Бой на Ривадавии

01 июля 1977 года, 00:00

Бой на Ривадавии

Это произошло в апреле нынешнего года в Гаване. Я сразу узнал его в толпе делегатов третьего международного подготовительного комитета XI фестиваля молодежи. Крепкое рукопожатие, традиционное «латиноамериканское» похлопывание по плечам. И долгий разговор за полночь в гостинице...

— А помнишь?

— А ты помнишь?..

Тогда, несколько лет назад, мы провели вместе всего один день. Но оказалось, что прошедшие годы прочно легли «в стаж» родившейся внезапно дружбы.

Сейчас Энрике приехал на Кубу как делегат Федерации коммунистической молодежи Аргентины.

— Энрике, я написал о тебе...

Он смущен:

— При чем тут я? Пиши о нас.

— Нет, о тебе. Ведь за каждым моментом твоей жизни — твои товарищи. Так? Ну а как вы сейчас там, в Аргентине? Как готовитесь к фестивалю?

Энрике говорит о борьбе с фашистами, об убийствах из-за угла, похищениях, провокациях, о том, как молодежь борется за права трудящихся, о мужестве товарищей, их верности делу, которому они отдают свою молодость, силы, жизнь.

— ...В Кордове фашисты похитили девять комсомольцев. Их зверски пытали, ничего не добились и поставили ультиматум: «У вас два пути: прийти к нам или умереть за вашу революцию». Ни один не пошел на предательство. Выбор был единым — лучше умереть.

Солидарность рабочих, студентов, всех демократических организаций не позволила совершиться этому новому преступлению. Бандиты были вынуждены освободить семерых ребят.

— Мы знаем, кто стоит за спиной фашизма. Это монополии, многонациональные корпорации, крайне агрессивная национальная реакция — крупные помещики. Они-то главный союзник империализма. Вот почему, — говорит Энрике, — лозунг фестиваля «За антиимпериалистическую солидарность, мир и дружбу» так важен и понятен молодежи Аргентины. Солидарность и единство всех антифашистских сил — основная задача момента. Как объединить под этим лозунгом молодежь различных политических тенденций? Это трудно, но осуществимо. Опыт у молодежи есть. Это прежде всего совместная работа по выполнению конкретного дела. Например, не так давно молодые католики провели марш протеста против фашистского террора под лозунгом «Если) хочешь мира — защищай жизнь!». Тысячи молодых радикалов, коммунистов приняли участие в этом марше. Шестьдесят километров от Буэнос-Айреса до Л у хана прошли за двадцать четыре часа...

Лозунг фестиваля, разнообразие и широта его программы позволяют привлечь к его подготовке самые широкие массы молодежи.

И снова:

— А помнишь?..

На первых порах кажется, что привыкнуть к бешеному ритму Буэнос-Айреса невозможно. На улицах шум, гам, бесконечный поток машин и пешеходов... Однако проходит два-три дня, и уже перестаешь удивляться, что в кафе напротив гостиницы, как и во всех кафе по улице, в четыре часа ночи народу не меньше, чем в четыре часа дня. Что огни квартала, так похожего на бесшабашную римскую окраину, не гаснут до утра. И что расположившийся рядом проулок ни днем ни ночью не отличишь от монмартрской многоголосой улочки.

Французский, итальянский, испанский уголки города напоминают здесь об истории эмиграции, о временах, когда потерявшие надежду бедняки из Европы тысячами приезжали в Южную Америку в поисках лучшей доли. Их потомки и составляют сейчас большинство населения Буэнос-Айреса. Метисы и мулаты — дети испанских поселенцев, местных индейцев и завезенных сюда негров — давно уже растворились, в этой массе. Впрочем, «растворились» — это только для столицы. Хотя Аргентину в Латинской Америке называют «европейской страной», но Аргентиной ее делает как раз и индеец с Анд, и креол города-порта, и гаучо — пастух с необъятных просторов пампы.

Тогда, в 1973 году, для Буэнос-Айреса было сложное и радостное время. Я приехал в Аргентину в те дни, когда военные передавали власть новому, гражданскому правительству.

Падение диктатуры генерала Ланусе и возврат к демократии означали крах реакции. Поражение потерпели и военная реакционная верхушка, и стоявшие за ней гражданские национальные и иностранные антидемократические круги...

