Крепости дракона

01 мая 1977 года, 00:00

Крепости дракона

Разрешения на поездку по Бутану мне пришлось ждать десять лет. Сведения о гималайских государствах за это время быстро распространялись по свету, выходили книги и фильмы. Катманду стал конечным пунктом паломничества на Восток обезумевших от западной цивилизации хиппи. Но ни одна экспедиция еще не забиралась на вершины Бутана, не было произведено картографической съемки. Территория площадью 47 тысяч квадратных километров изобиловала «белыми пятнами». Флора и фауна оставались неизученными, равно как и обычаи, традиции, этнические особенности и диалекты языка. Учебники давали приблизительную численность населения страны — от 500 тысяч до миллиона. Самые подробные статистические справочники отводили Бутану одну-две строчки. Редким счастливцам довелось увидеть столицу «Друк-Юл» — «Земли драконов грома», как называют свою страну бутанцы (1 Первые зарубежные корреспонденты были приглашены в Бутан на коронацию короля Джигме Вангчука в 1974 г. — См. «Вокруг света» № 6, 1975. (Прим. ред.)).

Страну драконов грома населяют люди гордые и независимые. Даже англичане, несмотря на все их умение воевать чужими руками, не рискнули напасть на Бутан. В 1881 году они предложили горцам «покровительство» и для этого отрядили достопочтенного сэра Эшли Идена, чрезвычайного и полномочного посланника ее величества королевы Виктории, императрицы Индии. Бутанцы вынудили этого денди в расшитой треуголке с плюмажем подписать унизительный договор, после чего «подвергли плевкам и иным оскорблениям».

Сей беспрецедентный, немыслимый, никогда не встречавшийся в архивах министерства колоний случай взывал к возмездию. И урок решено было преподать запоминающийся.

Снарядили карательную экспедицию, закончившуюся... полным провалом. Бутанцы захватили два горных орудия и с их помощью обратили в бегство английскую колонну.

Колониальные власти установили контроль над пограничными пунктами между Индией и Бутаном. Однако ни один британский солдат так и не осмелился перейти за линию холмов.

...Девяносто лет спустя после этих драматических событий я пересек границу Бутана и сложил свой багаж в гостевом домике...

Чей я гость?

— Чей вы гость — короля, королевы, королевы-матери или королевских сестер? — осведомился смотритель бунгало. И добавил: — Кто будет оплачивать ваш счет?

— Я сам.

Мне казалось, вопросы исчерпаны. Но смотритель нахмурился, вышел в вестибюль и стал крутить ручку полевого телефона.

Он звонил в королевский дворец и просил к аппарату Дашо Дунчо, личного секретаря короля. Кроме него, похоже, никто не мог решить, получу я обед или нет...

Вечером в бунгало появились юноши, очевидно, принадлежавшие к аристократической элите Страны драконов грома. На них были оливковые халаты-кхо, ниспадавшие пышными волнами до колен, длинные серые чулки и моднейшие туфли из лучших лондонских магазинов. Смеясь, они разбрелись по всем помещениям, курили и любезничали с тремя очаровательнейшими бутанками, державшимися очень свободно и тоже курившими сигареты. Осведомившись вначале, чей я гость, они затем полностью потеряли ко мне интерес и перешли в соседнее, более элегантное бунгало — владение королевы, где до глубокой ночи пели. Никто не подумал меня пригласить.

В столичном даонге.

Я чувствовал себя униженным. Опыт предыдущих странствий по Востоку приучил меня к тому, что визитер уже только потому, что он европеец, имеет право на особое внимание. А тут я оказался в положении случайного пришельца среди снобов в закрытом клубе. Ко мне отнеслись с полнейшим безразличием. Я умирал от желания завязать дружбу, но на мои авансы никто не реагировал. Никому не интересно было узнать, что целых десять лет я рвался в Бутан, что я выучил тибетский язык, дабы общаться с ними, что я сделал все это по доброй воле, на свои деньги, что у меня нет никаких задних мыслей или побочных мотивов, что я рисковал жизнью, прошагав две тысячи километров по самым крутым тропинкам Гималаев... и все из-за того, что влюблен в их страну!

Да, но... Разве мне давным-давно не случалось пренебрежительно относиться к людям, чье положение оказывалось ниже моего? Разве я не был когда-то снобом у себя на родине?

