На пасеке

01 мая 1977 года, 00:00

Рисунок П. Павлинова

Первая ночь

Пасеки в Горном Алтае обычно стоят в стороне от поселений, и когда медведь особенно не допекает, пчеловод каждый вечер отбывает с пасеки домой.

Первую ночь на пасеке мне хотелось побыть одному. Роман, как мне показалось, с радостью принял мое предложение, запряг лошадь, попрощался и обещал с утра пораньше приехать обратно. Я спустил собаку с поводка, уселся на крылечко и стал ждать вечера...

Собака немного побегала по кустам, скоро вернулась и улеглась рядом, чутко насторожив уши. Приближался вечер, стихал лес, улетели от избушки дрозды, скрылись за кустами сороки, угомонились последние пчелы, и в наступившей вечерней тишине пришел ко мне голос горной речки Чернушки, пришел сначала издалека, а потом все ближе и ближе...

Наверное, уже сейчас по этой речке спускается с гор медведь, успевший познать, что громить ульи не так-то уж и страшно, — наверное, уже сейчас идет сюда ко мне зверь-грабитель, которому по закону людей полагается воздать должное. Хлестко щелкнет выстрел, свинец ударит зверя в бок, ближе к плечу, зверь рыкнет, коротко рванется в твою сторону, и если пуля пришлась точно по месту, то свалится на траву рядом с развороченным ульем. И тогда к зверю, ставшему уже добычей, можно подойти, потрогать его обмякшие лапы, тяжело приподнять большую голову, которая совсем недавно еще помнила, держала в памяти все лесные тропы, все ягодники, все горные луга и все то, что помогло этому крупному, заметному зверю удачно жить рядом с людьми...

На моих часах было половина одиннадцатого. Солнце уже ушло за горы, и на пасеку густо опускался сумрак летней ночи. Я не курил, почти не шевелился. Я ждал... Пес что-то услышал, поднял уши, насторожился и с глухим рыком двинулся через пасеку к кустам. У последнего улья собака остановилась, вздыбив на холке шерсть. Я пока ничего не слышал. Но медведь был где-то рядом — ни собака, ни мое предчувствие меня не обманывали.

Сколько таких вот медвежьих вечеров — ночей выпадало на мою долю в архангельских лесах! Сколько раз вот так вот ждал я встречи со зверем без оружия, уверенный в себе и верящий в добродушие животного. И постепенно родилось во мне это странно-спокойное чувство — зверь рядом...

...Потом на пасеке что-то изменилось — пес рыкнул, кинулся вперед, и сразу же за кустами треснул сучок. Это медведь, уже подошедший к пасеке, выжидавший, почуял неладное и, видимо, с большой неохотой повернул обратно в лес.

Вставало солнце, за легким утренним ветром, спустившимся с гор, потерялся голос Чернушки. Я дождался Романа, сдал ему пасеку в целости и сохранности и пошел домой. У Чернушки я остановился, умылся, напился свежей утренней воды и тут же на песке увидел след крупного тяжелого медведя. Зверь подошел сюда после того, как всю ночь держал нас в осаде, и теперь уходил вверх по реке, в горы.

С Романом я познакомился чуть ли не в день приезда на Алтай. Видел его пасеку, большую лесхозную, слышал рассказы пчеловода о медведях. Показал мне Роман и свежие следы хозяина Алтайских гор. Это были большие, тяжелые следы уверенного в своей силе медведя-самца, который вот уже несколько дней бродил возле пасеки и, казалось, ждал, когда пчеловод зазевается, чтобы утащить улей и всласть наесться раннелетнего меда.

Удобного случая зверю пришлось ждать недолго. Как-то Роман отлучился с пасеки, не был около пчел день и ночь, а наутро, вернувшись, обнаружил следы непрошеного визита. Недалеко от избушки один улей был перевернут, его крышка, снятая зверем, лежала в стороне, рамки с медом вытряхнуты на землю, и мед съеден вместе с сотами.

Уже одних этих следов было вполне достаточно, чтобы догадаться, кто именно хозяйничал на пасеке, но для пущей убедительности мишка оставил около самой избушки и свой помет.

Этот своеобразный «подарок» помог мне установить, что зверь кормится красной смородиной. Лето стояло сухое, горячее, внизу ягода вся сгорела, и смородина была теперь только высоко в горах у самых плешин снега. Выходило, что медведь держался в горах, жил там, собирал красную смородину, а в долину к пасеке спускался лишь на время, как на охоту, которую долго и старательно готовил.