Что принесла диктатура Аргентине? В первую очередь — разорение. Одно из богатейших государств Южной Америки к концу 1972 года имело долг в шесть миллиардов долларов. В стране, где когда-то был высокий уровень грамотности, 200 тысяч детей вообще не могли посещать школу. Пятьдесят процентов школьников бросали учебу, не получив начального образования. Из 24 миллионов аргентинцев два миллиона не имели жилищ, а около 800 тысяч были лишены работы.

— ...Вы думаете, военные так и отдадут власть? — говорил своему спутнику пожилой человек в черном берете.

— Посмотрим, посмотрим...

Эти двое только что отошли от группы людей, обсуждавших последние новости на площади Пласа-де-Майо перед Розовым дворцом — резиденцией президента. На следующий день должна была состояться торжественная церемония передачи президентских полномочий Эктору Кампоре, новому, впервые за долгие годы избранному президенту Аргентины.

Брошенная человеком в берете фраза заинтересовала меня. Разговор шел об амнистии политических заключенных. Но будут ли вообще отменены репрессивные законы?

За годы господства военных десятки тысяч политических деятелей прошли через тюрьмы. Преследованиям подвергались коммунисты, перонисты (Перонизм (хустисиалистское движение — от слова «хустисия» — «справедливость») — крайне разнородное по социальному составу и противоречивое течение. В последние годы усилилась ожесточенная борьба между правым крылом перонизма, отражающим интересы буржуазии и помещиков, и левым крылом, в которое входят представители трудящихся.), радикалы — все, кто поднимал голос в защиту национального достоинства, против подчинения интересов нации иностранному капиталу.

...Наутро Буэнос-Айрес трудно было узнать. Многотысячные колонны манифестантов заполнили центральные улицы. Все двигались к зданию конгресса и Розовому дворцу.

«Немедленную свободу политическим заключенным!», «Отменить репрессивные законы!» — требовали демонстранты, собравшиеся у монументального серого здания, где шло первое заседание нового конгресса. А когда митинг закончился, людской поток направился к тюрьме Вилья-де-Вото. После наступления темноты у тюрьмы собралось уже около сорока тысяч человек. Положение складывалось критическое. Той же ночью новый президент Эктор Кампора, не дожидаясь решения конгресса, отдал приказ о немедленном освобождении политзаключенных. К утру 275 арестантов вышли на свободу. А на следующий день конгресс единогласно принял закон об отмене репрессивного законодательства, включая антикоммунистический закон 17401, по которому подвергались преследованиям аргентинские патриоты.

«Красный» учитель Энрике

Энрике Гонсалес — плечистый, высоченный парень с белозубой улыбкой и веселыми черными глазами — сопровождал меня по Буэнос-Айресу.

Увидеть хотелось многое, и двадцати четырех часов в сутках не хватало. Казалось, что город стремится оправдать данное ему несколько веков назад название — Буэнос-Айрес — «Добрые ветры». Повсюду народ праздновал победу над реакцией. С флагами выходили колонны встречать Освальдо Дортикоса и Сальвадора Альенде, приглашенных на церемонию передачи президентских полномочий.

Энрике повел меня на первую демонстрацию, организованную комсомольцами Буэнос-Айреса у здания чилийского посольства.

Тысячи 15—20-летних ребят дружно скандировали лозунги, выбрасывали вверх сжатые кулаки — символ солидарности интернационалистов всего мира. Вспыхивали блицы репортеров, пробегал по толпе луч прожектора — работали осветители кинохроники и телевидения. А комсомольцы (я был потрясен увиденным) привычно закрывали лица флагами или плакатами, как делали это в течение долгих нелегальных лет. Стоило лучу уйти в сторону, и снова открывались улыбки, сияли глаза.

...В школе Энрике знали как заводилу и бунтаря. Вместе с товарищами он организовал забастовку школьников — в знак протеста против ограниченного приема дедей бедняков. Разумеется, это пришлось не по вкусу начальству, и, хотя учился мальчик неплохо, ему пришлось покинуть городок Хачаль, где жили тогда родители, и переехать в столицу провинции Сан-Хуан. Работать Энрике начал с шестнадцати лет. Он не знал, что к нему давно уже присматриваются комсомольцы — члены Федерации коммунистической молодежи Аргентины. Строгие правила конспирации не позволяли им открыться перед новичком — требовалась проверка. Лишь через год он был принят в организацию.