Так я исповедовался москитной сетке, подводя итог собственным прегрешениям. Мой бежевый костюмчик отдавал дешевкой. Общий вид был довольно жалким, манеры неловкими. Кинокамера делала меня похожим на дурака-туриста, которыми кишит белый свет. Я не был гостем королевских особ, а это значит — «никем».

На третий день в семь утра перед гостевым бунгало остановился грузовик — новый громадный «мерседес» с надписью «Правительство Бутана» на брезентовом верхе. Номерной знак был выкрашен в оранжево-красное — национальные цвета Бутана.

Дорога до столицы, сто сорок один километр немыслимых виражей, отняла десять часов. Нигде Гималаи не поднимаются так внезапно. Отъехав метров сто от бунгало, грузовик уже начал забираться вверх, и шофер включил первую передачу.

Через полтора километра температура упала, и долина Ассама превратилась в пуховый облачный ковер где-то под нами. Клочья тумана начали цепляться за кабину, когда мы взбирались еще по первым ступеням гигантской лестницы. Здесь на расстоянии ста километров по прямой вы проходите путь от липкой жары до вечных снегов, вознесшихся на 8000 метров у северной границы Бутана с Тибетом.

На юге вплотную к дороге подступали джунгли. Это край тяжелого застойного воздуха, царство тигров, слонов, змей и обезьян. Европейская публика наслышана о бенгальских и ассамских джунглях, но мало кто знает, что они, по сути, продолжение бутанских джунглей, тянущихся до долины Брахмапутры. В Бутане наиболее высокая «плотность» диких слонов на единицу площади. Вся южная часть страны представляет собой огромный естественный заповедник; там звери чувствуют себя в безопасности под защитой буддийских верований, полагающих уничтожение любого живого существа смертным грехом.

В Бутане сталкиваются два мира: тибетские обычаи, рожденные в краю вечных снегов, встречаются с укладом обитателей тропиков. Первый пояс джунглей, покрывающий южную треть Бутана, населяют непальские колонисты, рабочие чайных плантаций и потомки непальских родов, рассеянных набегами гуркских королей. Практически здесь не встречаешь коренных бутанцев, привыкших к более умеренному климату.

Дорога упрямо змеилась выше и выше, к снегам. Когда мы поднялись на первый перевал, долины словно сомкнулись за спиной — вокруг расстилались лишь переполненные влагой лесистые холмы.

Это очень сырые джунгли. Ведь Черрапунджи — мокрейшее место в мире — находится в нескольких милях отсюда, в Ассаме. Подумать только, что в остальной части земного шара осадки меряют в сантиметрах и даже в миллиметрах. А в Черрапунджи за три месяца муссона на квадратный метр площади обрушивается столб в восемнадцать метров воды! Пенные потоки лавиной затопляют поля и селения в долинах. Это случается каждый год...

Нельзя не восхищаться мастерством индийских инженеров, которые, преодолев все трудности, пробили дорогу через этот ад. Ей постоянно угрожали оползни, пока тысячи рабочих вели стройку. Они и сейчас продолжают поддерживать ее в пригодном состоянии. Каждые тридцать километров мы встречали бригады, вручную перетаскивающие громадные обломки скал. Иногда куски скал рушились с откоса, и, переломанные как спички, деревья летели с их пути.

Я повидал много горных дорог, но ни одна не может сравниться с этой. Она обошлась в миллионы рупий и стоила нечеловеческих усилий.

Мы преодолели три перевала, обогнули насупленные необитаемые горы, покрытые девственными дубравами, и въехали на собственно Бутанское плато. Какое-то время мы еще следовали за причудливыми изгибами ледяной реки, сердито пенившейся вокруг валунов, как внезапно впереди показался первый дзонг. Как описать свои чувства в этот момент? До этого, несмотря на пересечение границы, я не ощущал реально, что нахожусь в Бутане. Теперь, увидя контуры крепости, я понял, что это так.

Голые стены, слегка отклоняющиеся назад, подымались как естественное продолжение скалы. Крепость-дзонг гордо царила над затянутой туманом долиной, словно молчаливый и грозный часовой Страны драконов грома.

«Обгоняя, ты приближаешь конец»; «Жизнь и так коротка, не укорачивай ее скоростью!» — две надписи на хинди украшали придорожный столб. Что они могли значить в краю, где на сто мулов вряд ли приходится один автомобиль?

