Снежный сын Абсаты

01 марта 1977 года, 00:00

Фото Е. Монина

Орайда!
В горах высоких
неприступное жилище
Абсаты — отца всех туров.
У сакли туриной
железные двери.
Стоит там одна
колыбель золотая.
В той колыбельке
туренок играет,
узорною лентой — юзмельт
перевязан.
Красивый твой сын, Абсаты!
С шерсткой белой,
как снег на небесных
вершинах.
Нартский эпос

— Ты слушай, что дедушка говорит. Напрасно ищешь. Это не тур, это сын Абсаты, — перевел зоотехник Володя Эттеев.

Старик Итезов сидел, положив на кизиловую палку огромные темные руки с негнущимися пальцами, и важно покачивал папахой.

— Кто это — Абсаты? — спросили мы.

— Э, послушай! Старые люди верили. У воды — бог, у огня — бог. У охоты — Абсаты. Понял теперь?

Старик снова начал рассказывать, и Володя тотчас обратился в слух.

— Очень старая история... Дедушка говорит, был в горах козленок на трех ногах и белый, как снег. Увидел его охотник. Стал гнаться. Сильный был человек. По скалам ходил, как мы по дороге. Стал он, понимаешь, догонять этого козленка. Тогда он говорит: «Не гонись за мной, человек, я не тур. Я — сын Абсаты. Если будешь тревожить меня, не вернешься назад...»

— А охотник что? — спросил я.

— Ты бы что сделал, если б тебе так сказали? — резонно заметил Володя.

Старик поднял вверх указательный палец, и зоотехник закончил перевод лаконичным предостережением:

— Человек, который гонится за Белым туром, никогда не будет счастливым!

1

Десятый день ходили мы с Евгением Мониным за турами, и счастья действительно не было. Видели следы и даже тропы, пробитые острыми турьими копытами на склонах гор. Нам показывали рога — тяжелые, громадные, плавно изогнутые, с множеством колец, по которым обычно считают возраст животного. Несколько раз егеря кричали: «Смотри, вон они!» Мы хватались за бинокли. Перед глазами мелькали многократно приближенные россыпи камней, остья прошлогодней травы, серые нерастаявшие снежники, но ничего живого, бегущего, рогатого не было.

— Туда смотри. Я без бинокля вижу! — возмущались наши проводники. — Камень с черным боком видишь?

— Вижу... вроде... — говорил я, хотя камней на склонах было, Как звезд на небе в Ясную ночь.

— От него вниз... Ну, видишь теперь?

Я молчал. От напряжения рыжие камни прыгали у меня перед глазами, как стадо туров.

Евгений Монин, старожил Кабардино-Балкарии, много раз видевший туров и даже снявший о них фильм, успокаивал меня: «Первый раз увидишь, потом сам будешь находить. Главное — первый раз увидеть». За десять дней безуспешной погони туры успели стать навязчивой идеей, которая преследовала меня даже во сне.

А ведь все начиналось очень спокойно. Мы выехали из Нальчика на учебно-научную базу Кабардино-Балкарского университета в Приэльбрусье вместе с заведующим кафедрой зоологии доктором биологических наук Асланби Казиевичем Тимботовым и доцентом кафедры Виктором Григорьевичем Ивановым.

— Наша цель — познать специфику жизни в горах, — объяснял Асланби Казиевич. — Задача, конечно, необъятная... Но если мы хорошо изучим биологию теплокровных животных высокогорья, то сумеем серьезно помочь человеку. Посмотрите, сколько людей сейчас работает, соревнуется, лечится в горах...

Конкретно, перед нами стоят две проблемы. Первая — чисто научная: комплексное изучение процессов адаптации у диких животных в условиях высокогорья. Вторая и, пожалуй, самая главная: разработка научных основ природопользования. В последние годы Приэльбрусье превратилось в международный центр альпинизма и туризма. Отношения между природой и человеком обострились до крайности...

По утрам, когда холодное солнце вставало над грозными зубцами Шхельды и между соснами толу бым дымом поднимался нерастаявший ночной туман, мы выходили на зорьку с группой студентов-зоологов. Бор раскалывался от птичьих голосов.

Студенты, рассыпавшись веером, прочесывали склон, затем проверяли поставленные вечером мышеловки и к позднему завтраку, когда солнце играло в снежных флагах Донгуз-Оруна, возвращались на базу.

— Виды животных, с которыми мы работаем, можно разделить на три группы, — объяснял нам Асланби Казиевич. — Первая, пожалуй, самая интересная. Палеоэндемики, автохтоны — древнейшие животные Кавказа, корни их уходят в третичный период, в те времена, когда наши горы были островом среди моря, а следовательно, были изолированы от остального мира. Это прометеева и кустарниковая полевки, туры — коренные обитатели гор. Это высочайший уровень приспособления к высокогорью.

Вторая группа: аборигены. Полевка обыкновенная, суслик, благородный олень. Тоже старинные обитатели Кавказа, но по природе своей — выходцы с равнины. Они пришли сюда, в те времена, когда море начало отступать, и Кавказ стал полуостровом. Мы наблюдаем, как за тысячи лет равнинные животные превратились в горных.

Третья группа — новоселы. Они появились здесь буквально несколько десятилетий назад. Это крапчатый и малый суслики, обыкновенная белка...

