шлюпки, высоко на корме, сидел старпом. Компас он устроил у ног, на банке. Второй шлюпкой, идущей за нами на буксире, управлял четвертый помощник капитана, Игорь Орден, знаток паруса и рангоута.

Ребята сидели глубоко в шлюпке, прижавшись друг к другу. Только Филарет стоял во весь рост в застегнутом на все пуговицы бушлате и держал в руке букет желтых островных нарциссов, словно шел не на шлюпке в тумане, а ехал в автобусе, дожидаясь своей остановки. Один старпом был не защищен от пронизывающего влажного ветра. Сидел молча, не двигался. Иногда, перекладывая руль, глядел на шлюпочный компас. От напряжения его глаза, казалось, еще более посветлели. В плотном тумане голосили невидимые чайки.

Ребята, кажется, слегка приуныли, но Коле Устинову, по-моему, наша ситуация нравится, он все время спрашивает впередсмотрящего: «Не видно?» И это ожидание своего корабля в тумане приносит ему новые, до сих пор не изведанные им чувства. Я уже немного знаю Устинова. Вчера он полдня просидел на рее, чинил парус. Когда наконец я его встретил на палубе и спросил, как работалось, он ответил: «Хорошо. У меня было ощущение какой-то непонятной радости и страха. Я никогда так долго на высоте не был...» Он ходил по палубе, все еще удивлялся, как сейчас удивляется туману.

— Прошло более часа, — тихо сказал Аркадий Николаевич. — Сколько мы шли на остров? — спросил он у моториста.

— Около часа.

— Останови-ка двигатель.

Вторая шлюпка сразу же, как мы остановились, покачиваясь, продрейфовала к нашему борту. После беспрерывного тарахтения двигателя тишина казалась неестественной, ватной. Плеск воды и удары двух пляшущих на волне шлюпок борт о борт настораживают, и ребята напряженно прислушиваются к тишине, которая, кажется, пугает их, впервые в жизни оказавшихся в шлюпке в открытом море, в плотном тумане. Только старпом спокоен. Он знал, что впереди, прямо по курсу, сейчас прозвучат гудки «Крузенштерна». И когда они прозвучали, Аркадий Николаевич смотрел не в сторону нашего судна, а спокойно, в полуулыбке разглядывал оживленных ребят.

На следующий день «Крузенштерн» снялся с якоря и пошел в Балтийское море искать ветер. К вечеру, когда мы входили в Ирбенский пролив, все еще был полнейший штиль. С правого борта луч вечернего солнца лежал на море с легкостью и покоем лунного света...

В тот день в Балтийском море судно совершило несколько поворотов. Достаточно было посмотреть на штурманскую карту, на ломаные зигзаги, проложенные на ней, чтобы представить, как мы блуждали в поисках ветра. Ветер был, но неустойчивый. Мог зайти откуда угодно, тут же исчезнуть, изменить направление от западного до южного и обратно. Только судно пристроится к острому углу атаки, наполнит марсели, как ветер начинает уходить или слабеть. Паруса скисают, полощутся. Ребята выбивались из сил: то и дело разворачивали, выравнивали реи, набивали шкоты и отдыхали, по-моему, только во время покрасочных работ.

Фото Г. Костецкого

Последний раз в этот день мы осуществили поворот через фордевинд, не дойдя нескольких миль до шведского островка Эланд-Сёдра-Грунд.

Проходя по левому борту, в иллюминатор я видел, как капитан расхаживает по каюте. Когда постучался и вошел к нему, Владимир Александрович уже говорил по телефону с вахтенным помощником:

— Передайте командирам мачт, чтобы через десять минут построили курсантов на шлюпочной палубе. Буду разбирать последний поворот. — Он повесил трубку на рычаг тяжелого корабельного аппарата и вопросительно посмотрел на меня. Я отметил, что этот немногословный человек привык, что к нему приходят только по делу.