Мы въехали в столицу Тхимпху. Чиновник, занимающийся королевскими гостями, осведомился, каков мой ранг. Я ответил нечто невразумительное: «Доктор этнографии».

Позолоченные молнии украшали стены в моей комнате. Удобная кровать, стулья и бюро, привезенные недавно, чувствовали себя неуютно в краю, где принято сидеть в позе лотоса, а ковры, расшитые драконами, служат общей постелью.

— Так... — протянул чиновник, когда я закончил свое жизнеописание.

И исчез на два дня.

Дом для гостей был пуст. Я решил разобрать свой багаж. Вот тибетская грамматика, весьма неточная карта Бутана, пара сапог для верховой езды, а вот и две чашки тончайшего севрского фарфора — подарок для короля. На стене чуть пониже портрета деда царствующего монарха висело волеизъявление его величества, запрещающее подачу спиртного во всех крепостях и домах для гостей его страны. Как хорошо, что я привез чайные чашки!

Я углубился в изучение карты. Бутан на ней имел форму рыбы. Страну пересекали шесть глубоких долин, разделенных хребтами; самый высокий перевал находился на высоте 4350 метров. Реки, бежавшие в этих ущельях, вытекали из-под вечных снегов на горных пиках.

Северный Бутан представляет собой сплошной горный массив с непокоренными вершинами, не нанесенными на карту.

На западе долина Вонг, в свою очередь, делилась на три отдельных ущелья — Ха, Паро и Тхимпху. Там, я знал, проходил обычный маршрут королевских гостей. Потом двинусь в долину Пунакха, где стоит бывшая столица, — туда дорога еще не добралась, пересеку Ринак (Черные горы), громадный хребет, разделяющий западный и восточный Бутан. В этих местах еще никому из чужеземцев не довелось путешествовать.

Падение со слона

Утром в понедельник я отправился к столичному дзонгу. Тхимпху был оживлен: двигались караваны, сновали в разные стороны монахи, солдаты, крестьяне. Все были одеты в доходившие до колен и перехваченные широким поясом кхо и пестрые чулки. Только цвета короткополых халатов были разные — у кого черные, у кого оливковые; у большинства они были в красную, желтую и ярко-зеленую полоску с белым рисунком.

Халаты и чулки придавали солдатам средневековый облик, контрастировавший с современными автоматами, которые они носили, небрежно закинув на плечо и нисколько не беспокоясь, в какую сторону направлен ствол.

Дзонг Тхимпху поистине необъятный комплекс. По размерам и внешнему рисунку его можно сравнить в Европе только с Эскориалом (1 Дворец, построенный Филиппом II недалеко от Мадрида. Резиденция испанских монархов.) в Испании. Это гигантский прямоугольник строгой тибетской архитектуры, с тремя бесконечными рядами окон, причем первый ряд поднят на девять метров над землей. Над стенами вздымаются мощные квадратные башни, увенчанные многоэтажными крышами. Если не считать дворец далай-ламы в Лхасе, то дзонги Тхимпху и Пунакхи, без сомнений, крупнейшие постройки Центральной Азии, а может, и всего Азиатского континента.

Громадный массив невозможно охватить целиком с одной точки. Тысячи рабочих с лопатами и корзинами, словно муравьи, копошились на платформе, откуда поднимается над рекой цитадель. Вода омывает подножие этой неприступной твердыни. Двое вооруженных караульных с белыми шарфами на шее стерегли главный портал из толстых колонн красного дерева, инкрустированных позолоченными фигурами вперемежку с другими буддийскими символами.

В дзонге проживают король, его двор, чиновники, служители, а также глава бутанской церкви и более тысячи монахов, в общей сложности две трети населения столицы. Женщинам не дозволяется оставаться на ночь в пределах гигантского святилища.

Бутан — религиозное государство. До 1933 года король делил власть с «воплощенным ламой», но и поныне настоятели монастырей сохранили за собой совещательный голос в решении важнейших государственных дел.

Каждый входящий в Тхимпху или любой из тридцати двух дзонгов страны обязан накинуть на плечи шаль. К сожалению, у меня ее не было.

Я ступил на двор, аккуратно вымощенный большими светло-серыми плитами. Молодые монахи сидели у подножия высокой учи, главной молельни крепости, подымавшейся на двадцать четыре метра посреди двора. Ее белый, ничем не украшенный фасад смотрел на долину рядами окон с бледно-голубыми, оранжевыми и красными наличниками.