С приходом к власти военных в 1966 году наступили тяжелые времена. Диктатура обрушила на коммунистов репрессии. В университете, где теперь учился Энрике, как и во многих других учебных заведениях, шла борьба за автономию. Войска несколько раз вторгались на территорию университета, чтобы подавить сопротивление студентов. Именно тогда, в стычках с солдатами, молодые коммунисты впервые задумались о необходимости начать агитационную работу в армии. Через несколько лет эти идеи вылились в одну из важнейших форм деятельности комсомола: по всей стране проходили собрания призывников, «а которых будущие солдаты давали клятву матерям и невестам «не стрелять в народ». Но это через несколько лет. А тогда, в 1967-м, в армию призвали самого Энрике.

Служил он в небольшом местечке Каусет, неподалеку от Сан-Хуана, в подразделении мотопехоты.

Однажды утром приятель-телеграфист сообщил по секрету, что в Сан-Хуане забастовка: рабочие и студенты вышли на улицу, полиция не справляется, и вот-вот придет приказ о выступлении. Коммунистов в подразделении было только двое: Энрике и Армандо Ливарес — знаменитый ныне Ливарес, руководитель восстания в Чаконе. Оба понимали, что произойдет, если бастующие столкнутся с вооруженными солдатами. Нужно было сорвать выезд. Когда сыграли тревогу и солдаты бросились к машинам, Энрике и Армандо преградили им дорогу. «Не наше это дело — подавлять демонстрации!» — выкрикнул Ливарес. Началась дискуссия... Они затянули ее на три часа. За подобные действия грозил военный трибунал, но, к счастью, обошлось. Пока дискутировали, демонстрация кончилась, и приказ о выступлении отменили.

«Дискуссия», впрочем, не прошла незамеченной. При первой же возможности Энрике демобилизовали.

В короткий срок Гонсалес и его товарищи создали провинциальный комитет ФКМА. Уже стало ясно, что период «экспектативы» — «ожидания» — заканчивается. Пришла пора показать силу. Коммунисты решили организовать на улицах города манифестацию против диктатуры.

Как в то время ходили на демонстрации? Колонны в основном были небольшие — человек по двести-триста. Впереди и сзади на некотором отдалении шли заслоны из самых отчаянных и смелых ребят. В случае надобности они дрались с полицией и при появлении полицейских машин разбрасывали на мостовой «мигелитос» — стальные шипы с острыми иглами: как их ни бросишь — всегда одна игла торчит кверху. Кто и когда назвал эти шипы «мигелито» — именем вихрастого дерзкого школьника, постоянного персонажа острых аргентинских анекдотов?

По традиции в первых рядах колонны шли руководители партии и комсомола. Не все, конечно, а только те, кому было поручено работать полулегально. Как правило, эти люди уже известны полиции Они открыто выступали на митингах, собраниях, вели переговоры с другими левыми демократическими организациями. Часть же руководства всегда оставалась глубоко законспирированной.(Когда арестовывали одного из полулегальных, его место занимал другой.

Работать в подполье трудно, но, пожалуй, на полулегальном положении не легче. Полиция знает настоящее имя, адреса жены, родственников, иногда друзей. В сотнях экземпляров распространяются фотографии. Начинается «охота». Однако произвести арест не так-то просто. На собрании это сделать практически невозможно— товарищи не дадут в обиду. А после митинга надо еще найти человека и если уж арестовывать, то только имея на руках улики, указывающие на незаконную деятельность. Если же улик нет, судья будет вынужден распорядиться об освобождении.

Энрике как раз и был таким — полулегальным. Впервые его арестовали в феврале 1969 года. Продержали месяц в тюрьме и выпустили — не удалось доказать его принадлежность к коммунистической партии. До следующего ареста он работал год. За этот год ни одной ошибки, ни одного нарушения правил конспирации, запрещавших даже общение с собственной семьей.

