Мекленбургское кружево

Мекленбургское кружево

Мекленбургское кружево

К тому времени года лучше всего подходило определение «золотая осень» — лилось последнее тепло перед наступлением холодов. Однако убедиться, что осень действительно «золотая», было не так-то просто: шоссе обступали сосновые леса. Даже смыкающиеся над машиной ветви не добавляли окружению мрачности — бор стоял, пронизанный нагретым воздухом и отголосками летней свежести. Дорога то и дело выскакивала на неширокий простор малахитовых лугов, тогда далекая опушка леса отбегала в сиреневую дымку, а над ней вырастала готическая кирха.

По обочине из щедрого леса шли грибники — несли полные ведра и корзинки. Девочка в ярко-красной куртке тащила гриб едва ли не в половину себя размером — из тех, что фотографируют для газет; она весело кричала вслед машине и махала свободной рукой. Удивительный агрегат, мигая множеством лампочек, урча и двигая длинными механическими руками, убирал с проезжей части жестяные «колпаки»: разделительная полоса была недавно подкрашена, и наезжать на нее до сей поры не следовало. Все это сочеталось в каком-то странном единстве беззаботности и целесообразности, ритма и покоя, словно лето и не думало кончаться. И только пламя осин в кольце молодой еловой поросли — словно костры, плывущие на плотах над зеленой глубиной пруда, — и серое небо над головой напоминали: приближается пора туманов и дождей.

К вечеру на ветровом стекле разбились первые капли, машины зажгли желтые фары. Так к нам присоединился новый и теперь неразлучный спутник — вязкий осенний дождь. Это было под Нёйбранденбургом — городом на окраине обширной Мекленбургской равнины, обнимающей весь север ГДР.

«Нёй» означает «новый», но отсчет времени этот город начал 729 лет назад.. Тогда люди предпочитали селиться под защитой крепостной стены: воевать приходилось часто. В конце XIII века возникла такая стена и вокруг Нёйбранденбурга: мощная, добротная, протяженностью более двух километров, высотой семь метров. Число ворот в ней достигло четырех, поставлены были две башни, еще жители обвели город рвом с хитрым шлюзом, позволявшим затопить всю округу, да пристроили к стене полсотни домиков — «викхаузов» —для охраны. Здесь жили ремесленники: в викхаузах они работали, вели хозяйство, растили детей, а по тревоге брались за оружие.

Первую брешь в стене пробил... паровоз. В 1864 году провели железную дорогу — пришлось снести часть укреплений. Город словно ждал этого: в пролом мигом выплеснулись дома, продолжились, пронзая стену, улицы. Стена сдалась быстро: разомкнутая, она обваливалась, рассыпалась, уходила в землю...

Всерьез занялись реставрацией старинного комплекса укреплений лишь в социалистической Германии — начали с восстановления городских ворот.

Реконструкция развернулась в середине 50-х годов и длилась двадцать лет. Средневековые северонемецкие строители не пользовались известняком или песчаником: таких материалов у них под рукой не было. Сырьем служила глина, и все готические сооружения на севере построены из обожженного кирпича — в так называемом стиле «бакштайн». Чтобы его восстановить, надо было знать старинные секреты кирпичного дела и технику кладки. Мастера добились своего: ворота сегодня — как и сотни лет назад — гордость Нёйбранденбурга. И «Трептовер тор» — с расположенным внутри краеведческим музеем, и «Фридлендер тор» — с помещениями для форумов, и «Нойес тор», и «Штаргардер тор»...

...На древних улицах Нёйбранденбурга дома стоят тесно, впритык: двух- и трехэтажные, с островерхими двускатными крышами, кирпичными основательными фасадами. Я проводил рукой по влажной от упавшего тумана кладке — вроде бы давних мастеров работа, без «обмана»? Как все это могло дожить до наших дней?