Медвежий помет не только помог мне установить пути-дороги зверя, но и послужил для местных шутников поводом посмеяться над Романом. Шутка за шуткой — и узнал я, что ходит за Романом по здешним местам слава, которую не дай бог заслужить пчеловоду.

Четыре года тому назад принял Роман пасеку, но не эту, а другую. И тут же повадился к нему медведь. Он ходил к роману четыре года подряд и в конце концов уничтожил, разгромил почти все ульи. Охотиться за ним приезжали самые разные охотники. Но мишка, поднаторевший в разбое и за четыре года хорошо узнавший людей, обводил всех стрелков.

Ждали разбойного зверя тихо, не курили, не шевелились, но медведь точно угадывал. всякий раз, что его ждут, и с не меньшим терпением ожидал неподалеку, когда охотники, отчаявшись, уберутся с пасеки. Словом, эта долгая война-упорство окончилась тем, что скормил Роман пасеку медведю.

Скормить пасеку медведю — позор для пчеловода. Вот потому и пришел ко мне Роман с просьбой — помочь угомонить наглого зверя. Но я никак не мог вынести этому медведю смертный приговор только за то, что узнал он дорогу на пасеку. Я не винил зверя. Да разве можно винить ту же собаку, которую никогда ничему не учили, которой не объясняли, что можно, а что нельзя. Но собака сплоховала, проголодавшись и не дождавшись от хозяина пищи, стащила кусок хлеба. Таких дворняг почему-то принято бить чуть ли не смертным боем. Но, глядя, как «поучает» другой раз хозяин своего Тузика или Шарика, хочется взять точно такую же палку и отходить ею самого хозяина.

Так уж положено вести себя человеку, живущему рядом с животными — не бей лишний раз, а учи, заставляй, если уж и не уважать себя, то хотя бы побаиваться. И здесь, на Алтае, знают, как учить, как отваживать от пчел медведей...

Еще по весне, когда медведи первый раз появляются около пасек, настоящий пчеловод разводит в воде дымный черных порох, мочит в такой пороховой кашице кусочки материи и кладет эти тряпочки на крайние ульи. Наткнется медведь на подобное запашистое предупреждение и обойдет пасеку стороной. Правда, такой опыт со временем может подзабыться, сунется медведь к пчелам еще раз, но тут предупредит пчеловода собака. Выйдет человек на лай своего пса, выстрелит вверх раз-другой, поколотит тяжелым стальным болтом по старому чугунному котлу — и снова медведь, поняв предупреждение, уберется подобру-поздорову. Бывает и так — устраивает пчеловод вокруг пасеки самые разные грохоты и колотушки, подвешивает на проволоке банки с камнями, обрезки труб, мастерит громкие трещотки по ручью, что бежит мимо пасеки с гор — здесь уж вода за тебя грохочет. Придешь на такую пасеку — нет никого, а. вокруг что-то все время постукивает, поскрипывает.

Говорят, что побаивается медведь таких колотушек и грохотов. Да и не только говорят. Прежде чем пойти к Роману, познакомился я с пожилой женщиной, что до этого года работала на пасеке, которую теперь принял Роман. Рассказала она мне, как держали эту пасеку, как выкладывали с весны тряпочки с порохом, как попугивали медведя колотушками — и за все это время не сунулся к ним никакой зверь. И понял я, что Роман не сделал, как положено, заявки на свое хозяйство и допустил медведя, — словом, разбой произошел по вине человека. Закончила пожилая женщина свой рассказ так:

— А теперь что — медведя избаловали. Теперь только стрелять его. И все тут.

Хоть и уважал я эту старательную смелую женщину, но согласиться с ней не согласился, правда, и планы свои ей не открыл. Были у меня другие мысли. Вспоминал я свои встречи с медведями в архангельских и вологодских лесах, в Карелии, и верилось мне, что и алтайский мишка «поймет» меня, что удастся его урезонить, «уговорить», отвадить от пасеки.

Отдавал я себе отчет, конечно, в том, что наш «разговор» может быть трудным — ведь медведя уже избаловали. Как оно все обернется?.. Но хотелось мне верить, что есть у любого зверя «уважительность», что ли, к человеку, самому сильному существу на земле. И должен был я вернуть этому испорченному зверю его прежнюю «уважительность» к людям; должен был и здесь, где медведя многие побаивались, утвердиться в своих предположениях, как убедился когда-то в добродушии этого большого и сильного зверя в архангельской тайге.