— Пройдите, — сказал он глухо. — Вот посмотрите. — И протянул мне влажную, только что полученную метеокарту. — Вот посмотрите, мы находимся здесь, — указал капитан на круг — обозначение циклона посреди Балтийского моря. — Если верить этой карте, мы сейчас должны были бы испытывать крепкий, свежий ветер, а мы имеем всего лишь три-четыре балла неустойчивого ветра... И при том, — он взял со своего стола кипу радиограмм, тоже со сводками, — сообщается ветер одного направления, а на самом деле он дует в другом. Точно в таком положении мы оказались здесь в 1974 году во время операции «Парус», когда потеряли ветер. Хотя сводка обещала хороший попутный ветер, мы вместо того, чтобы взять курс на Гдыню, вынуждены были идти к Клайпеде. После вот этого шведского островка Эланд-Сёдра-Грунд ветра совсем не стало, судно валялось на зыби, паруса полоскали, мы опаздывали на целые сутки...

— А за что же «Крузенштерн» получил в этой операции приз «Катти Сарк»? — не понимал я.

— За победу в регате. Тогда кубок получил наш трехмачтовый барк «Товарищ», а приз «Катти Сарк» решением совета капитанов парусных судов был единодушно присужден «Крузенштерну». Из Портсмута единственное судно — наше — пришло под всеми парусами в Сен-Мало. Этот приз мы получили не только за победы на гонках, учитывалось участие экипажей парусников во всех видах соревнований: в футболе, гребле, в морской выучке...

Кстати, тут была еще одна немаловажная особенность. По решению Союза учебных парусников, на «Крузенштерне» на переходе Портсмут — Сен-Мало практиковались иностранные кадеты: англичане, датчане, французы, голландцы — двадцать человек. Формы они не носили. Учились в морских колледжах и обычно плавали на своих маленьких парусниках. Конечно, за все платили деньги: за питание, обучение, плавание... Одним словом, они считали, что «Крузенштерн» — их большая удача...

Капитан Толмасов посмотрел на часы и сказал, что мы можем продолжить беседу, но только на мостике.

— Так что, — говорил капитан, уже поднимаясь по трапу, — искать ветер на Балтике, особенно летом, дело нелегкое, трудно рассчитывать на его постоянство. Проходящий где-то вдали, в Атлантике, циклон, имеющий, допустим, ложбинку в Балтийском море, может так изменить направление ветра, что даже не угадаешь, что же будет через несколько часов.

Владимир Александрович иногда бросал взгляд с мостика вниз, на шлюпочную палубу. Я заметил, что капитан, беседуя со мной, следит за тем, как собираются курсанты.

Стоя на мостике, мы видели, как со шкафута поднялся еще один курсант и хотел было незаметно встать во вторую шеренгу, но его опоздание заметил командир фок-мачты Олег Корсаков и теперь что-то ему выговаривает.

— В океане же вы пользуетесь определенными традиционными ветрами, — продолжал говорить капитан, — ветрами, которые наблюдались моряками в течение столетий...

Подошло время, и капитан спустился на шлюпочную палубу. Курсанты сразу же умолкли, притихли. И хотя ветер наверху в снастях и в парусах был слабым, в наступившей тишине отчетливо слышалось его струнное пение, уходящее ввысь.

После того как Олег Корсаков доложил о построении, капитан начал:

— Командиры мачт, в следующий раз обеспечьте своевременный сбор и построение своих людей...

Капитан, когда сердился, странно вытягивал и сжимал губы, при этом его рыжеватые усы щетинились, а светлые глаза скрывались глубоко в морщинах. Так было и сейчас.