Мы смотрели, как ставятся опыты, беседовали с учеными. Вечером сидели у костра и пели под гитару. И вот однажды раздалась невинная песенка про алмасты (кавказский снежный человек), который неосмотрительно влюбился в прекрасную туристку. Едва песенка кончилась, как разгорелся спор.

— А как вы считаете, алмасты существуют?

— Скорее, я поверю в вечный двигатель! — воскликнул Виктор Григорьевич.

— А вы, Асланби Казиевич?

Тимботов ответил не сразу.

— Белого тура до недавних пор тоже считали легендой, — сказал он наконец. — А теперь он есть в нашей коллекции. Я считаю, что искать алмасты надо, хотя бы для того, чтоб уверенно сказать — нет. Негативный результат тоже результат, кстати, очень важный для науки...

Стоп! Здесь автор должен извиниться перед читателем, потому что рассказ сворачивает с благородного пути научных исследований. С того вечера, когда я впервые услышал о белом туре, желание увидеть его овладело мною совершенно...

Вот краткие сведения о турах, полученные от Тимботова.

Эндемичный кавказский вид существует здесь, и больше нигде. Исследования зоологов Кабардино-Балкарского университета доказали, что в районе Центрального Кавказа обитает самостоятельный подвид тура, а не смесь западно-кавказского и восточнокавказского. Каждому ущелью присуща хоть и слабо выраженная, но своя форма животного. Это говорит о том, что турам несвойственны дальние кочевки, а следовательно, смешение И слияние ареалов.

По последним подсчетам, численность туров в пределах Кабардино-Балкарии (тут обитает основная их масса) составляет пять-шесть тысяч голов.

Летом туры пасутся у верхней кромки альпийских лугов, недоступных домашним животным. Зимой спускаются до пояса лесов и питаются веточным кормом и прошлогодней растительностью, которую добывают из-под снега. Козы ежегодно приносят одного-двух козлят, которые находятся с ними до двухлетнего возраста. Живут туры до 22 лет.

Альбиносы встречаются крайне редко. С белыми турами связано множество горских легенд и преданий. Считается, что альбинос — хозяин и пастух туриного стада. Охотиться за ним нельзя. Нарушившего запрет ждет смерть в горах...

2

Несколько дней мы мотались по ущельям и заказникам. Лезли на скалы, подобно альпинистам, мучили егерей бессмысленными вопросами о том, куда подевались вверенные их заботам туры.

Одним хмурым утром мы оказались « Чегемском ущелье, в старинном балкарском селении Верхний Чегем, состоящем из двух расположенных неподалеку поселков Булунгу и Эльтюбю. Женя Монин, знакомый, кажется, со всеми егерями и охотоведами Кабардино-Балкарии, без труда нашел в Эльтюбю старого приятеля Далхата Татчаева. Тот сказал, что туры в его заказнике есть, но сам он плохо себя чувствует и потому поведет нас в горы его сын Тахир. «Он все сделает не хуже меня. Вы только не стесняйтесь и говорите, если устали. Он ходит, как тур...» — закончил Далхат.

Ущелье Джилги-су начиналось возле дома Далхата. Отвесные стены поднимались и исчезали в низких облаках. По дну этой каменной щели бежала стеклянно-прозрачная речка Джилги, в которой, как сказал Тахир, водилась форель.

Тахир Татчаев оказался не очень разговорчивым восемнадцатилетним парнем. Вместе с ним пошел Малик, инструктор с турбазы «Башиль», что в двадцати километрах выше по ущелью. Малик был старше Тахира, но относился к своему молчаливому другу с нескрываемым обожанием, как к старшему.

Малик показал нам старый, уже необитаемый аул. Классическое горское поселение, где сакли, подобно ласточкиным гнездам, лепились на скалах. Как водится, крыша одной сакли служила двором другой, оттого весь аул состоял как бы из множества ступенек.

— Видите скалу? Это Калатюбю, — Малик почему-то таинственно понизил голос.

Скала нависала над старым аулом и производила внушительное впечатление. Отвесным уступом она поднималась метров на четыреста и заканчивалась зубчатым гребнем под самыми облаками.

— Пусть он идет, — махнул Малик в сторону Тахира, прыгавшего по камням. — Я вам историю расскажу...

В 1974 году знаменитый альпинист Иосиф Кахиани готовился к очередному восхождению на турбазе «Башиль». Видимо, в порядке тренировки группа Кахиани спустилась однажды по отвесу Калатюбю. В самом недоступном месте, как раз посередине скалы, альпинисты поставили флажок.

Флажок трепыхался на скале около года. Но однажды его не стало. «Ветром сдуло», — подумали в Эльтюбю. Но скоро стало известно, что егерь Далхат Татчаев побил сына Тахира и тот уже целые сутки лежит на диване лицом к стене и молчит. Стало известно и то, почему Далхат побил сына. Оказывается, Тахир спустился по скале, снял флажок и вынул из тура записку Кахиани...

О том, как шестнадцатклетний мальчишка (это было два года назад) без веревок и крючьев, без страховки сумел спуститься по отвесной стене, я спросил у самого Тахира.

— Да ничего, спустился, — сказал Тахир неохотно.

Меня же не устраивал столь лаконичный ответ, и я стал расспрашивать дальше.