Вот с такими мыслями и пошел я первый раз на пасеку ждать медведя, прихватив ружье, с десяток патронов шестнадцатого калибра, охотничий нож и собаку-лайку...

Вторая ночь

В первую ночь объясняться с медведем я не собирался. Сначала хотел выяснить все подробности его походов за медом, а главное, проверить расписание этих визитов.

Уже не раз слышал я, что у всех медвежьих походов на пасеку есть одно общее правило: зверь, разоривший улей и вдосталь наевшийся меда, заявится следующий раз только на третий день, то есть сможет обойтись без очередной порции сладкого почти двое суток. Откуда взялось такое правило, я не допытывался. Но подтвердили мне его люди пожилые, многое повидавшие в горах, а потому я не сомневался, что какая-то закономерность, какое-то расписание у зверей, действительно, существует.

В первую ночь на пасеке, судя по всему, я должен был ждать медведя, который разорил пчелиную семью две ночи тому назад, — он должен был уже проголодаться.

Моя первая вахта закончилась благополучно. Медведь объявился, бродил вокруг пасеки всю ночь, тревожил пса, но не показался и к утру ушел вверх по реке. Правило вроде бы подтверждалось. Утром я сдал пасеку Роману, а к вечеру снова был на месте.

Доверенная мне пасека была большой. Из окна избушки я мог видеть только часть ульев. Остальные загораживали от меня кусты черемухи, и, что делается около них, я мог узнать, только выбравшись из избушки и неслышно обойдя кусты... С какой стороны подойдет зверь? Откуда ждать его на этот раз?..

Я сидел за столиком у окна, стекло выставил и теперь мог слышать все, что делается вокруг.

Пес дремал. Солнце ушло за увал, и тайга сразу стихла. Тут же исчезли сороки и дрозды. В наступившей тишине услышал я возню мышей под кустом, куда пчеловод выбрасывал мусор. Под окном проскользнул быстрый зверек. Он появился, и пропал так скоро, что я не успел разобрать, кто это: ласка или горностай. Зверек шмыгнул к мусорной куче, и там немедленно стихли мыши.

Я допускал, что медведь может выйти на пасеку неслышно, появиться вдруг, как таежная тень. Если он выйдет к ульям перед избушкой, я увижу его. Если подойдет слева за кустами, со стороны омшаника, то кусты черемухи скроют зверя. Но я все равно услышу легкий удар — скребок когтей по крышке улья, услышу, как крышка стукнется о землю, как зверь станет вытряхивать из улья рамки с медом, и наконец, услышу фырканье, ворчание, чавканье — по-другому есть мед медведь пока не научился. Я должен был услышать медведя даже тогда, когда он не станет есть мед здесь, а, ухватив улей передними лапами, понесет его в кусты — и тут когти зверя обязательно хоть раз чиркнут по стенке улья, обязательно скользнут по дереву...

Тогда и собирался я неслышно выйти из избушки, тихо подойти к медведю, окликнуть его, обратить его внимание на себя, явиться перед занятым едой, сосредоточенным зверем вдруг и сразу после этого разрядить у него над головой ружье... Если я хоть как-то успел понять этого зверя, изучив его следы, его манеру подхода к пасеке, то мой план мог осуществиться — медведь должен был напугаться и надолго запомнить эту встречу.

Правда, в этом плане был один сомнительный пункт... Зверь может как следует напугаться и надолго запомнить встречу с человеком только в том случае, если перед этим будет чем-то очень занят, увлечен, забудет прислушиваться, принюхиваться и полностью потеряет осторожность. Иначе он просто поспешно уберется в кусты еще до моих выстрелов, а следующий раз будет более внимательным — ведь очень трудно как следует напугать того, кто ждет, что его напугают.

Здесь, на пасеке, медведь может на время потерять свою осторожность только тогда, когда доберется до меда, когда разворошит улей. Но за то время, когда, заслышав зверя, я успею осторожно подойти к нему, он не только снимет крышку с улья, но и вытряхнет рамки с медом, поломает их и подавит пчел. Короче говоря, медведь успеет полностью разорить пчелиную семью.

Сумерки совсем загустели, и лишь свет неба, пока не встретившего настоящую ночь, рассказывал, что где-то там, за горами, все еще стоит, хоть и поздний, но все-таки не такой черный, как тень гор, летний вечер...