За разъяснениями пришлось отправиться в «Трептовские ворота» — в музей. Там-то мне и рассказали, что многие дома построены... совсем недавно, в 50-х — 60-х годах. Городские власти решили: Нёйбранденбург не имеет права терять свое лицо. Надо обязательно сохранить старый план улиц, возводить дома из кирпича, и каждая новая постройка непременно должна иметь средневековый фасад. Но внутри, разумеется, следует оборудовать современные квартиры.

Превращать весь город в копию средневекового чрезвычайно сложно и вряд ли нужно, зато одну улицу — Гроссе-Вольвебер-штрассе — решено целиком преобразовать в музей. Работы здесь начались еще в 1952 году. И на глазах одного поколения «Большая Шерстоткацкая» принимает подлинный средневековый вид, становится! точной копией самой себя — исчезнувшей. А в домах, как и прежде, живут люди, получившие, не меняя место жительства, квартиры, вполне отвечающие требованиям двадцатого века.

Таково было первое понятое мною правило реконструкции северонемецких городов: «сохранить оболочку»...

Мекленбургское кружево

«Грифоний лес»

Туман опускался незаметно, заливал, серой мглой все вокруг, лишая ощущения пространства, находил ничтожные лазейки в машину и тут же устилал лицо и одежду водяной пылью. Верхушки кирх скрывались в клубах влаги, и оттого церкви казались бесконечными, устремляющимися невидимыми шпилями в бездонное мокрое небо.

...Впереди, лежал город Грейфсвальд — «Грифоний лес», — и неудивительно, что думал я о грифонах. В полудреме виделось — золотистые крылатые львы с орлиными головами бродили под вековечными дубами.

Мой спутник, молодой берлинец Хорст Шёнфельд, рассказал, откуда они здесь взялись.

— Давным-давно в этих краях обитали славяне — бодричи, хижане, черезпеняне, ране. Сохранились их могильники, остались названия городов и селений, например, на острове Рюген — Густов, Зеллин, Гарц — от «Градец», или крупнейший город нашего севера — Росток, смысл тот же, что У слова «растекаться». Множество преданий тоже славянского происхождения. Так вот, и бодричи, и ране, и все прочие охотно торговали с греческими купцами. С греками, видимо, прибыли сюда и легенды — о грифонах, например, которые якобы обитают в северных землях, то есть здесь. Не знаю, чем уж тут полюбилось это существо, только со временем его изображения появились на щитах воинов. А вскоре грифоны пошли «гулять» по всему Мекленбургу. Им придавали символическое значение: они олицетворяли могущество и военную доблесть. На гербе Ростока — грифон, и на некоторых других гербах, и на различных цеховых знаках. Словом, на севере шагу не ступишь без того, чтобы не увидеть где-нибудь крылатого льва...

В Грейфсвальде, впрочем, грифонов мы не встретили. Городок оказался небольшим, с домами в два-три этажа, толпящимися вокруг ратуши из обожженного кирпича и рыночной площади. Здесь один из старейших в Северной Германии университетов, спокойные молчаливые люди, и Грейфсвальд можно было бы назвать тихим городом, если бы... Под моросящим дождем на улицах кипела яростная деятельность. Похоже, горожане, озлившись на непогоду, решили разнести здания по камешкам, лишь бы не попали они в неприятельские руки наступающей фронтом осени. Лязгали бульдозеры, качали грузами краны, стенобойная машина размахивала тяжеленным ядром и била, била, добивала ветхий домишко, самосвалы увозили обломки, а машина-мусорщик довершала дело, подбирая всякий никчемный сор. И только высоченная церковь — Мариенкирхе, обросшая лесами, стояла спокойно, словно зная, что уж ее-то никто сносить не собирается. Штабеля нового кирпича и кучи гравия у боковой стены церкви ждали приложения созидательных рук.

— Что происходит?

— Знаете, как из глыбы камня рождается скульптура? Отсекается все лишнее, — невозмутимо поведал мне сотрудник городского архива товарищ Бидерштадт. — Вот так и здесь: приходится убирать ненужное, чтобы город стал произведением искусства.