— А вам, товарищи курсанты, надо выполнять команды порасторопнее... Снимите перчатки — сделал он замечание какому-то курсанту. — Не бойтесь мозолей... В свое время мы гордились, когда смола впитывалась в наши ладони. Мы чувствовали себя моряками на парусном судне, летели по авралу черт знает как. Конечно, на обычном судне, судне с механическим двигателем, совершенно другие условия плавания. Там, если в море восемь-девять баллов, на верхнюю палубу не выходят, а здесь в такую погоду надо лезть на реи, ставить или убирать паруса. Но человек должен научиться преодолевать страх перед стихией... Вот в чем задача матроса парусного судна.

Он снова заходил взад-вперед. Шаг у него был твердый и неторопливый, как у человека, привыкшего думать, размышлять в движении. Вдруг он круто повернулся к веснушчатому парню, которого еще недавно отчитывал за опоздание командир мачты.

— В былые времена, в конце прошлого века, на том же клипере «Катти Сарк» плавала команда в 18 человек. Из них кадровых матросов было восемь, остальные же должности занимали тринадцатилетние мальчишки. Так вот, с этими мальчишками капитан Вуджет бил мировые рекорды, которые до сих пор остаются непревзойденными. С тринадцатилетними мальчиками... И когда они получали дипломы штурманов, то лучшей рекомендацией было плавание на «Катти Сарк». «Как, — говорили, — вы плавали на «Катти Сарк»? Когда это было?»—«Тогда, когда командовал капитан Вуджет». Все это я вам говорю, — продолжал капитан, — чтобы вы знали, ценили свою удачу, воспользовались ею. Ведь не всем приходилось, учась в мореходных училищах, проходить практику на самом большом в мире паруснике. У вас есть руководители, в вашем распоряжении опытные боцманы, штурманы. Так учитесь, берите, но только не половинчато...

Между тем ветер над нашими головами начал стихать. Этого нельзя было не заметить, не услышать, стоя на палубе. Капитан, широко расставив ноги, посмотрел на ослабевшие паруса, на полосатый «колдунчик». Потом, заметив стоящего за спиной старпома, спросил:

— Как идем?

— Не более двух узлов делаем, Владимир Александрович... Отвернем от курса немного?

— Хорошо... градусов на десять-пятнадцать. Может, полнее заработают паруса, — сказал капитан и опять повернулся к строю. — Итак, поворот через фордевинд! — произнес он твердо. — Всякий поворот на парусном судне сопряжен с перемещением центра парусности либо в корму, либо в нос. Это вы знаете. Вам объясняли... При повороте через фордевинд судно пересекает линию ветра кормой. Надеюсь, это вы тоже знаете...

Обычно разбор работы командиры мачт делали сами, после аврала. Но во время последнего аврала капитан на мостике сердился, был недоволен. И хотя перед ним не было ни курсантов, ни подчиненных, он так же сжимал губы, щурил глаза, нервно ходил по мостику и, глядя с болью на паруса, рычал себе под нос: «Командиры мачт должны были следить, чтобы паруса гротов постоянно находились в положении левентих». И вдруг, резко взяв микрофон, сделал замечание: «Я просил держать левентих, а у вас паруса стенятся...» И сейчас, слушая его четкую морскую речь, нетрудно было догадаться, что он таким образом выговаривает штурманам, а не курсантам. Для них это только лишний урок капитана на тему «Поворот через фордевинд», который они наверняка запомнят на всю жизнь. Но капитан не поставил еще точку, а продолжал:

— Но поскольку паруса легли на стеньги, естественно, судно замедлило ход, потеряло свою былую скорость... Вы думаете, чем быстрее развернутся реи, тем скорее совершится поворот? Ничего подобного. Тут нужно держать гротовые реи в левентих, то есть так, чтобы паруса все время полоскали, ветер дул параллельно им, а не заходил с противоположной стороны и не действовал на судно; надо, чтобы работали только фоковые паруса. Пока ветер не зайдет на фордевинд, то есть не будет дуть прямо в корму... Ну как, понятно? — обратился он к строю. — Тогда хорошо. — Он посмотрел на часы. — Будем готовиться к полднику.