— Утром было, — ответил Тахир, по-прежнему придерживаясь телеграфного стиля, — сапоги резиновые надел и пошел.

— А сапоги резиновые зачем?

— Чтоб не скользить.

— Где же ты прошел? — скала даже после долгого осмотра казалась неприступной.

— А там вот. — Тахир прочертил пальцем одному ему известную линию.

— Было такое место, когда тебе стало страшно? — Конечно, я понимал, что искреннего ответа на этот вопрос получить нельзя. Кто же в восемнадцать лет признается в страхе незнакомому человеку?

— Страшно не было. Только иногда, знаешь, — он поднял глаза, и взгляд его поразил каким-то детским недоумением, — вниз хотелось кинуться... Лететь, что ли, хотелось...

— А с запиской Кахиани что сделал?

— Ему отправил. Там же адрес был.

— Вот Греческая лестница, смотрите, — сказал Малик.

Мне не сразу удалось рассмотреть это сооружение, прекрасно замаскированное временем под цвет древнего гранита, и только кое-где проглядывающая кладка из плоских камней выдавала работу человеческих рук. Пожалуй, это сооружение больше всего напоминало пожарную лестницу.

— Она ведет к карнизу, — объяснил Малик, — а карниз идет вдоль всей скалы.

— Сходим? — спросил я беспечно. — Вдруг повезет, увидим туров...

— Можно, — спокойно согласился Тахир.

Я перехватил какой-то странный взгляд Малика. Наверное, Женя тоже почувствовал неладное. «Ты там поосторожнее!» — крикнул он.

Идти по древней «пожарной» лестнице было удобно, да и поднималась она метров на двадцать, не больше. Тут начинался карниз. Был он шириной около метра, и словно бы вырубленный в скале.

Я шагал по этой полочке вслед за Тахиром и слышал постоянный свистящий шорох. Моя куртка терлась о камень. «Не жмись к стене!» — приказывал я себе, но ничего не мог с собой поделать... В некоторых местах карниз сужался настолько, что ботинок не умещался на нем. Здесь я прижимался к стене не плечом, а грудью, остро чувствуя ее отталкивающую твердость.

Внизу, в подвальном полумраке, извивалась серебряная от пены лента Джилги. Здесь, наверху, было светлее, может быть, оттого, что тучи были совсем рядом. Противоположная стена ущелья казалась очень близкой, а вот вниз стены словно бы расходились — странное нарушение перспективы. До дна ущелья было не меньше ста метров.

Я шел за Тахиром, не отрывая глаз от его танцующих ног, всем телом чувствуя страшную пустоту справа, от нее точно холодом веяло. Помимо воли, краем глаза я улавливал медленное движение противоположной стены ущелья, потом мне стало чудиться, что движение это становится быстрее, точно с шага мы перешли на бег. Понял — начинает кружиться голова.

Фото Е. Монина

Неожиданно Тахир исчез, будто провалился. Я остановился, непроизвольно вцепившись пальцами в пучок жухлой травы, торчащей из щели в стене.

— Давайте сюда, — сказал Тахир где-то совсем рядом.

Оказывается, здесь тропинка обрывалась и начиналась снова, но уже ниже метра на полтора.

— Прыгайте, — безмятежно посоветовал Тахир.

Я видел площадку и понимал, что спрыгнуть на нее несложно, но рядом с площадкой зияла пустота до самого дна, до реки.

— Знаешь, Тахир, — сказал я, стараясь говорить нормальным голосом, — пошли обратно. Я уже все видел.

— Зачем назад? — удивился Тахир. — Конец рядом.

Подошвы гулко ударили в камень, и я испытал неповторимое облегчение, что-то похожее на блаженство. Я смотрел на спину шагавшего впереди Тахира и ясно понимал, за что его любит Малик. «Он может стать прекрасным альпинистом, — думалось мне. — И не просто мастером, а вожаком, за которым люди пойдут хоть в ад».

— Жалко, что отец не разрешил тебе стать альпинистом, — сказал я.

Тахир обернулся, и впервые на его лице засветилась улыбка: «Нынче на Шхельду иду со «Спартаком». Только вы отцу не говорите», — улыбка была ясная, мальчишеская, чуть хитроватая.

Долгое время я размышлял над загадкой Греческой лестницы. Для чего она сооружена? Может быть, это спортивный снаряд, инвентарь для воспитания в балкарских мальчишках необходимых качеств горца? Уже потом, в Нальчике, узнал — то, что лестница названа Греческой, чистейшее недоразумение; это часть древнего оборонительного сооружения, включавшего еще и крепость на самой вершине скалы...

Спустившись в Калатюбю, мы попрощались с ребятами и отправились в Булунгу, где была автобусная остановка. Автобус ходил один раз в день, и до него оставалось больше четырех часов. Тут меня осенила мысль — порасспросить о пропавших турах местных стариков. За помощью мы обратились к группе мужчин, куривших у здания сельсовета. Мужчины перекинулись несколькими словами, и вдруг все сразу направились в одну сторону. Такой энтузиазм, признаться, немного испугал меня. В составе многочисленной делегации мы вошли во двор дедушки Зукая Итезова.