...В тот день ему поручили собирать членские взносы. В нагрудном кармане — корешки квитанций. Деньги уже успел сдать, осталось только вручить связному корешки. Встреча была назначена всего в двух кварталах от его дома. Посмотрел на часы — ровно три. Связной опаздывал. Значит, следующая встреча завтра, в другом месте. И здесь выдержка изменила: «Забегу в квартиру только на одну минуту, — решил он, — увижу семью — и сразу уйду!»

...Лейтенант из федеральной полиции с удовольствием просматривал рапорт об аресте Энрике. «Я же говорил, что ходить за ним не нужно. (Когда парню двадцать три года, «охотиться» ни к чему. Теперь все зависит от того, удастся ли его сломить. Видимо, это несложно. Судя по всему, совсем «зеленый» — надо же, прибежал домой среди бела дня!»

Единственное, что смущало сейчас лейтенанта, — это поведение арестованного. «В доме сопротивления не оказал, — говорилось в докладе. — На улице вырывался, пытаясь собрать толпу. Кричал, что его арестовывают за принадлежность к коммунистам».

— Тем хуже для него, — решил полицейский. — Еще одна улика, хотя корешков квитанций достаточно для обвинения в сборе денег в пользу компартии.

Энрике с наручниками на запястьях везли в кузове военной машины. Если бы не этот грузовик, он наверняка выкрутился бы, тем более соседи бросились на помощь. В полицейских кидали камнями, помидорами, чем попало. Они растерялись. И тут откуда ни возьмись грузовик с солдатами...

Машина шла медленно, и Энрике благодарил судьбу хотя бы за эту передышку. Можно было собраться с мыслями и подготовиться к первому допросу. Однако по прибытии в полицейские казармы его на допрос не повели. Выволокли во внутренний двор и приковали наручниками к голой железной кровати посреди двора. Через час двое полицейских принесли вторую кровать. Сразу же появился еще один узник. Энрике узнал его: это был товарищ по партии. Их держали под открытым небом на железных сетках. Охраняли как самых опасных преступников. Освобождали от наручников только одну руку, когда приносили воду. Днем было еще терпимо, хотя солнце пропекало до дна каменный колодец — тюремный двор, — и обожженная кожа на лице горела. А вот ночью... В эту пору температура иногда падает ниже нуля.

На десятый день двух заключенных повезли в крошечном фургоне на допрос. Семь часов продержали в фургоне согнутыми в три погибели. Когда наконец вызвали — идти самостоятельно они не могли. Но на допросе держались твердо. «Арест незаконный, как и сам антикоммунистический закон, который противоречит конституции!» — большего от них не добились и отправили в тюрьму, в распоряжение следственных органов...

В 1970—1971 годах Коммунистическая партия Аргентины направляла все силы, чтобы создать широкий демократический фронт борьбы с диктатурой. По поведению тюремщиков, по сообщениям, которые поступали с воли, становилось ясно: страна кипит. Энрике и его товарищи не могли сидеть сложа руки и ждать освобождения. Они решили писать письма из тюрьмы: разъяснять в них необходимость широкого фронта. Писали в студенческие федерации, в профсоюзные объединения, в крестьянские организации, политическим деятелям...

Наконец настал момент, когда власти не могли больше игнорировать выступления рабочих, студентов, крестьян. Часть политических заключенных выпустили. Просидев в тюрьме полтора года, Энрике вышел на свободу и сразу включился в работу. Теперь забот стало еще больше. Товарищи избрали его в исполнительный комитет Федерации коммунистической молодежи Аргентины..

...Расставался с Энрике я уже под утро. Договорились о новой встрече, но... увидеться нам довелось лишь через четыре года — в Гаване. А тогда я неожиданно получил приглашение побывать в Кордове и, вернувшись в Буэнос-Айрес, узнал, что Гонсалес срочно выехал в Сан-Хуан. Парламент, как мы знаем, отменил антикоммунистический закон, и теперь Энрике — учитель по образованию — снова получил право преподавать в школе. Я был рад за него. Профессию свою он очень любил.

Что такое «кордобасо»

В Кордову я поехал по совету известного аргентинского журналиста и публициста Исидоро Хильберта. Времени у меня было мало, и казалось, что всякая поездка за пределу Буэнос-Айреса только отвлечет от основной темы. Но, с другой стороны, я знал, что Исидоро немногословен и редко дает советы, а уж если что-то советует, то к этому стоит прислушаться.