Уходя, Владимир Александрович подошел к Филарету, Сулеву и Сийму. Как всегда, они стояли вместе на левом фланге.

— Вам тоже понятно?..

Продолжался одиннадцатый день нашего плавания.

К полудню ветер зашел на чистый норд, принося с собой рваные черные тучи, которые буквально цеплялись за мачты. Море сразу посерело, по-осеннему взволновалось, волны стали тяжелее и круче. «Крузенштерн» по-прежнему шел устойчиво, с небольшим креном на правый борт, испытывая килевую качку. Резко похолодало, и потому впередсмотрящего курсанта одели в тулуп.

На палубе осталась лишь вахта: четыре курсанта у штурвала и с ними старший матрос, вахтенные штурманы и еще парусный мастер с тремя курсантами, занятые ремонтом разорвавшегося утром косого паруса. Они устроились посреди шлюпочной палубы, установили массивную швейную машину, рядом стоял потертый чемоданчик Геннадия Алексеевича с инструментами. Сам мастер сидел на разложенном на палубе стакселе и вырезал тяжелыми ножницами куски из новой парусины. Курсанты были с ним все те же — я их часто видел с Геннадием — калужанин Коля, Айнис, светло-русый латыш с доверительной улыбкой, и Володя Зенёв, который на Рухну был нашим переводчиком, русский парень, родившийся в Эстонии. Конечно же, картина была необычная. В море шторм, наверху гудит в снастях ветер, а на палубе швейная мастерская, мастер со своими учениками...

К вечеру ветер не изменил ни направления, ни своей силы. Капитан решил поднять людей на реи, чтобы укатать и крепить паруса. Ночью ветер мог усилиться.

Прогремел звонок громкого боя.

У мачт, разбирая страховочные пояса, затолкались ребята.

— Командиры мачт! — разнесся сквозь рев ветра над палубой широкий и зычный бас капитана. — Стройте людей, объясните задачу... Будем крепить прямые паруса.

Брамсели и бом-брамсели убраны и укатаны неделю назад, так что крепиться сейчас будут верхние и нижние марсели и фок — самые большие и тяжелые паруса. Штормовые.

— Моториста в катер! В перчатках и рукавицах не подыматься. Командиры, вы лично несете ответственность...

Ветер вздувает и рывками полощет шлейфы схваченных Титовыми и горденями паруса. И потому, прежде чем подняться на реи, матросы скидывают с нагелей снасти и начинают со скрипом подбирать слабину.

— Товарищи практиканты, — снова звучал голос капитана в палубной трансляции, — при подъеме на мачты и работе на реях будьте осторожны, не торопитесь. Опустите на фуражках штормовые ремешки... Вахтенный помощник! Не вижу моториста в катере.

Ребята выполняли все приказания с мостика, но ждали главной команды:

— Пошел наверх!

Временами казалось, что голос с мостика не успевает дойти до бака и кормы, как ветер схватывает его на лету и уносит в море. На фок-мачту первым взбирается парусный мастер, единственный человек на судне, который ходит в сапогах, за ним матросы, курсанты. И, глядя на них, прижатых ветром к вантам, вспоминаю разговор с матросом Юзефом Чубриком, человеком, влюбленным во все, что связано с парусом, с «Крузенштерном» «Человек, поднимающийся на мачту первый раз, — говорил он, — так крепко держится, что его не оторвешь. А сорваться может скорее тот, у кого притупилось чувство опасности...»

Фото Г. Костецкого

По сути дела, курсанты пошли работать на высоту впервые. Впервые в штормовую погоду. Все, что было с выхода в море до сегодняшнего дня, — не в счет, потому что легкое не оставляет следа, а след — это обретение...

Ребятам предстоит, стоя на тонком стальном тросе на высоте тридцати с лишним метров, сопротивляясь силе обжигающего восьмибалльного ветра, подобрать паруса, аккуратно укатать, завалить на реи и закрепить сезневками.