Дедушка Зукай Кучхаевич Итезов сидел на ныгише (скамья под навесом во дворе), курил «Приму» и смотрел на горы, до половины укутанные в серую вату дождевых облаков. Лицо старика, темное, почти черное, было украшено монументальным носом — даже сам повелитель гор, белогривый гриф, мог позавидовать такому носу. Белая, с чуть заметным золотистым отливом борода довершала портрет Итезова.

Наконец, дедушка Зукай вынул изо рта сигарету, и я услышал гортанные звуки. Володя Эттеев, взявший на себя роль переводчика, ахнул от восхищения: «Вижу — из дальних краев, говорит, приехали люди. Чем дольше шел гость к моему порогу, тем больше ему Почета в моем доме. Так он сказал». Мы поблагодарили.

— Очень старый, очень мудрый человек, — продолжал Эттеев, — больше ста лет ему...

Тут возник горячий спор, в котором приняли участие многочисленные родственники Итезова и люди, что привели нас сюда. Впрочем, они тоже считали себя родственниками чегемского патриарха. Назывались цифры 107, 118 и даже 120. В обсуждении не принимали участие сам дедушка Зукай да его маленькие пра..., а может, еще раз пра...внуки. Испуганные шумом, они нырнули под мышки к старику и затихли там, как цыплята, и он ласково поглаживал их своими негнущимися пальцами.

— Мне 53 года, так, — оказал, смущенно улыбаясь, сын дедушки от второго брака Мажгид. — Сколько его помню, всегда был такой...

— Вы спрашивайте дедушку, спрашивайте! — подзадоривал нас Володя, которому показалось, что интерес к старику ослабевает.

— Спроси, — обратился к нему Женя Монин, — к врачу ему приходилось обращаться?

— Врачей, говорит, признаю только ветеринарных. Сам, говорит, умею делать для лошадей лекарства из трав, могу переломы лечить. Знаете, — это Володя добавил от себя, — он к лошади подойдет, пощупает и сразу скажет, что болит. Лучше никто лошадей лечить не может... Он, когда молодой был, лошадь объезжал. Лошадь была совсем дикая, упала на спину, хотела убить дедушку Зукая. Он живой остался. Только ногу вывихнул в колене. Взял сам ногу на место поставил, такой был джигит!

— Спросите, приходилось ли ему видеть туров? — перешли мы наконец к главной теме.

— Зачем такое спрашивать? — обиделся Эттеев. — Сам тебе скажу, каждый день их вижу...

Тут старик заговорил, видимо, он понимал русскую речь.

— Туров много здесь, говорит. Раньше еще больше было. Тогда они вместе с баранами ходили. Даже так было.

— Целый день сегодня искали, ни одного нет, — пожаловались мы.

— За перевал они ушли, дедушка говорит, к баксанцам. Там они сейчас...

— А белого тура дедушка видел?

Вот тут мы и услышали легенду о трехногом белом козленке, с которой и начался этот рассказ...

Послышался женский голос. Дедушка Итезов поднялся и, тяжело опираясь на палку, заковылял к дому. Мы сидели, ошеломленные его внезапным уходом.

— Теперь не скоро придет, — вздохнул Володя.

— Что ж там такое?!

— Э! Телевизор там. Слыхал, невестка сказала: фигурное катание...

Фото Е. Монина

3

Баксанское ущелье, куда, по словам Итезова, ушли туры, встретило нас холодом и дождем. Только возле Тырныауза в просветах между тучами глядели крупные звезды.

Старший охотовед Эльбрусокого района Дауд Азретович Ходжиев встретил нас так, будто мы давно договорились приехать к нему домой именно около двенадцати ночи. Дауд оказался могучим, под метр девяносто, мужчиной. Голова его была украшена густейшей шапкой смоляных кудрей. Он говорил мало, но глаза его словно рассказывали нам что-то очень хорошее, доброе, ласковое. Глаза смеялись, сочувствовали, умели, кажется, даже слушать.

Когда мы сели за стол, Дауд сказал: «Пусть аллах не даст нам больших трудностей, чем ходить в гости друг к другу. Вот ваш дом!»

И впервые за эти дни во мне возникла ощущение удачи. Как в детстве, перед днем рождения, когда знаешь, что завтра праздник...

Рано утром, уложив в машину рюкзаки с провизией, штормовки, бинокли, карабин Дауда, спальные мешки, мы трогаемся. На окраине Тырныауза к нам забирается еще один человек — в штормовке и с карабином через плечо.

— Зейтун Будаев, егерь, — представляет его Дауд.

Зейтун — широкоплечий, коренастый, как штангист-средневес, и в то же время удивительно гибкий, с точными кошачьими движениями канатоходца.

— В Тютю-су едем, в мое ущелье, — говорит Зейтун.

— А туры там есть? — спрашиваю на всякий случай, потому что чувствую: сегодня такой день, что их просто не может не быть.

— Туров много. Во-о-от такие рога, — говорит Зейтун, разводя руки.

Продираясь сквозь заросли ольхи, лещины, облепихи, машина подъезжает к речке Тютю-су (Облепиховая река). Дальше только пешком. Большую часть поклажи нагрузил на себя могучий Зейтун, мы почти налегке, и все же... Трудно ходить в горах.

— Сколько километров? — спрашиваю я как бы из любопытства.

Зейтун неопределенно пожимает плечами.