...Было около полуночи, когда наша машина остановилась у здания профсоюза рабочих компании «Лус и Фуэрса». Несмотря на поздний час — впрочем, стоит ли этому удивляться в Аргентине? — в вестибюле и на всех этажах было полно народу. Поднялись на третий этаж, в зал. Выступал высокий человек в сером костюме. Это был Агустин Тоско — популярный в Аргентине общественный деятель, один из вождей «кордобасо». Буквально перевести это слово довольно трудно, «удар в Кордове» — вот, пожалуй, наиболее точное значение. Так народ назвал восстание в этом городе против военной диктатуры в мае 1969 года.

За участие в восстании военный трибунал приговорил Тоско к восьми годам лишения свободы. Судили Агустина не только за его деятельность, но в первую очередь за убеждения, которые он не скрывал даже в годы самых жестоких репрессий. Тоско не был коммунистом. Он просто, честно защищал интересы рабочих, доверивших ему свою судьбу, и видел в коммунистах верных товарищей по борьбе.

Университету Кордовы — одному из старейших в Южной Америке — более 350 лет. Но славится город не только своим университетом. В 1880 году в Кордове был организован первый профсоюз, затем основана социалистическая партия. В 1918 году возникли первые ячейки коммунистов. И в том же году произошло событие, которое каждый год ныне отмечает вся прогрессивная общественность Латинской Америки. Студенты Кордовы — первыми на континенте — выступили с манифестом, в котором требовали автономии, демократизации образования, права на участие в руководстве университетом, выборности всех руководящих его органов. С тех пор Баррио Клиникас — так называют здесь студенческие кварталы — полиция обходила стороной...

...Ответственный за работу с прессой чиновник автомобильного завода «Ика-Рено» был изысканно вежлив и предупредителен. Принимать журналистов — его профессия, и он хорошо делал свое дело. Он пояснил, что на «Ика-Рено» работает в основном молодежь: инженеры, начальники цехов, мастера — тоже, главным образом, молодые люди. Перед тем как провести меня по цехам, чиновник заверил, что я не увижу ни беготни, ни измученных перенапряжением лиц.

— Видите ли, — сказал он, — наши рабочие не часто жалуются на условия труда и, как правило, не бастуют из-за производственных конфликтов. Администрация старается проявлять максимальную гибкость. Большинство забастовок — это забастовки солидарности. Вот и сейчас, — чиновник развернул переданную ему записку, — сообщают, что началась забастовка на «Фиате». Значит, с минуты на минуту может остановиться производство и у нас...

Из рассказов рабочих я получил более точный ответ. Действительно, их борьба редко носит чисто экономический характер. Они все чаще выступают с политическими требованиями, понимая, что только так можно добиться лучшего будущего и для себя, и для нового поколения.

Выступление в конце мая 1969 года, с которого началось «кордобасо», тоже было политическим. Пять тысяч рабочих «Ика-Рено» вышли на улицы. Полиция пыталась остановить их, но мощная колонна продолжала двигаться к центру города, обходя заслоны.

Рабочих дружно поддержали студенты. В Баррио Клиникас и на главных перекрестках города с утра дежурили патрули. Неожиданно для полиции появилась вторая колонна. Это вышли две с половиной тысячи рабочих фирмы «Лус и Фуэрса». Студенты принялись строить баррикады. То на одном, то на другом перекрестке вспыхивали костры из «подручного» горючего материала, который жители сбрасывали из окон. В 13 часов 30 минут губернатор Кордовы сообщал министру внутренних дел: «Господин министр, ситуация слишком опасная. Полиция израсходовала все гранаты со слезоточивым газом и патроны. Я просил генерала Санчеса ла Оса направить в город войска, но он отказал мне...»

К этому времени на улицу вышли еще две тысячи рабочих «Фиата-Конкорда», десятки тысяч студентов. Мостовые обагрились кровью: полицейские убили двух рабочих и одного студента.