Я уже говорил об особом чувстве — чувстве зверя. Зверя можно видеть, слышать, можно узнать о его близости по изменившимся голосам леса, в конце концов по запаху. Уж не знаю, что именно подсказало мне сейчас, что медведь близко, только я не ошибся. Почти тут же на ноги вскочил мой пес, и я еле успел сжать рукой его пасть, чтобы он не рыкнул. Медведь и в этот раз решил попробовать выйти к ульям прямо перед избушкой... Покажется или не покажется? Выйдет или не выйдет из кустов?

С трудом удерживая рвущуюся собаку, я отчаянно ругал самого себя — все, казалось, предусмотрел, но забыл, что раньше меня могла учуять медведя собака и спугнуть его. Пса надо бы на этот раз все-таки оставить дома. Медведь не показался, не вышел.

Было семь часов утра. Хотелось курить. Я обошел пасеку — все было на месте. Там, где ночью подходил медведь, удалось отыскать его следы — это был тот самый большой медведь-самец, что бродил вокруг пасеки прошлую ночь.

Я отвязал собаку, взял банку для воды, снял ботинки и спустился к реке — до нее было всего каких-то сто метров, — зашел в воду, зачерпнул в пригоршню холодную утреннюю воду, пришедшую сверху, с гор, и только хотел сполоснуть этой свежей водой лицо, как сзади, на пасеке, раздался хриплый рев собаки...

Я бросился к избушке. Собака хрипела в кустах рядом с пасекой, сразу за омшаником. Я схватил ружье и босиком кинулся на голос собаки через кусты. Но пока ломился через непролазный черемушник, собака успела добраться до подъема в гору и с лаем пошла вверх.

...Рядом с омшаником валялась крышка улья, тут же по траве были рассыпаны сломанные, раздавленные медвежьими лапами рамки с медом. Часть меда была съедена. Пчелы, наверное, еще не опомнившись и не успев понять, что произошло, гудящим, беспокойным клубком копошились на сломанных рамках и на траве...

Собака вернулась не скоро. Никаких ран на ней не было. Разыскав меня и ткнув носом в мою ладонь, будто проверив, цел ли я, пес не спеша отправился к реке, всласть напился воды, выкупался и, вернувшись обратно, как ни в чем не бывало улегся отдыхать у дверей избушки. Он выполнил свой долг: вовремя обнаружил зверя, примчался с реки на пасеку, завязал бой, заставил медведя отступить и прогнал его далеко в горы... Пес имел право спокойно отдыхать.

У меня этого права не было. Улей разорен, а медведь цел и невредим. Меня ждал отчет перед пчеловодом...

Третья ночь

В нашей деревушке о последних событиях на пасеке узнали, пожалуй, раньше, чем о моем возвращении с ночной вахты, и мне ничего не пришлось никому рассказывать. У каждого из жителей было на этот счет свое собственное мнение, которое они, по понятным причинам, не торопились высказывать вслух. Все деликатно помалкивали, и только та самая женщина, которая раньше работала на пасеке, где теперь вершил дела Роман, добро посоветовала мне «отступиться» от медведя:

— Не ходи уж больше. Ульи-то государственные. Пойдет ревизия, спросят, куда делись. Спишут на тебя — мол, писатель не устерег. И погромы старые все за тобой будут — ославят тебя. Народ здесь на язык быстрый — позора не оберешься.

Но на пасеку я все-таки пошел.

Со мной опять была собака на случай, если ночью Поднимется ветер. Я зарядил ружье пулевыми патронами и приготовил фонарь. Только на этот раз стекло из окна я не выставлял и за столиком у окна не сидел — закрыв собаку в избушке, я занял боевой пост прямо на крыльце.

Так же, как вчера и позавчера, солнце ушло за горы сразу, и сразу же опустился на пасеку густой сумрак. Так же разом исчезли сороки и дрозды, а в наступившей тишине в кустах у кучи мусора негромко завозились мыши.

Ожидание шорохов, далеких и неясных ночных звуков стало для меня совсем привычным, и я без особого напряжения готов был тут же уловить любой голос ночной тайги. И не удивился, не вздрогнул, когда за кустами, где позапрошлую ночь таился и мерз Роман, раздался негромкий, глухой шорох.

К пасеке подошел медведь. Он был совсем рядом. Нас разделяла лишь полоса кустов — полоса черемухи, частого березняка шириной метров в пятнадцать. Медведь вышел к крайним ульям, которые нельзя было видеть с крыльца. Я подождал, услышал новый шорох и легкий стук крышки улья — зверь подошел к улью, в темноте отыскал крышку и легонько подцепил ее лапой. Сейчас он снимет крышку и вытряхнет рамки. Я ждал, но удара крышки о землю так и не услышал... Неужели он не станет ворошить улей здесь, а унесет его в лес?