Я засмотрелся на эту башню, как внезапно зазвенел колокольчик. Молодые монахи тут же вскочили и разбежались. Из угловой двери появился освещенный солнцем пожилой монах, за которым шествовала некая важная персона. Монах тряс колокольчиком в левой руке, а в правой был кнут, которым он грозно замахивался. Через секунду во дворе вообще не осталось ни души: послушникам не положено видеть своего наставника.

Я, не отрываясь, смотрел на кнут, ожидая, что вот-вот меня постигнет участь сэра Эшли Идена. Но нет, следом за персоной вышел камергер в белой шали с мечом на поясе, который проводил меня по лестнице ко входу во дворец. Он отодвинул занавес, скрывавший дверь, украшенную медной чеканкой» с изображением бутанского дракона, и ввел в приемную Дашо Дунчо, личного секретаря его величества.

Я очень нервничал. От предстоящего свидания зависело очень многое. Человек, который сейчас меня примет, мог не только решить судьбу моего пребывания в Бутане, но и вообще распорядиться не кормить меня.

Я увидел невысокого пухлого человека с круглым лицом и живыми смеющимися глазами. Он двинулся мне навстречу с протянутой рукой в тот самый момент, когда я согнулся в традиционном приветствии, сложив ладони перед носом.

Пытаясь быстро переменить позу, я заметил меч метровой длины в серебряных ножнах с золотой насечкой, грозно, болтавшийся на поясе Дашо. На его плечи была брошена красная накидка. Красный — цвет высших придворных (остальные гражданские лица в дзонге были в белом).

Молчание.

— Считайте себя моим гостем, — закончил Дашо Дунчо.

Только выйдя от него, я понял, что это не простая любезность. Мне присваивался ранг!

Крепости дракона

У всех свой ранг

Существование бутанцев и их место в жизни зависят от степени близости к королю. Природа этих отношений четко обусловлена рангом каждого бутанца. Этот — секретарь короля или королевы. Этот — служитель королевского бунгало или исполнитель его законов, или пастух его коней, или работник на его полях. Взаимоотношения людей подчинены тому, на какой ступени официальной лестницы находится человек.

Ранг обеспечивает права и привилегии. Все, начиная от манеры одеваться, местожительства и способа передвижения по стране, кончая рационом питания, находится в прямой зависимости от ранга. Деньги в стране не играют еще никакой роли. Привилегии причитаются не человеку, а его рангу в отличие от западного мира, где все зависит от денег. Общественная система в Бутане не особенно отличается от той, какая существовала в Европе несколько веков назад. Высокородность герцога — ничто в глазах короля; и уважение, которым герцог пользуется, связано с личным к нему отношением монарха. Чиновнику, который отобедал у короля и заслужил его благосклонность, все окружающие оказывают больше уважения, нежели человеку более высокого ранга, но находящемуся в немилости. Это заставляет людей часто появляться при дворе, поскольку двор является биржей социальных ценностей и положений.

Совершенно естественно поэтому, что я, человек без ранга, иноземец, не был включен в систему. Здесь хотели узнать главное — характер моих взаимоотношений с королем, чей я гость. Когда же я отвечал «ничей», собеседники решали, что я как бы вне закона. И вот теперь я получил ранг и статус в местной иерархии. Я гость личного королевского секретаря.

Дашо Дунчо вручил мне подорожную грамоту — кашаг, скрепленную королевской печатью. В ней значилось следующее:

«Господин Пессель, французский гражданин, приехавший в Бутан самостоятельно, посетит ваш дзонг. Просьба оказать ему всяческое содействие».

Вернувшись в гостевое бунгало, я разделся и вытянулся на постели. Дождь неотвязно барабанил по крыше домика. Скоро, очень скоро у меня будет над головой лишь брезент палатки...

Сумею ли я «приспособиться к неблагоприятнейшим атмосферным воздействиям», о которых писал путешествовавший сто сорок лет назад англичанин Пембертон? Он командовал хорошо снаряженной экспедицией из ста двадцати человек и был достаточно опытен, чтобы выбрать сухой сезон. К тому же в его время машины, самолеты и кондиционеры еще не успели ослабить человеческую конституцию. И тем не менее он собственной рукой записал, что «Бутан в целом представляет собой череду самых труднодоступных гор на всем белом свете». И эти горы не изменились, здесь не добавилось удобств. Капитан Пембертон добавлял, что тяготы дороги вынуждали его отдыхать по двое суток после каждого дневного перехода. Всю злободневность его записок я понял только теперь, перестав удивляться тому факту, что единственным «путеводителем» по стране является рукопись стосорокалетней давности.