К вечеру генерал ла Ос получил официальный приказ ввести в город войска. На самолетах были переброшены десантники. По улицам продвигались танки. Но сопротивление армейским частям продолжалось еще три дня. Десятки рабочих и студентов были убиты, сотни ранены, полторы тысячи участников восстания арестованы. Реакция трубила победу, однако стало ясно, что не рабочему движению, а именно ей, реакции, нанесен сокрушительный удар. Вслед за Кордовой восстали Росарио, Тукуман... Коммунисты объявили о подготовке голодного марша в столицу. Правительство отдало приказ закрыть фабрики и заводы, все дороги контролировались полицией. Восстание перекинулось и на армию: многие офицеры отказывались выступить против народа, не желая превращаться в карателей.

А по стране прокатилась волна восстаний. Массы требовали от своих лидеров единства действий, и первую роль в этом процессе играли коммунисты. Об их борьбе мне много рассказывали и в Кордове, и в Буэнос-Айресе. Случай свел меня с тремя из многотысячной организации аргентинского комсомола. Одним из них был Энрике Гонсалес. Теперь речь пойдет о Патрисии и Рубене...

Улица перемен

С Рубеном, секретарем районного комитета ФКМА, и Патрисией, репортером журнала «Хувентуд» (Орган ЦК ФКМА, в переводе — «Молодежь».), я познакомился на следующий день после возвращения из Кордовы. Мы стояли на Ривадавии — улице, которая берет начало в центре, у президентского дворца, и уходит в зеленую зону провинции Буэнос-Айрес. Под ногами были аккуратные квадратики брусчатки, в центре перекрестка стоял регулировщик в белых нарукавниках.

Патрисия приехала сюда утром одновременно со мной, узнав о забастовке на текстильной фабрике «Альфа». Там вышли из строя несколько машин, и хозяева «временно», чтобы не платить за период ремонта, уволили 200 рабочих из 800. Прошла неделя, деньги у людей кончились, а до конца ремонта оставалось не меньше полумесяца. Рабочие решили объявить забастовку в поддержку уволенных. Патрисия — или Пати, как она себя представила, — должна была дать об этом материал в журнал.

Срок ее пребывания в комсомоле невелик — два года. От роду Пати было всего восемнадцать лет. Два года — небольшой отрезок времени, но для Патрисии в нем умещался весь ее опыт, политической деятельности, суровых правил конспирации и железной дисциплины. Неудивительно, что сообщение об отмене репрессивных законов она восприняла как большой праздник и тут же приколола значок ФКМА на лацкан спортивной куртки.

— Ты представляешь, впервые парламент принимал закон просто аплодисментами! Ты знаешь, впервые у нашей партии два депутата в парламенте! — Она встряхивала рыжими кудрями, улыбка не сходила с ее лица, и казалось, даже бесчисленные веснушки излучают радость и энергию...

Рубену — высокому парню с черными смоляными волосами — двадцать четыре года. Это уже старшее поколение комсомола. Путь его в организацию был сложным. Несмотря на молодость, руководил профсоюзом одной из фабрик, его арестовывали, выбрасывали с работы. Он снова устраивался и все начинал с нуля: искал товарищей, организовывал ячейки, поднимал людей на борьбу.

Рубен рассказывал обстоятельно, стараясь не упустить важных деталей. Его райкому подчинены комсомольцы трех окраинных городских районов: Морона, Мерло и Марьяно-Морено. Это часть промышленного пояса Буэнос-Айреса. Население — 600 тысяч человек. Заводов много, капиталы в основном американские и стран «Общего рынка». Вокруг каждого крупного предприятия — десятки маленьких, на которых изготавливается все необходимое: от запасных частей до деревянных упаковочных щитов. Большинство рабочих — молодежь до 25 лет. Мы проходим ворота с большой вывеской «Оливетти». Здесь Рубен когда-то работал. Завод современный: хозяева отменно вежливы, есть даже бесплатный врач-психиатр, проводятся литературные конкурсы. В сочинениях рабочие порой критикуют тяжелые условия труда, но администрация не вмешивается: конкурс есть конкурс. Зато и конвейер тоже «наисовременнейший». Каждый рабочий за девятичасовую смену должен выдать 2200 деталей — четыре штуки в минуту. Из-за этого и держат психиатра — 90 процентов рабочих страдает неврозами.