Медленно, трудно подбираются паруса. Только прихватишь его, притянешь к себе, как ветер вырывает из рук, и ты, прижавшись к стальному рею, тянешься к нему снова. С полубака видны лица ребят и торчащие на пертах ноги. На верхнем марса-рее работают почти все мои знакомые: с левого нока управляет укаткой Юзеф, он уже подобрал часть паруса и прижал ее своим мощным торсом к рею. Рядом с Юзефом Филарет, за ним и светленький Сийм. Вижу, как они притягивают парусину, а она медленно сползает вниз. Юзеф кричит им: «Еще, еще... ну! Набирайте парусину, складками, складками, притяните и держите животом...» Но у этих ребят силенок не хватает. Они застыли с вытянутыми руками, но парусину не выпускают. А следующий курсант тянется из-за реи так, что одна нога носком только касается опоры, троса. С правого борта на ноке реи работает боцман мачты Варивончик, у него ребята крупнее, и они уже собрали парусину, но никак не могут перевалить ее на рею... «И... раз, и... раз...», — кричит боцман с края реи, и в это время на баке появляется старший боцман Ковалев. Он как Фигаро, то там, на корме у бизани, то у гротов, а теперь пришел сюда, к фоку, и снизу командует: «Тащи, тащи... Держите, — говорит он, — сейчас подойдут, помогут...» — «Хорошо пошло, — слышится сверху. — Крепи сезнями». Вниз, в море, летят короткие концы — оборванные сезневки... Иногда кто-то из ребят украдкой подносит руку ко рту и дышит, греет ее, а ветер холодный, со свистом, рвет и мечет, раздувает форменки, оголяет ноги... И вдруг понимаешь, что для тех, кто находится на рее с правого борта, корпус корабля — на одной стороне, а сами они — в другой, высоко над крутыми волнами, откуда ветер бросает в их лица холодные брызги. Судно накренилось на правый борт, и хоть паруса убираются, но двухсоттонный рангоут «Крузенштерна» в такую свежую погоду несет немалую парусность...

На баке у судового колокола стоит в тулупе огненно-рыжий паренек, впередсмотрящий. Он, задрав голову, следит за товарищами, работающими на реях.

— Тебе повезло, — говорю я ему.

— Нет... Там, наверху, интереснее...

Ночью ветер ослаб до шести баллов и стал поворачивать на норд-вест. Когда до берега оставалось около пятнадцати миль, повернули и легли на новый курс, к центру Балтийского моря. В шесть утра на мостик поднялся капитан Толмасов. Это было его время.

— Аркадий Николаевич, — потянувшись, оказал капитан, — идите делайте свой обход, я постою.

Обычно к концу вахты делали обход по судну. Спускались в нижние палубы и помещения, ходили по корабельным отсекам и коридорам, заглядывали в курсантские помещения, в кубрики. На судне вахтенный помощник должен знать общую обстановку, особенно ночью.

Старпом вернулся.

— А мальчишки крепко спят... Вчера во время аврала измотались.

— Какие еще там мальчишки... — проворчал капитан.

— Так-то оно так, — сказал Аркадий Николаевич. — Мы, когда были в их возрасте, не чувствовали себя мальчишками. Была война, и мы взрослели из месяца в месяц...

Капитан Толмасов, уловив в голосе старпома хорошо знакомые ему самому нотки, неожиданно сказал:

— Пора! Будем играть парусный аврал. Поднимать паруса.

— Все?

— Да, все. Пусть учатся.

Загремел по судну звонок громкого боя: «Все наверх. Все наверх...» А через несколько минут внизу, в коридорах, нарастал топот бегущих ребят.

Начинался новый день с неизменной поправкой на ветер.

Балтийское море, 1977 год

Рубрика: 1917—1977
Просмотров: 6350