— Километры не считаю, поляны считаю. Первая поляна, вторая, третья... Потом хижина.

Тропа прорезает буйный горный лес, идем как в зеленом туннеле. Но кое-где лесные стены раздвигаются, и тогда Дауд и Зейтун останавливаются, вынимают из чехлов бинокли. Наверное, это их, привычные наблюдательные пункты.

Противоположный склон ущелья понизу, у реки, укрыт кудрявой зеленью леса. Выше поднимаются бледно-зеленые, словно апрельские, березняки с темными вкраплениями сосен, еще выше, — пепельно-серые нераспустившиеся мартовские березки. Сюда, на высоту трех тысяч метров, в июне только-только пришла весна. Над березняками — линялая холстина прошлогодней травы, еще выше — лишайники, мхи, голый камень, а там и вечный снег. Нам предстоит пройти весь этот путь, туры живут у кромки снегов.

— Вот и солонцы, — говорит Зейтун. — Туры спускаются сюда по той лощине. Каждый год мы кладем новые куски соли...

Фото Е. Монина

Соль лежала прямо на скалах, рядом с дорогой. Не без труда мы забрались к тропам, пробитым турьими копытами.

— Сейчас тут были, — сказал Дауд, снимая с ветки клок розовой шерсти. Туриная шерсть была легкой и тонкой...

До хижины мы добрались лишь на склоне дня. Пока натаскали дров для костра, солнце спряталось за гребень, и сразу стало холодно. Поужинав с нами, Дауд отправился в обратный путь. В городе его ждали дела. Пообещал вернуться завтра. Так мы остались втроем у костра.

Стены ущелья потемнели и сдвинулись. Небо обсыпали мелкие, колючие звезды. Зато удивительным фосфорным огнем налилась снежная громада пика Тютю-Баши. Костер наш, еще недавно бледный и немощный, набрал золотую горячую силу, и сразу зафыркал, звеня крышкой, черный от копоти чайник. Чай был заварен побегами дикой смородины...

— Вот мне двадцать пять лет, да? — заговорил Зейтун. — Когда в школе учился, не знал, кем стать. В армии служил, потом на шахте работал, на стройке, везде чего-то не хватало. Везде, понимаешь, тоска мне, и не знаю от чего. Бояться стал. Что ж, думаю, ни к какому делу не годен? Дауд Азретович взял меня егерем. И сразу я понял, чего не хватало. Простора этого. Костра. Туров. Орлов. Гор этих. Без гор я как больной...

— Браконьеры сюда заходят? — спросил Монин.

— Как же. Город рядом. Но теперь редко ходят. В это лето вообще ни одного не было.

— Трудно найти здесь человека...

— Найду. Если выстрел услышу, обязательно найду, — ответил Зейтун без тени хвастовства. — Для вора эти. горы чужие, он всего боится, а для меня как дом. Я в горах не пропаду. Там вон, на гребне Чалмаз-Баши, три раза ночевал. В метель, без спального мешка, а вот живой.

Тогда я увидел тура-одинца. Огромного. Такого никогда не видел! Наверное, очень старый был, раз ушел из стада. Очень хотелось мне рога рассмотреть. Стал подбираться. Он осторожный, как белый тур. Уходит все выше и выше. Ну и я за ним. А скалы крутые, и снега очень много. Вдруг слышу удары. Будто камни сталкиваются. В горах только две страшные вещи: лавина и камнепад. Даже один камень сверху летит, прыгает, и то не знаешь куда деваться. Постоял. Вроде тихо. Потом опять — тах-х-х! Эхо даже. Прошел еще и вижу — два тура-рогача бегут вверх. Один вроде убегает, другой догоняет. Вдруг тот, что впереди, оборачивается, встает на дыбы и рогами по рогам — тах! Потом снова один начинает убегать, и снова верхний бьет нижнего рогами. И знаете, где бьются? На такой крутизне, что просто удержаться нельзя! Это осенью было. В первый раз я видел гон туров.

Они уходили все выше, и я за ними. Незаметно на гребне оказался. Вдруг, знаете, как осенью в горах, ветер, снег — ничего не видать. Метель. Забрался под скалу. «Что делать?» — думаю. Вниз не спуститься и оставаться нельзя, замерзну... Только чувствую, от земли как будто тепло идет. Руками пощупал — мягкая, как пашня. Сунул под голову рюкзак, накрылся телогрейкой и заснул. Не скажу, что было тепло. Но ведь не замерз! Утром метель кончилась, я осмотрелся и понял, что ночевал на турьей лежке. Тут под скалой все было выстлано слоем навоза. Вот откуда тепло...

Мы поднялись с первым светом. Мир вокруг нас был седым от росы, продрогшим до костей. На костре уже кипел чайник. Рядом на газете лежал крупно нарезанный хлеб, вареное мясо, редиска. Сам Зейтун, привалившись к камню, смотрел в бинокль. Он кивнул нам и буднично сказал: «Вон они, целое стадо».

Просто удивительно, до чего туры были непохожи на то, что я ожидал увидеть! По освещенному солнцем склону лениво бродило около двадцати розовых коз. Я разглядел рядом с ними и козлят. У меня было такое чувство, словно меня обокрали. Морочили, томили и наконец подсунули какую-то жалкую подделку.