— Последний литературный конкурс выиграл один парнишка, — говорит Рубен. — Сейчас он уже «списанный» человек. От перегрузки попал в больницу с острым психическим расстройством. Редко кто выдерживает здесь больше двух лет.

Еще одна вывеска фабрики. Здесь Рубен трудился в 1969-м.

— Партийная организация была сильная, и на выборах в руководство профсоюзом прошли сразу двое коммунистов и двое перонистов. А секретарей и должно быть четверо. Впрочем, работали дружно. После восстания в Кордове на заводе тоже объявили забастовку солидарности. Бастовали всего один день, а в ответ хозяева уволили сорок человек. Тогда забастовали во второй раз. Держались месяц. Обратились за помощью в ВКТ (Всеобщая конфедерация труда — профсоюзный центр, которым руководят правые перонисты.), там не поддержали, и забастовка провалилась. Хозяева, воспользовавшись, уволили теперь уже 80 человек, из них 5 коммунистов. Нескольких руководителей, в том числе и меня, арестовали.

А на этом перекрестке начинала движение молодежная колонна в прошлом году. Бронетранспортеры вышли вон оттуда...

Тогда, 28 июня 1972 года, исполнялось шесть лет со дня военного переворота в Аргентине. Демократические силы решили «отметить» годовщину по-своему — провести демонстрацию протеста против диктатуры. В Мороне молодые перонисты и комсомольцы договорились выступить совместно.

Наша колонна двинулась вечером в 19 часов 15 минут. Впереди шли перонисты, над ними белый флаг с золотым солнцем. Комсомольцы шли под красным знаменем, несли плакаты: «Долой диктатуру!», «Свободу политическим заключенным!», «Долой империализм!» Мимо здания университета прошли спокойно. По опыту знали: полиции нужно время, чтобы подтянуть силы. В демонстрации участвовало больше тысячи человек.

На третьем этаже университета студенты вывесили огромный транспарант: «Соединим руки для Аргентинасо!» Почему «Аргентинасо»? Удар по диктатуре в Кордове народ назвал, как вы знаете, «Кордобасо», в Мендосе — «Мендосасо». Власти ничего не боялись так, как восстания по всей стране — «Аргентинасо»...

Мимо университета демонстранты прошли к железнодорожной станции. По дороге колонна росла, к ней присоединялись рабочие, студенты. На станции собралось уже около двух с половиной тысяч человек.

У платформы колонну встретили представители правого профсоюзного центра. Стали уговаривать перонистов свернуть с маршрута, хотели расколоть демонстрацию. Ряды смешались. Все смотрели на руководителей колонны.

Тогда Рубен обнял шагавшего рядом перониста, оба открыли шлагбаум и повели демонстрантов дальше — так, как договорились утром. На остановке загородных автобусов, на платформе люди аплодировали. На Ривадавии встретились первые полицейские патрули. Колонна свернула к муниципалитету, а когда вновь вышли на центральную улицу — увидели цепь полицейских и за ними — бронетранспортеры.

Площадь была закрыта, ее ремонтировали. Траншеи и, самое главное, брусчатка оказались как нельзя более кстати — увесистый гладкий камень летит метров на двадцать. Быстро посовещались и решили дать полиции бой. Полетели булыжники. В ответ полиция открыла огонь. Стреляли пластиковыми пулями. Такая пуля не убивает, но удар у нее внушительный. Только в горячке на эти «мелочи» никто не обращал внимания, и лишь на следующий день многие обнаружили кровоподтеки величиной с чайное блюдце.

Как ни сопротивлялись демонстранты, а долго продержаться не могли. И когда решили отходить, было уже поздно — их окружила полиция. Здесь же, на улице, арестовали большую группу участников. Всю ночь их держали лицом к стене, с руками на затылке... Выявляли организаторов...

Рубен закончил рассказ. Мы стояли на той самой площади, где год назад шла схватка. Мостовая была тщательно выложена брусчаткой.

— Ты знаешь, — вдруг сказала Патрисия, — все улицы города, пересекаясь с Ривадавией, меняют названия. Может быть, это добрый знак? Ведь здесь были сделаны первые шаги...

В. Весенский

Просмотров: 3780