— А кто решает, что нужно, а что нет?

— Приходите завтра в управление городского планирования — увидите.

«Вершителями судеб» Грейфсвальда оказались молодые, 25—30-летние, архитекторы. В управлении планирования было тихо и — по контрасту с улицами — несуетно. Пахло клеем.

Из круга обступивших меня градостроителей выдвинулся сероглазый бородач в синей рабочей блузе:

— К реконструкции города мы подходим крайне осторожно. Здания XVIII, XVII веков и более ранние — есть, например, жилой дом, который датируется 1430 годом, — сохраняются. А малоинтересные строения прошлого столетия подлежат сносу и будут заменены новыми домами.

Я не успел оглянуться, как на стенах волшебным образом появились цветные схемы, диаграммы, чертежи и огромные глянцевые фотографии. Они говорили о городе, которого еще нет, но скоро будет, и, следовательно, тайна их появления вроде бы прояснилась: это были сигналы из будущего.

— Жители в новых домах не смогут пожаловаться на отсутствие комфорта, а облик зданий будет максимально приближен к старинному. Средневековому, если хотите. Как? С помощью особых бетонных панелей, выпущенных на заводе поточным способом. В этом и заключается эксперимент: мы разработали проект серийных бетонных блоков, из которых можно составить немало разновидностей «стародавних» фасадов. Получается: здание вписывается в «интерьер» города, и в то же время жить в нем удобно. Кстати, ведь и древние мастера, начав стройку, представляли себе будущее здание не в виде набора кирпичей, а в виде определенной композиции блоков: нижняя часть фасада, фронтон, эркер, оконные проемы. Нам остается заменить эти «мысленные» блоки вполне реальными бетонными секциями...

— Удобства удобствами, но ведь дело не только в санузле и центральном отоплении, — я решил направить разговор в новое русло. — Жителям нужны еще солнце, воздух, зелень. Как может сочетаться с этим средневековый, согласитесь, довольно мрачный — узкие улочки и прочее — облик города?

— Хорошо, что вы задали этот вопрос, — обрадовался бородач. — Вот взгляните на схему: планировка города «решетчатая» — улицы идут под прямыми углами друг к другу, как в большинстве наших северных городов. Мы разбили центр на десять кварталов и осуществляем реконструкцию постепенно: сейчас «в работе» лишь первый участок. Расширяем улицы — отодвигаем дома вглубь: здесь, если так можно выразиться, «солнечная математика». Сами рассудите — в феврале солнце появляется здесь в нижних этажах часа на два, не больше. Мы же стремимся к тому, чтобы это время максимально продлить. Отсюда расчеты и оптимальной ширины улиц, и высоты домов. А крыши над фасадной частью скосим так, чтобы даже низкостоящее зимнее солнце подолгу гостило у людей в квартирах...

Итак, «правило номер два»: не только сохранять облик, «о, сохраняя, улучшать! И в этом случае к жизни вызывается понятие, осмыслить которое пока еще не так-то просто: «современный (старинный город».

Сплав

...Дождь и туман не выпускали Меклейбургскую равнину из плена. Грифоньи крылья неслышно и мощно взмахивали над машиной, увлекая все дальше, на север, а потом крылья! сложились, или просто растворились в перенасыщенном влагой воздухе, и мы стояли уже на центральной площади города Штральзунда. Над нами подпирала небо Николайкирхе, где-то, всего в трех-четырех кварталах, плескалось Балтийское море, но — самое главное — вздымалась над головами, далеко отодвигая серое небо, ажурная ратуша, сотворенная все из того же чудодейственного обожженного кирпича, — тринадцатый век.

Под остроконечными зубцами фронтона — их называют «вимпергами» — прорезаны сквозные круглые окна — «розы», заполненные тончайшей кирпичной филигранью. Нет, этот фасад не возводили руками — чуткие пальцы ювелирных дел :мастера вили его из драгоценной каменной нити. Под нависшими предвечерними тучами кружевные «розы» светились сами по себе, заменяя потерянное в дожде солнце.