— У них даже рогов нет! — возмутился я. — Это не туры! Козы какие-то комолые.

— Козы, козы, — согласился Зейтун. — Теперь туда смотри.

Я долго искал скалу, на которую показывал Зейтун, и вдруг наткнулся...

На плоской вершине скалы, как на постаменте, картинно лежал тур. Рога его были так велики и тяжелы, что, казалось, они оттягивают назад его гордую голову с мефистофельской бородкой. Рядом с этим наследным принцем гор домашние козлы показались бы плебеями, надутыми выскочками.

— Ай, Тулайбаш! Ай, Круторогий! — восхищался Зейтун. — Не меньше трехсот килограммов весит, одни рога килограммов двадцать... Восемнадцать лет ему, не меньше.

Тут я увидел, что Тулайбаш не один. Вокруг скалы лежали и бродили другие туры, среди которых было немало великолепных рогачей.

Я стал считать, дошел до тридцати, сбился, начал снова.

— Пятьдесят, — сказал Зейтун. — Все утро считаю их.

И вдруг... Я не поверил своим глазам! Чуть выше скалы, между камнями, белело пятно! Я зажмурился. Взглянул снова, пятно не пропало. Мне показалось, что оно двинулось...

— Зейтун! — сказал я почему-то шепотом. — Глянь-ка повыше, между камнями...

Зейтун как-то странно глянул на меня и уставился в бинокль. «А что там?» — спросил он наконец.

— Женя, ну ты хоть видел? — взмолился я.

— Вот подойти бы на полкилометра, — сказал Монин голосом отпетого браконьера, — я бы его точно снял. Какой кадр лежит!

— Трудно подойти, — отозвался Зейтун. — Вон до того лесочка можно, а дальше прятаться негде.

— Пошли, — скомандовал фотокорреспондент, навинчивая на камеру чуть не метровую трубу телеобъектива.

Лесок, отлично видимый в восьмикратный бинокль, оказался очень далеким. И вообще, совершенно непонятно, как он вырос тут, у границы снегов, где не растет даже карликовая ива. Лес состоял из низеньких, невероятно изогнутых и, по-видимому, очень старых сосен. Росли они прямо на осыпи, на громоздящихся камнях, покрытых мягким ковром мхов, подушками стелющегося можжевельника. Раздвигая свисающие с сучьев зеленые бороды лишайников, мы подошли к краю леса и снова взялись за бинокли.

— Далеко, — сказал Женя.

Белого пятна между камнями не было. «Неужели почудилось, — думал я, — если это снег, он бы и сейчас там лежал...»

— Вот что. Ветер на нас, — сказал Зейтун. — Пойдем сколько сможем, хорошо бы до тех камней.

До камней мы дошли. Тут Зейтун лег и дал нам знак приготовиться. Женя выставил из-за камня черный ствол фоторужья. Он успел щелкнуть два или три раза, когда раздались странные звуки. Словно кто-то протяжно дунул в свирель, рассеянно пробежав пальцами по клапанам...

При первых же звуках туры замерли, как бы растворившись среди желтых скал. Тулайбаш вскочил, точно подброшенный пружиной. Казалось, он звенел от напряжения и тревоги.

Свирели запели громче.

— Все, — громко сказал Зейтун, — улары!

Раздался резкий свист, и туры розовым облаком снялись со скал. Снялись, как стая больших птиц. Прыжки их казались медленными, как взмахи крыльев.

И опять мне почудилось, будто между скал мелькнуло что-то белое...

— Кто свистел?

Зейтун рассмеялся.

— Он свистел, Тулайбаш, такой у них знак тревоги.

— А эти... свирели?

— Улары. Горные индейки. Они всегда тут, рядом с турами. Улары — глаза и уши туров, попробуй подберись. — Зейтун оживился. — Ну, видали, как бегут! Как птицы, точно? Знаете, почему им легко бегать? У них копыто по краю твердое, костяное, а снизу мягкое, как у собаки.

Мы подошли к скале, на которой еще недавно лежал Тулайбаш. За скалой начинался глубокий каньон. На снегу были хорошо видны следы ушедшего стада.

— Осторожно, — строго сказал Зейтун, когда мы вышли на снежник, — поскользнешься, пойдешь вниз без остановки.

Я оглянулся и увидел, на какой высоте мы очутились. Прямо под нами, нависая, поднималась громада Тютю-Баши. На двух ее вершинах сияли на солнце снежные флаги. У самого подножия Тютю-Баши начиналась тонкая нитка реки.

Снег был твердым и сыпучим, блестящая ледяная крупа. Турья тропа вела к леднику.

— Там, где туры ходят, человек тоже пройдет, — рассудил Зейтун. — Это, когда они бегут, могут по любой скале забраться, а так, когда спокойно, самый безопасный путь выбирают...

Тропа была такая, что на ней не всегда умещались подошвы ботинок. К тому же было много прошлогодней, скользкой, как мыло, травы, за которую я помимо воли хватался, хотя и знал, что этого делать не следует, трава — ненадежна. На камнях росли камнеломки, похожие на маленькие моховые кочки, покрытые мельчайшими желтыми цветами; мохнатая, как ночные бабочки, сон-трава и горечавка, что синее горного неба в зените. С какой-то последней жалостью вглядывался я в эти былинки, прилепившиеся к камням, и мне казалось, что запоминаю их на всю жизнь. Но опасные места кончались, и я забывал страх и жалость к этим бесприютным растениям...