Почти все бутанцы говорят по-тибетски, без переводчика мне удастся узнать людей лучше, чем путешествовавшим до меня. Нечасто в наш век выпадает такая роскошь — шагать по чужой стране куда глаза глядят — дни, недели, месяцы. Кроме всего прочего, бутанцы лишены предвзятого отношения к европейцам — неизбежного следствия колониализма.

Крепости дракона

Этажи дзонга

Я выбрал спутником молодого парня по имени Тенсинг. Мы познакомились с ним случайно: Тенсинг оказался братом жены повара из гостевого бунгало. Он мне понравился сразу. И я, должно быть, произвел тоже благоприятное впечатление. Вряд ли бы иначе он согласился разделить со мной долгий поход.

...На седьмой день пути мы подошли к Пунакхе. Сколько раз за десять лет я произносил это слово, первое бутанское слово в моей жизни! В атласах оно было выписано такими же буквами, как Париж, Лондон и Вашингтон, но мне не удалось раздобыть ни одной фотографии этого города.

В 1964 году Пунакха перестала быть столицей, титул перешел к Тхимпху. Но в действительности Пунакха по-прежнему оставалась зимней столицей Бутана, а Тхимпху делалась ею лишь на лето.

Разница в температурах между двумя столицами зависит не только от перепада высот. Река Мачу в верхнем течении бежит по своего рода природной «сковороде», глинистые края которой поглощают солнечные лучи и накаляют воздух настолько, что там не собираются дождевые облака даже в то время, когда окрестности затопляет муссон. Зимой Пунакха превращается, как мне рассказывали, в чудо света — теплый оазис, окруженный со всех сторон снегами. В этой климатической аномалии возле сугробов растут бананы.

Внезапно за поворотом раздвинулся зеленый занавес, и возникла Пунакха — плоская долина, покрытая нежной зеленью рисовых полей, среди которых были разбросаны редкие домики, в общей сложности пять-шесть, не более. Конечно, иную картину ожидаешь от древней столицы государства с населением почти в миллион человек. Впрочем, в Бутане нет городов в обычном понимании. Есть дзонги.

Только подойдя ближе, я различил необычное великолепие здешнего дзонга. Он походил на какой-то фантастический корабль, каменный ковчег. Дзонг был выстроен на холмистом мысу, а маленький рукав Мачу огибал его с тыла, так что стены со всех сторон были защищены.

Чем ближе я подходил, тем грандиозней становилась твердыня. Она поднималась на высоту десятиэтажного дома над рекой и вытягивалась на триста метров в длину. Пунакха казалась каким-то архитектурным наваждением. Крепость-гигант вырастала разом, без перехода, посреди пасторального пейзажа. Стены, слегка отклонявшиеся назад, делали ее очень естественной, будто она была продолжением холма. Строгие линии всей массы лишний раз доказывали, что бутанцы и тибетцы, пожалуй, самые умелые архитекторы Азии. Ни в Китае, ни в Индии, ни в Юго-Восточной Азии нет сооружений с такими строгими пропорциями. Как правило, храмы и здания там представляют собой нагромождение скульптур и украшений, не подчиненное потребностям внутреннего жизненного пространства. Здесь использование чуть наклонных стен, окон разных размеров и линий кровли, подчеркнутых более темными фризами, создает гармоничное противопоставление горизонталей и вертикалей. Бутанские дзонги поражают современностью своего замысла, особенно если вспомнить, что крепость была построена в XVI веке, а стиль зародился в X—XII веках.

Бутан — на карте и вблизи.

Дзонг не с чем сравнить, ибо у нас в Европе нет аналогов ему ни по размерам, ни по значению. Это не просто монастырь и крепость. Дзонг — город, центр цивилизации, где сотни, а иногда и тысячи людей живут за общей массивной дверью, пробитой в стене. Тут и ремесленники, и мясники, и повара, и монахи рядом с целым сонмом господ, слуг, солдат и фуражиров. Дзонги являются гостиницами, где спят заезжие путешественники, рынками и тюрьмами.