В ГДР всего три города, где старые центры объявлены заповедными: это Герлиц, Кведлинбург и Штральзунд. Вроде бы отличие от Грейфсвальда небольшое. И здесь тоже за древними фасадами зачастую скрываются новые квартиры; если что и подлежало сносу, то лишь здания капиталистической неизобретательной постройки, но... само слово «заповедник» ставит точку: ни один камень в Штральзунде не может быть вынут из мостовой, ни один кирпич — убран из стены, ни одно украшение — снято с фасада. Старый Штральзунд словно бы законсервирован, и это уже третий подход к проблеме сохранения древней архитектуры: дистанция между городом и музеем теряется окончательно.

...Бывший францисканский монастырь Иоганнесклостер — странное сооружение: огромное, с закопченными высокими сводами в центральном зале, прохладное даже в жару, с многочисленными комнатами, лабиринтом галерей, коридоров и зарешеченных переходов. Здесь хранится часть городского архива и содержатся редчайшие экспонаты краеведческого музея. На стенах висят парадные портреты бесчисленной череды бургомистров и расчищены ценные фрески XIV—XV веков. И... здесь живут люди. В комнатках-кельях, прорезанных в толстенной стене, живут-доживают дни старушки: крохотная — размером с письменный стол — кухня, почерневшая от старости мебель в микроскопической гостиной (она же спальня), масса желтых фотографий на стенах,, ситцевые застиранные занавески, кисловатый запах — так пахнет старый войлок. Жилицы помнят время, когда монастырь еще был монастырем, и не ждут никаких перемен, не требуют удобств — нет газа и канализации, водопроводный кран — один на всех в большой холодной зале, печка топится угольными брикетами или дровами,— но и не соглашаются ни на какие готовые квартиры. Старушки охотно показывают свои кельи экскурсантам, им есть чем гордиться, они — достопримечательность бывшего монастыря, нечто вроде музейной редкости.

Разумеется, Иоганнесклостер никто не собирается сносить, но ведь в реставрируемых и заменяемых жилых домах тоже есть почтенные пожилые люди, «прикипевшие» к устоявшемуся, хотя и малоудобному, укладу. (Как быть с ними? Это еще одна грань проблемы — грань психологическая.

Как нельзя более уместно здесь, в Иоганнвоклостере, хранилище рукописных списков и инкунабул. Протоколы средневековых процессов, бухгалтерские журналы, финансовые отчеты городских казначеев, толстенная библия на пергаменте — печатная, но с рукотворными рисунками, заставками и буквицами; овод канонического права — неподъемная книга с медными застежками... В этих залах мы беседовали с сотрудником городского архива, историком доктором Петером Эрквитцем. И очень быстро разговор перешел с древней истории на проблемы современного развития морского порта Штральзунда.

— Заметьте, здесь один из самых сложных узлов, — убеждал меня доктор Эрквитц. — Все едут на работу в парт через город. И туристы тоже отправляются в порт, чтобы отплыть в другие страны. Но хорошо ли это, когда такой поток пересекает старый центр? Ведь зданиям, да и камням мостовых цены нет! А теперь поставим вопрос по-другому: что же, закрыть центр? Лишить улицы людей, а людям предложить расстаться со старинными улицами? Но ведь одно без другого немыслимо! Город жив, пока человек чувствует себя в нем свободно. Представьте себе Штральзунд, накрытый «стеклянным колпаком», — жуткая картина. Вот и приходится искать выход: строить обходные дороги, но одновременно воспитывать в людях уважение к старым стенам...

В словах Петера Эрквитца воедино сплавлялась старая и новая история, поэтому неудивительно, что работа его — в числе прочих сотрудников городского архива он разрабатывает проект дальнейшей реконструкции города — тоже сплав: древних зданий, новых идей и требовательных забот о домах и людях.