Я осторожно взял ружье, взял в левую руку фонарь и тихо поднялся с крыльца... Шаг, еще шаг... И тут услышал глухой утробный звук, будто медведь только что проглотил застрявший в горле кусок. Я включил фонарик...

Желтое пятно света схватило улей и темный живой бок большого зверя... Медведь, пожалуй, не сразу понял, что произошло... Он только что не спеша выедал из рамки соты и, наверное, совсем не думал, что ему кто-то помешает... Большая, широкая голова качнулась к свету. Увидел ли он меня в темноте, ослепленный фонариком?.. Я громко и зло закричал, и тут же из ружейного ствола громовым выстрелом вырвался короткий всплеск огня. Зверь качнулся назад и, с треском ломая кусты, бросился в сторону. Следующий выстрел рявкнул уже вслед перепуганному медведю.

Эхо выстрелов еще не успело подняться высоко над ночной пасекой, как сзади меня с грохотом отскочила в сторону дверь избушки, и на свободу вырвался мой пес. И долго еще слышал я через ночь и тайгу бешеный лай — собака в темноте гнала в горы оплошавшего зверя.

Когда рассвело; я внимательно осмотрел место происшествия и шаг за шагом восстановил все события прошедшей ночи...

...Медведь вышел на пасеку как раз в полночь. Вышел осторожно, но прямо и смело. Подошел к крайнему улью, подцепил лапами крышку, снял ее, но не отшвырнул в сторону, а тихо положил на землю, — поэтому и не слышал я удара крышки. Затем медведь приподнял улей, и аккуратно вывалил из него рамки. Как уж умудрился зверь неслышно вытряхнуть рамки из деревянного ящика, не знаю, только никакого стука и здесь я не слышал. Выедал соты из рамки разбойник тоже очень тихо, не урчал и не ворчал. Здесь-то и уперся в медвежий бок луч моего фонарика. Медведь успел ухватить зубами соты лишь в одной-единственной рамке. Остальные были целы, пчелы не разбежались — пчелиная матка была на месте. Я поднял улей, опустил в магазин рамки, собрал пчел и закрыл улей крышкой. Следов преступления на пасеке не осталось.

След пули в стволе дерева я затер глиной, чтобы он не бросился в глаза кому-нибудь, и отправился в лес вслед за медведем. На этот раз его след отыскать было просто. У перепуганного как следует зверя обычно тут же начинается «медвежья болезнь» — расстраивается желудок. Подвел живот и этого разбойника, я стал даже опасаться, не помер ли он со страха. Говорят, и такое бывает.

Роману о пуле, всаженной в дерево, и об улье, который свалил медведь, я, разумеется, не рассказал, но заверил его, что медведь больше не придет. Пришлось соврать, будто ходил за ним далеко в горы и видел следы крови — кровь якобы была темная, густая, значит, пуля основательно пошевелила внутренности. А вот убить медведя мне, мол,. не удалось — ночь была темная, медведь вышел неслышно, стрелял, мол, уже тогда, когда зверь уходил.

То ли желая верить, что пасека, наконец, избавлена от медведя, то ли еще почему, но только принял Роман мой рассказ за чистую правду, и мы расстались с ним, как хорошие друзья.

Жил я на Алтае до самой осени, до той поры, когда вызрела и стала опадать кедровая шишка. К этому времени все медведи поднялись вверх, в горы, за шишкой и позабыли до следующей весны дороги к пасекам. Я был в гостях у Романа перед самым отъездом и могу с его слов сказать, что после тех двух выстрелов, которые прогремели над головой у медведя, никакие звери на пасеку больше не заглядывали...

Я нередко посещал речку Чернушку, поднимался вверх по той самой тропе, по которой раньше медведь-разбойник спускался с гор за медом. И все это время на тропе встречал знакомые медвежьи следы — только теперь они редко вели в ту сторону, где не так давно дошлый алтайский мишка натерпелся страху.

Вот и весь рассказ о медведе, с которым свела меня судьба на склоне Тигирекского хребта. Хоть и жалею я, что пришлось мне все-таки брать в руки ружье и воспитывать зверя, что не выпало мне встретиться с ним по-хорошему и, как прежде, в архангельских лесах, сказать и этому медведю доброе: «Здравствуй, мишка», но это уж не моя вина, не мое открытие, что мирный, покладистый зверь чаще встречается там, где к нему с достойным уважением относятся люди...

Анатолий Онегов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 7598