Каждым дзонгом, я знал, заведовали тримпон (властитель закона) и его заместитель по хозяйственной части — ньерчен. Властитель закона вершил правосудие в округе дзонга. Ньерчен занимался сбором налогов (вносимых натурой), хранением и перераспределением продуктов, собранных именем короля. Он же был главным и единственным ключником, носившим при себе ключи от королевских амбаров и громадных складов внутри крепости. Третьим по значению лицом являлся настоятель монастыря.

Жизнь бутанца связана с дзонгом общественно, политически и религиозно. Крепости действительно напоминали мне трансатлантические лайнеры — замкнутые автономные миры в открытом море. Только вместо воды вокруг теснились горы. В дзонги приходят жить монахи из более мелких монастырей, туда приводят закованных правонарушителей, которых сажают в темное узилище по соседству с цейхгаузом. В дзонг являются все главы деревень на заседания административных советов, крестьяне — чтобы сдать продукты, воины — чтобы получить оружие. Все они остаются ночевать в крепости, где на узком мощеном дворе на глазах у всех разыгрываются ежедневно человеческие комедии или трагедии. Каждый становится свидетелем чужих радостей и горестей, выставленных на всеобщее обозрение и суд властителя закона, властителя провианта или властителя душ.

В крепость вели два марша крутых ступенек. В случае нападения лестницу разрушали, и вход повисал высоко в воздухе. По обе стороны колоссальных ворот, усеянных стальными заклепками, располагались маленькие тоннели пробитые в толстой стене. Выше виднелись узкие бойницы, сквозь которые вели наблюдение за окрестностями. Укрытая в знойной долине, отрезанная со всех сторон зимними снегами и летними разливами, Пунакха выглядела абсолютно неприступной. И это не только впечатление, но факт: за всю историю Пунакху никто не смог одолеть; бутанцы, засев за стенами этой цитадели, бросали вызов Тибету, ассамским раджам и англичанам. Впрочем, последнее относится не только к Пунакхе, но и ко всему Бутану, сумевшему и сейчас сохранить свои самобытные формы правления, религии и искусства — все это в век, когда в малых странах искусство и религия, не говоря уже о политике, в сильной мере подвержены иностранному влиянию. Словно Алиса в Стране чудес, я карабкался по шатким лестницам, углублялся в темные коридоры, заглядывал в окна или выходил на балкон, откуда открывался великолепный вид на реку. Золото, яркие краски, голубые или оранжевые потолки, огромные занавеси из тончайшей парчи — все создавало впечатление волшебного калейдоскопа.

Мы поднялись по очереди на все этажи, осмотрели молельни и залы собраний. Описание их заслуживает целой отдельной книги. Фрески, золотые и серебряные вазы, резные, покрытые позолотой статуи составили бы гордость любого музея. Понадобились бы недели, если не месяцы, для того, чтобы ознакомиться хотя бы с частью сокровищ Пунакхи. Здесь были подарки, изготовленные крестьянами страны, пышные подношения послов далай-ламы и бывших вассалов короля. Здесь, как в фокусе, сконцентрировались все богатства бутанского искусства: ремесленников-умельцев непременно посылали в Пунакху.

Красота всех этих предметов зиждется на любви, которую вкладывает умелец в свое изделие. Резьба балок, лепка кувшинов, ковка чугунков — все это в своей первооснове было искусством, к которому приступали с песнопениями и молитвами.

Вообще говоря, предметы, которые мы считаем порождением культуры, по-видимому, являются производными окружающей среды. Почему в Бутане люди «изобрели» те же сельскохозяйственные орудия, те же глиняные горшки, ту же форму бочонков, которую мы видим в европейских районах со схожим климатом? Будь я индийцем или китайцем, меня удивили бы в Бутане маслобойки, деревянные седла, кровли домов, форма дверей, лопаты на длинных черенках. Но мне все это было знакомо по Швейцарии.

Грузовикам пока не вытеснить «традиционный транспорт».

Излишне, видимо, говорить, что в прошлом между Западной Европой и Бутаном не было никаких контактов. Гигантские просторы разделяют Альпы и бутанские Гималаи. Но сходство бросается в глаза до мельчайших деталей.

Довольно часто встречаются утверждения о том, что климат и экология — важные факторы развития цивилизации, но никогда еще я не видел столь яркого подтверждения этому, как в Бутане. Возможно, существует некий инстинктивный «модуль» в том, что мы считаем разумом, и поэтому все ухищрения нашей технологии, по сути, являются бессознательным проявлением этого инстинкта, а не изобретениями ума. Я уверен, что, если бы Бутан оставался в изоляции, там непременно появился бы свой Ньютон...