Мекленбургское кружево

«Егерхютте»

...На стенах — шкуры, рога, головы лося и кабана, керосиновые лампы, старинные фонари, чучела птиц. Висят капканы, связки лука, котелки, почему-то колокол. Сиденья устланы кабаньими шкурами. На полках выстроились горшки, прялка, ступка с пестом. Есть еще огромные бутыли из-под вина, допотопные мельницы для кофе и перца. И знакомые грифоны — теперь уже в виде подсвечников — топорщат перья, ежась от натеков теплого воска.

Весь центр большого помещения с двускатной крышей из темного старого дерева занимает могучая жаровня. Пахнет подогретым хлебом, разносится аромат жареных оленьих отбивных, и булькает в котле над огнем знаменитый ростокский хайдезуппе— мясной суп на 27 травах, растущих на вересковых пустошах. А все вместе называется «Егерхютте» — «Охотничья хижина».

Директор «Егерхютте» Лютц Гирулат — могучий тридцатилетний мекланбуржец — совмещает здесь обязанности главного администратора, ведущего повара, обходительного официанта и... руководителя труппы.

До открытия Хижины оставалось еще немного времени, и Гирулат так начал рассказ о своем детище:

— Экзотика бывает обыкновенная и необыкновенная. Сначала об обыкновенном. Блюда у нас только охотничьи, в этом и замысел: мясо кабана, оленя, косули. Музыка только народная: джаз можно в любом баре услышать, верно? Все повара — официанты, и все официанты — хоть немножко, а повара. Теперь что у нас необыкновенного? Нет пива. Вот так — нет и все! Мы считаем, что там, где начинается пиво, кончается веселье. Кстати, картошки тоже нет: ее можно дома съесть сколько угодно. «Экипаж» нашей Хижины — исключительно молодежь: средний возраст 24—25 лет. И все играют на народных музыкальных инструментах. Ссор с гостями не бывает в принципе. За четыре года набралось только два конфликта. Первый — «Почему нет пива?» Второй... — да-да, вы абсолютно правы — «Почему не подают картошку?» Извините, уже восемь часов. Пора впускать гостей.

Не успел зал заполниться, как над столиками разнесся зов охотничьего рога, и сразу же в хижине появились ряженые: стрелок с ружьем, фермеры с цепом и фонарями, солдат, вооруженный палашом, повар с половником (он отбивал на нем ритм), бродячий монах в рясе с капюшоном и с сумой на боку. Возглавлял шествие и задавал ему тон ответственный директор Лютц Гирулат — теперь уже не в белом халате, а в охотничьем облачении и кожаном фартуке.

«Экипаж» Хижины церемонно продвигался по залу, и в помещении сразу воцарился юмор. Любое слово невозмутимых официантов-музыкантов-актеров сопровождалось взрывом хохота. И тут же песни, которые пели все. И завязывались хороводы — тоже для всех...

Публика вливалась в действо самым естественным образом, словно была готова к нему за неделю, хотя многие пришли сюда в первый раз. Так, наверное, бывает всегда, когда нарождается новая народная традиция.

Нет, вряд ли можно назвать хижину «рестораном». Это, в первую очередь, народный балаганный театр, где зрители-участники могут еще и вкусно поесть...

А когда гости начали расходиться, к нашему столику подсел усталый аккордеонист Вальдамар Экман — получасом раньше, отложив инструмент, он разносил по столам жареную оленину.