Туры шли впереди нас. Это было видно по следам и клочкам шерсти. И вдруг мы увидели их почти на самой вершине гребня. Они стояли на фоне неба и, склонна рогатые головы, наблюдали за нами. С гудением, прыгая от стены к стене, пролетел камень. За ним второй.

— Старики говорят, что туры всегда пускают камни на охотников. Поднимутся выше и пускают, — сказал Зейтун.

— Сейчас перейдут гребень — и нет туров...

— Пусть уходят, — отозвался Зейтун спокойно, — каши останутся. Это другое стадо.

Мы шли час или два, а может, и больше, и я постепенно утратил чувство времени. Мы перебрались через несколько каньонов и снежников, но туров нигде не было. Только черные альпийские галки мельтешили над склонами. Их резкие крики были сродни звуку, что издают два камня, если их стукнуть друг о друга. Чуть выше нас изредка дули в свои свирели невидимые улары; то появляясь, то исчезая за скалами, кружила очень большая светло-коричневая птица, которую Зейтун называл орлом, а Монин — грифом. Казалось, что все живое вокруг знало о нашем приближении. Видимо, я здорово устал, потому что наша затянувшаяся погоня показалась мне бессмысленной.

Но вдруг Зейтун прилег за камень и показал: осторожно!

Великолепная панорама открывалась отсюда. Гребень резко уходил вправо, открывая всю вершину Тютю-Баши и ледник с бутылочно-зелеными стенами ледопада. Впереди и чуть ниже нас лежал небольшой каньон, на дне которого белел язык снежника, и островком торчала группа скал. На скалах, настороженно оглядываясь, столпилось стадо. Наверное, Тулайбаш все еще не решил, как двигаться дальше. Перейти ли снежник и уходить в Адыр-су или вернуться назад, так как преследователи уже давно не показывались.

Щелкнул затвор фотоаппарата, и Тулайбаш, точно подстегнутый выстрелом, прыгнул в снег.

— Теперь ушли! — сказал Зейтун.

Я увидел сразу все стадо, но белого тура там не было. И мне стало скучно.

— Может, дойдем до тех скал? — попросил Монин.

— Зачем? — спросил я почти враждебно. — Следы посмотреть? Так мы целый день по ним ходим. Надо возвращаться...

— Тут же совсем рядом, — настаивал мой товарищ. — Дойдем — и сразу домой.

Проваливаясь по пояс в сыпучем снегу, мы перебрались на скалы. Здесь было много следов, шерсти, помета туров. Как видно, они не раз навещали это место.

— Смотрите, здесь даже трава растет! — несколько преувеличенно обрадовался Монин. — А знаете, давайте здесь пообедаем!

Мы снова разложили мясо, редиску, хлеб и принялись за еду. Пригревало солнышко, гудели натруженные ноги, и никуда не хотелось спешить...

— Жил в Баклане один человек, — заговорил Зейтуи. — Боташ-Мараучу его звали. Мараучу — по-нашему, охотник. Этот Боташ ходил по горам, как тур. Обычно князья нанимали его снабжать мясом косцов, что работали на дальних лугах. Долгое время все было хорошо, но однажды удача ушла от Боташа. Будто кто-то прогнал туров с его пути. Стыдно было такому человеку нести пустой артмак — сумку. Он набивал его красными ягодами шиповника и приносил в кош. Косари сердились и называли Боташа шиповным охотником.

Однажды Боташ вышел в горы, как обычно, затемно. Ходил до половины дня. Нет удачи. От этой тоски лег он на камни и уснул. И вот снится ему, будто кто-то поет:

Возьми-ка, Боташ-Мараучу,
Свой золотой Алтынлы,
Брось его со скалы.
Делай, как я научу:
Спеши, не жалея ног,
Иди в Карачай колдовской,
Добудь там ружье Карашхок...

Тотчас проснулся Боташ. Без жалости бросил в пропасть свое знаменитое Алтынлы, старинную позолоченную кремневку, легкую, как флейта, и пошел в Карачай. Шел он, как на крыльях летел. И к вечеру вернулся на то же место, откуда ушел. И была у него в руках древняя кремневка из черной карачаевской стали — Карашхок.

Сразу увидел он стадо туров-рогачей, загнал их к пропасти и убил 99 штук. Остался один белый туренок. Белого убивать нельзя. Боташ поймал туренка, надел ему на шею свою серебряную пороховницу и сказал: «Иди, поблагодари своего отца».

Пришел охотник в кош и бросил перед косарями полный артмак. «Сейчас полакомимся шиповником», — смеялись косари. Открыли сумку, а там только турьи почки. Пришлось снарядить целый караван ишаков, чтоб привезти в кош все мясо.

С тех пор удача не оставляла Боташа. Говорят, он прожил до ста лет, но даже в глубокой старости ходил на охоту. И вот однажды увидел он белого тура-одинца. Тур был такой старый, что, когда отрывал пучок травы, от слабости садился на снег.