Конечно, скажут мне, путешественник всегда склонен сравнивать увиденное с уже известным ему. Знаю. Но здесь я не мог отделаться от ощущения, что я не дивлюсь на чужую страну, а просто новыми глазами смотрю на свою собственную. Исчезла лишь дымная заводская завеса и коммерческий налет, так исказившие наши ландшафты.

Покинув Пунакху, мы продолжили путь по западному берегу реки Мачу. И тут нас застигла жуткая гроза. Молнии пронзали завесу воды, а сильнейший ветер едва не сбивал с ног. Горы окутались тучами, тьма упала средь бела дня. Бутанцы называют свой край Страной драконов грома, поскольку здесь верят, что гром испускает дракон, мчащийся по небесам. Укрылись мы в двухэтажном деревянном здании с маленькими готическими окнами по фасаду — новой школе.

— В 1964 году король Джигме Дорджи приказал открыть в провинции более сотни подобных школ, — рассказал мне молодой учитель. — Многие дети живут очень далеко отсюда, поэтому они остаются в интернате и сами себе готовят. Король выделяет школе рис.

Он ввел меня в один класс, совершенно пустое помещение с гладким деревянным полом, на котором сидела стайка ребятишек в коротких черных кхо; они дружно приветствовали меня.

— Здесь они учатся «дзонгкха» (языку дзонгов) и английскому. Учебников еще мало, но сейчас в Тхимпху готовят несколько изданий, — продолжал наставник.

В следующем классе бутанские дети читали что-то нараспев. Письменного бутанского языка не существует. (В официальных документах пока пользуются тибетским.) Но ученые-лингвисты вырабатывают бутанскую грамматику, используя тибетский алфавит и упрощая орфографию, которая в литературном тибетском невероятно сложна.

Молодой учитель понравился мне своей начитанностью и энергией. Когда я спросил, что побудило его выбрать столь отдаленное место, он ответил: «Такова была королевская воля. И потом, я ведь тружусь на благо страны».

Примечательные слова. Мне не раз приходилось видеть в странах, где я побывал, как молодые люди, получившие образование за границей, возвращались, преисполненные презрения к собственному народу, и наотрез отказывались ехать «на окраину».

Они предпочитали устраиваться в городе, где есть кино, нежели возвращаться в родную деревню и помогать своим согражданам.

В Бутане этой проблемы не существует. Идея служения — высшая доблесть для бутанца, при этом служение стране и королю равнозначно. Замечу еще, что королевская власть в Бутане одновременно наследственная и... выборная. Каждые три года «должность» монарха утверждает абсолютным большинством выборное национальное собрание из знати и высшего духовенства.

Продвижение по социальной лестнице здесь не зависит от «чистоты» крови или денег. Я был поражен, узнав, что властители закона в дзонгах — люди бедные. По крайней мере большинство из них. Все, что я принимал за признаки богатства, было, по сути, лишь внешними атрибутами, связанными с исполнением должности.

Бутанские чиновники выборные. Деревни избирают своего главу — гапа, гапы избирают рамджама, а уже среди рамджамов король выбирает властителей закона. Каждый тримпон пребывает на своем посту определенное время, и, если не проявляет достаточных способностей, его смещают. Самый бедный крестьянин в Бутане вправе лелеять надежду стать в один прекрасный день тримпоном. Кстати, все властители закона крестьянского происхождения.

В духе той же традиции духовенство в Бутане, наделенное не меньшей властью, происходит из бедных слоев.

Однако сколь бы совершенной внешне ни казалась система, исполнительная власть в Бутане в полной мере наделена всеми человеческими пороками. Тримпоны — люди отнюдь не святые, хотя по большей части это, повторяю, достойные граждане, ставшие лидерами благодаря своим незаурядным способностям и выдающимся личным качествам. А общество в целом не ослеплено деньгами или сословной предвзятостью.

— У Бутана много проблем,— справедливо заметил в разговоре со мной один властитель закона. И добавил: — Но нет ни одной, с которой бы мы не смогли справиться сами.

Я всегда знал, что Бутан — родина гордых людей. И я глубоко надеюсь, что современный мир, членом которого он становится, будет уважать его автономию и самобытность.

Мишель Пессель

Перевел с французского М. Беленький

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5482