— Я уже «старик», тридцать восемь лет как-никак, с молодыми тягаться трудно: они и сноровистее, и играют сразу на нескольких инструментах. Как я попал сюда? Да ведь я же строил это здание! Был строительным рабочим, участвовал, помимо прочего, в художественной самодеятельности, а как Хижину возвели — так здесь и остался: понравилось. И не я один строил — весь «экипаж» принимал участие, каждое бревнышко укладывали собственными руками. А потом ходили по деревням — выпрашивали утварь: ведь такую нигде не купишь. Теперь у нас вся обстановка своя, местная. И олени, кабаны тоже из здешних лесов. Получили от охотоведов разрешение на отлов и пользуемся им в разумных пределах. Леса-то богатые, надо только завести с ними добрые отношения, и тогда сама природа становится на нашу сторону. Словом, думается мне, что порядок, сложившийся у нас, самый разумный. Конечно, мы подчиняем гостей своему вкусу, своей атмосфере, своим шуткам, наконец, но, по-моему, делаем это так ненавязчиво, что никто вроде бы и не в обиде.

Я огляделся. Судя по улыбающимся лицам, в обиде никто действительно не был.

Чугунные грифоны тоже улыбались и, может быть, даже пели, только этого никто не слышал...

«Охраняется законом...»

Так уж получилось, что сначала я отведал хайдезуппе, а потом увидел самое «хайде» — пустошь. Это было по дороге из Ростока на остров Рюген. Хорст Шёвфельд обернулся ко мне, махнул рукой куда-то в сторону и объявил:

— То, что ты хотел увидеть, — хайде.

Самое удивительное, что пустошь походила на что угодно, только не на пустошь. Слева вдоль дороги тянулись густые леса и простирались они, кажется, на несколько километров — вплоть до самого Балтийского моря.

— Здесь раньше были луга!, — пояснил Хорст. — Теперь же их заменили. Как заменили? Вручную! Почти все побережье у нас объявлено заповедной зоной, и береговая линия укрепляется с каждым годом. На пляжи накачали песок со дна моря, чтобы повысить уровень берегов. А вдоль пляжей посадили леса — ни много ни мало около четырех миллионов деревьев. Леса теперь «держат» ветер, очищают воздух и мало-помалу меняют климат на всей северной части Макленбургской равнины. Разумеется, вырубать их запрещено. Триста гектаров лесозащитных полос — это кое-что значит, верно?

Позднее я узнал и другие цифры. В ГДР сейчас существует более 650 заповедников — общей площадью более 80 тысяч гектаров. Сюда входят леса, водоемы, торфяные болота, ботанические, зоологические, геологические и прочие заповедные зоны, где весь животный и растительный мир находится под охраной закона.

Одна из острейших проблем республики — водный баланс. На каждого жителя в среднем приходится менее 1000 кубометров воды в год, и степень использования ее в два-три раза выше, чем в соседних странах. В засушливые периоды воды некоторых рек — например, Заале и Плейсе — промышленность «прогоняет» до пяти раз в едином замкнутом цикле. Одновременно растут искусственные водохранилища: за последние двадцать лет их построено около семидесяти — общим объемом более 500 миллионов кубометров.

Ученые разработали свыше двадцати крупных проектов, предусматривающих очистку воды и воздуха, устранение отходов производства, особенно в местах концентрации промышленных предприятии. Будет проведена и рекультивация отвалов пустой породы: тогда землю можно будет снова использовать в лесном и сельском хозяйстве.

...По дороге из Ростока к Рюгену охраняемые территории чередовались с незаповедными землями, но четких границ между ними не существовало: всюду царил один и тот же дух — бережной, хозяйской опеки природы. И попадались непривычные дорожные знаки: «Осторожно, олени!», «Внимание, белки!»

Рюген на остров непохож. Он очень большой, море остается за горизонтом, и присутствия Балтики не чувствуется. Дорога вьется среди обширных полей и лесов, пробегает мимо деревень и отдельных домов с торфяными крышами.

Половина острова — охраняемая территория. Мы устремлялись к северной оконечности Рюгена, чтобы попасть в самый большой заповедник — Штубииц. Машина забиралась в гору, но высшей точки так и не достигла: начиная с определенного уровня, проезд вверх запрещен. К сердцу заповедника — меловым скалам Штуббенкаммер, поросшим сосновыми и великолепными буковыми лесами, нужно идти пешком.