«Вот такой же старик, как я, — подумал Боташ-Мараучу, — верно, сам Абсаты послал его мне, чтоб умер он, как мужчина, от пули, а не от позорной старости». Боташ выстрелил, и тур упал. Охотник подошел к нему и увидел на шее тура свою серебряную пороховницу. Понял Боташ, что круг его жизни замкнулся...

Зейтун замолчал. Здесь, в горах, среди снегов, его рассказ как-то особенно подействовал на нас...

Вдруг Монин, не говоря ни слова, подхватил аппарат и, едва не опрокинув нас с Зейтуном, махнул к краю скалы.

Внизу, метрах в двадцати, неторопливо шел по снегу белый туренок. Небольшой, с маленькими черными рожками, он был чуть желтее снега. Увидев нас, туренок двумя отчаянными прыжками пересек снежник и пропал в скалах.

— Успел? — выдохнули мы с Зейтуном.

— Успел... Когда он на скалы выскочил, — Монин суеверно поплевал через плечо.

— Видели! Видели теперь! — завопил я в детском хвастливом восторге. — Я же говорил, с самого начала говорил!

— А что было бы, если б я не притащил вас на эти скалы? — спросил Монин. — И вообще... Ничего вы не видели. Если тут, — он похлопал по аппарату, — что-нибудь есть, значит, видели, если нет, то вам почудилось...

Вот он, снежный сын Абсаты...

4

Так бывает. После долгого, бесконечно долгого пути вдруг наступает тишина. И в ней всегда гораздо больше правды, чем в словах. Вот и сейчас, когда мы молчали, глядя вслед белому туренку, какая-то печаль, мгновенная боль царапнули сердце.

— Он вырастет, — сказал Зейтун. — Я буду беречь его, как сам Абсаты...

Конечно, он вырастет. Рога его станут тяжелыми и высокомерно поднимут маленькую голову. Так войдет он в роль живого чуда этих гор.

Вот, наверное, и все. И можно было бы спросить, зачем нужна эта долгая погоня и стоило ли тратить столько усилий, чтобы увидеть белого туренка-двухлетку?

Конечно, стоило. В конце концов, каждый получил свое. Монин дождался уникального кадра. Я увидел, как летящими прыжками уходил по скалам белый потомок Абсаты. Зейтун стал хранителем живого чуда гор. Все получили то, чего у них раньше не было...

Опуститься вниз оказалось не так просто. Мы добрались до самого ледника и только там, по морене, смогли спуститься к реке. В течение часа мы прыгали по крутому откосу, сложенному из острых, скользких, шатающихся камней, и, когда наконец ступили на устланное мхом и стелющимся можжевельником дно долины, ноги подгибались, отказывались служить. Почему-то опять захотелось есть, а до хижины, где остались продукты, было не меньше двух часов хода.

Мы обошли большую, с двухэтажный дом, скалу и... на ровной моховой площадке увидели расстеленную скатерть-самобранку. Посреди нее, под ворохом душистых кавказских травок, стояло большое деревянное блюдо с жареной бараниной, громоздилась гора крупно нарезанного хлеба, в кружки было разлито темно-красное виноградное вино. Во главе стола невозмутимо восседал Дауд Азретович Ходжаев.

Мы стояли как громом пораженные.

— Я за вами давно смотрю. Хорошо гуляют, думаю. Придут, скажут — кушать хотим...

Только в сумерках двинулись мы в обратный путь. Шли налегке. Вещи везла кобыла Машка, на которой Дауд приехал из города. Мы уходили из Тютюсу, и кто мог подумать, что ущелье приготовит нам еще один сюрприз.

Кажется, никто не заметил, как появилось, догнало нас и, растянувшись длинной цепочкой, двинулось параллельным курсом знакомое стадо рогачей. Туры шли неторопливо, только чуть-чуть быстрее нас. Это было похоже на проводы. Впереди, как положено, шел Тулайбаш, позади и чуть выше — белый туренок.

— Наверное, они знают, что сейчас я не могу снимать, — пожаловался Монин.

Впервые за сегодняшний день мы смотрели на туров просто так, без жадности, без спешки, без жгучего желания догнать.

Интересную вещь заметил я. Белый туренок то и дело пытался замкнуть стадо. Но стоило ему приблизиться, как замыкающий рогач оборачивался и бросался на него, словно отгонял. Это не было похоже на игру. И не будь белый туренок так резв и увертлив, ему пришлось бы худо.

— Дауд, кажется, они его гонят? — спросил я.

— Наверное, потому что белый, — предположил Дауд.

— Старые люди говорят, что он, мол, хозяин стада. Он их пасет, сторожит и со стадом никогда не смешивается. Да и они его в стадо не пускают. Белый, чужой, гнать надо. Так они понимают, — сказал Зейтун.

— Так, наверное, — согласился Дауд. — Старики любят сказки.

«А может, это и не сказки, — подумалось мне. — Убивший белого тура обречен на страшную смерть в горах. Об этом много веков знают люди. Да, пожалуй, это не сказка, а древнейший закон, охраняющий жизнь редкого животного...»

Сумерки заливают ущелье.

Темнеют, остывая, рыжие скалы. Едва заметно мелькает среди них белое пятнышко. Туренок уходит, больно натягивая тонкую ниточку нашей общей с ним жизни. И я знаю — эта ниточка никогда не порвется...

И. Цыбульский

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4950