В небе по-прежнему непроницаемой пеленой неслись тучи, накрапывал дождь. Но под высоченными деревьями было сухо и безветренно, воздух словно бы светился здесь, как и полагается в заповедных местах типа «Лукоморье» или «Штубииц». Внезапно скалы оборвались: внизу, под белыми утесами, открылось сердитое пасмурное море. Сразу же налетел ветер, донесший запах водорослей. Под его порывами скрипело деревце, росшее из скалы вбок. Ветру оставалось сделать совсем небольшое усилие, чтобы выдернуть его и швырнуть вниз, в стодвадцатиметровую пропасть. Но деревце держалось...

Вершина называлась «Кенигс-штуль» — «Королевский стул». Когда заповедника еще не существовало и в помине, смельчаки взбирались на отвесный меловой склон, и тот, кто успевал раньше и не срывался, обретал титул «короля»: он получал право усесться на особом сиденье на вершине и считать себя повелителем горы.

Заповедники, или природные резерваты, здесь двух типов: «ландшафтсшутцгебит» — зона охраны ландшафта, и «натуршутцгебит» — зона охраны природы. Разница в том, что в зонах «охраны ландшафта» существуют лишь строгие правила: регламентируется природопользование, посещение туристами, запрещен отстрел дичи. А «охрана природы» — это заповедники в чистом виде: здесь ничего трогать или менять нельзя. Нельзя строить дома, убирать упавшие деревья, все должно оставаться в неприкосновенности: природный музей, одним словом. На Рюгене всего две ландшафтные зоны, а природных — восемь. Соседний же остров Хиддензе — заповедный целиком: на машинах там ездить запрещено, люди приезжают на катерах и паромах, ходят пешком, любуются природой. В водах около островов можно встретить нерп, на скалах летом греются огромные черепахи. Полным-полно птиц: лебеди, орлы, аисты, цапли, кулики. И крупных зверей немало: косуль, оленей...

Наверху было холодно. Я спустился к небольшой поляне, где висело объявление с правилами поведения в заповеднике, и вгляделся в подлесок. Думалось: зверье здесь наверняка непуганное, и если посчастливится, можно увидеть, а то и сфотографировать кабана или косулю.

Увы, мне не повезло. Как не повезло и в другом. На камень, что торчит из воды под скалами Штуббенкаммер, раз в семь лет выходит девушка и начинает стирать одежду. Все, что требуется, — это подойти к ней и сказать: «Добрый день! Да поможет тебе бог!» Тогда с нее спадет заклятие, и девушка тут же покажет спасителю сокровища, которых под островам видимо-невидимо. Наверное, я опоздал или приехал слишком рано, только девушка так и не появилась. И обладателем подземных рюгенских сокровищ я не стал...

Мекленбургское кружево

Земной воздушный замок

...Дорога долго кружила по Макленбургской равнине. Отправлялась в новые города и возвращалась туда, где мы уже побывали. Мы пытались управлять дорогой, но и она повелевала нами, бросая из одного среза времени в другой: из современности в царство готики, из XIII века в будущее, где эта готика тоже жива, порой наперекор всему являя чудеса долгожительства, порой неся следы неизбежной «спасительной реанимации. Мысли и воспоминания тоже совершали свои круги: то всплывал Штральзунд, прикрытый защитным полем бережности, то небольшой целостный город Берген, нашедший себе место в самой сердцевине Рюгена.

И вдруг — стоп, остановка, точка. Как дети, спрыгнувшие с «чертова колеса», неуверенно поднимаются на ноги, (борясь с головокружением, так и мы вынеслись к подножию колоссального, непохожего на все прочие собора и, задрав головы, пытались обуздать непослушный вестибулярный аппарат: вокруг шпиля, словно на гигантской оси, медленно вертелось небо.

...И здесь появились когда-то славяне. И, как это принято, решили дать жилью имя. А радом гнездились лебеди. Они курлыкали, и до слуха доносилось: добр-добр-добр. Славяне сочли это хорошим предзнаменованием, посему постановили назвать местечко Добрым. Слово видоизменилось, но осталось. Сейчас это Бад-Доберан, курорт. Трудно оказать, насколько можно верить легенде, однако лебедь и по сей день на гербе собора, и на берегу небольшого пруда в разбитом вокруг английском парке — бронзовые изваяния лебедей.

Сам собор построили на средства монахов цистерцианского ордена. Место освятили в 1232 году, но закончена была церковь — ныне самая знаменитая в Северной Германий — спустя более чем столетие.

По малопонятным теперь причинам цистерцианские каноны запрещали возведение высоких башен. Древние мастера нашли выход: собор тянется ввысь весь, целиком. Готические соборы были центрами общественной жизни, в них собирались тысячи жителей округи, поэтому строители и стремились расковать внутреннее пространство.

Они возводили традиционную трехнефную базилику, но расширяли ее, сооружая поперечный двухнефный зал. Они экспериментировали — смешивали бычью кровь, творог, яйца и песок. Этим раствором связывали кирпичи — теперь стены можно было делать тоньше — крепчайшие, они стояли нерушимо. Мастера пускались на всевозможные хитрости: ставили наружные опорные столбы — контрфорсы, перекрывали залы крестовыми сводами на ребрах-нервюрах, мудрили с каркасами из стрельчатых арок, — и... получалось! В итоге — к минимуму сведены глухие части стен и расширена территория окон: воздух врывался под своды, переполнял, поднимал здание. И было то — воздушным замком, прочно стоящим на земле.

Как воздать зодчим прошлого за смелость и гениальность их? Только так: сберегая творения.

В баддоберанском соборе стены девственны: штукатурка никогда не ложилась на них, никогда не оскверняла естественную графику кирпича. Штриховка кладки убегает вверх и теряется где-то очень-очень высоко.

Примитивные деревянные крашеные скульптуры и тонкие фрески раннего Возрождения; мраморные строгие саркофаги и тончайшая, легкая резьба по дереву; лучезарные витражи и висящая в воздухе «светящаяся икона» — дева Мария; изысканные барельефы и наивная, «детская» резьба по камню: глуповато-ухмыляющиеся чьи-то лица. И над всем этим дрожащие звуки органа. И еще сказка из сказок: сплетенный из резных деревянных и литых чугунных арабесок алтарь, для которого — в какой раз! — не находится определения, кроме навязшего слова «кружево».

Старина эта не застывшая, не омертвелая: ироническая. Она подшучивает над нами, нынешними, подмигивает, усмехается — поди разберись в такой-то «несовместимости» разных искусств, разложи все по полочкам. Не удается? Тогда храни как есть!

Путешествие подходило к концу. Из тумана выдвигались и исчезали за завесой дождя города: Висмар — единственный пункт на севере, где реставрация центральной части уже закончена; Шверин — бывшая столица Макленбургского герцогства, ныне крупный окружной центр; лежал на пути еще один город — Потсдам, здесь тоже реконструируют старинные районы, и стройка развернулась на полную мощность.

На этом, последнем отрезке дождь неожиданно отступил. Распахнулось чистое, вымытое небо, и только сейчас бросилось в глаза, что осень уже придала по-настоящему, лиственные леса желтели на глазах, хотя на горизонте все еще казались синими.

Деревья были расставлены вдоль дороги с величайшей аккуратностью — через точные, одинаковые промежутки, словно их единственной функцией было отмеривать путь. И падающие листья почему-то не ложились на матовый; незапятнанный асфальт: они опускались на обочины, укладывались где-то рядом, летели прочь, мимо полотна, даже если ветви нависали над шоссе. У листьев была задача — удобрять землю, и они честно выполняли ее. Ту мекленбургакую землю, которая в последнем усилии «бабьего лета» вобрала в себя без остатка первый затяжной осенний дождь.

Виталий Бабенко, наш спец. корр.

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