Добрый колдун

01 января 1977 года, 00:00

Фото автора

Гроза ворвалась в Акпаси на наших плечах. Она гналась за машиной последние полсотни километров, забегала с боков, подстегивала яркими всполохами пока еще беззвучных молний. Пронзительная голубизна неба мутнела прямо на глазах, как будто кто-то неосторожным движением поднял из глубины серо-свинцовый ил грозовых облаков. Наконец тучи над нашими головами распоролись с сухим треском, и по запыленному ветровому стеклу зашлепали редкие тяжелые капли.

Встречали нас не просто радушно, а прямо-таки восторженно: ведь вместе с нами пришел столь желанный в сухое время года дождь. И то, что он лил весь день почти без перерыва, еще более укрепило уверенность местных жителей в нашей к этому причастности. Мы — это восемнадцатилетний круглолицый веселый парень Бруно Аджи и я. Бруно собирался на каникулы к своему отцу, а я взялся довезти его из Котону — главного города Народной Республики Бенин — в Акпаси, ну и — чего греха таить — напросился в гости.

Так выглядит «женское поле».

Старик почти год не видел сына, но встречает его сдержанно, без особых нежностей. Бруно, склонив голову и опустившись на одно колено, приветствует отца. Тот жестом разрешает ему подняться и сразу, протянув руку, делает широкий шаг мне навстречу: «Добро пожаловать!» По словам Бруно, его отцу, Лауру Аджи, должно быть за шестьдесят, но время словно бы обошло стороной этого высокого, худощавого человека, и только несколько глубоких морщин да едва заметный седой ежик на бритой голове говорят о его возрасте.

Молодым парнем Аджи-старшего забрали во французскую колониальную армию, где он целых двадцать пять лет прослужил в «сенегальских стрелках» — так назывались подразделения, сформированные из африканцев. В них сгоняли крестьян из стран Западной и Центральной Африки, облачали в сине-красную форму, обучали нехитрой науке убивать и умирать, защищая чуждые интересы метрополии. От тех лет у Аджи-старшего осталась бессонница, небольшая пенсия и прозвище Самсан — так в Западной Африке называют старых солдат.

Дом Самсана стоит на самой околице, он построен недавно, и его оцинкованная крыша сверкает зеркалом на фоне крытых соломой глинобитных хижин. Эта крыша — предмет откровенной зависти соседей и... тайного сожаления самого Самсана. Дело в том, что к полудню она раскаляется, как сковорода, и дышать под этим сверкающим великолепием просто невозможно. Но, как гласит французская поговорка: «Ноблес оближ»... — «Положение обязывает»... А на сиесту Самсан предусмотрительно уходит отдыхать к одной из трех жен, чьи хижины крыты по-простому, соломой. Поэтому и меня поселили не в самом доме, а в маленькой пристройке, где стояли стол, два стула и как раз хватило места для моего спального мешка.

В местном кодексе приличий есть нерушимое правило — гостя не полагается прятать от соседей и знакомых; зачем бы он ни приехал, его надо показать и представить всем. Тем же вечером Самсан и Бруно повели меня к вождю. И вот мы сидим в полутемной «приемной», обмениваемся вежливыми фразами со степенным сухим стариком — главным человеком деревни Акпаси. С развешанных по стенам фотографий пристально смотрят какие-то суровые люди — очевидно, родители и родственники хозяина. Расклеенные повсюду вырезки из журналов выдают тайную страсть вождя — это снимки футболистов и боксеров.

Вождь хлопнул в ладоши и через минуту угощал нас содаби — пальмовой водкой. Сначала он наполнил на четверть свой стакан, затем перелил его содержимое в мой, пополоскал-пополоскал и перелил в следующий, и так далее по кругу. Из последнего стакана перелил содаби опять в свой и наконец наполнил остальные. Плеснув по обычаю немного содаби на землю, чтобы почтить память предков, вождь пригласил и нас последовать его примеру.

Позднее Бруно объяснил мне смысл этой странной церемонии. Оказывается, гостям хотели показать, что ни в вине, ни в наших стаканах нет яда. И это, с его точки зрения, вовсе не пустое суеверие или устаревший застольный ритуал — любой бенинец расскажет вам с десяток страшных историй об отравлениях. Вообще в бенинской деревне, да и в городах, даже крупных, при всякой скоропостижной смерти зачастую выдвигается версия об отравлении. Бруно, например, считает это вполне естественным: ведь, как известно, врагов нажить куда легче, чем друзей.

Шутки шутками, но бенинские колдуны и знахари знают толк в растениях и травах и, говорят, умеют использовать их не только во благо...

«Яды являются самым опасным оружием, которое применяет колдун или заклинатель, чтобы покарать богохульство или неверие, — пишет в своей книге ч «Посвященные» известный бенинский писатель Жюльен Алапини. — Кроме смертельных, им известны яды, вызывающие внутренние болезни, бессонницу, сумасшествие, смятенье, ненависть, страх». Причем эти яды, отмечает Алапини, не обязательно подмешивать в пищу — колдун может отравить врага, прикоснувшись к нему рукой, посыпав ядом тропу, по которой тот пройдет.

Бруно рассказал мне такую историю. В ночь перед большими праздниками, когда бьют священные барабаны, всем, кроме «посвященных», запрещается выходить из своих домов. Как-то раз в такую ночь вышел погулять священник из католической миссии. На вежливое предложение главного колдуна вернуться домой священник ответил грубым отказом. «Ты пожалеешь об этом», — сказал колдун и слегка прикоснулся к его плечу рукой. Прошло несколько дней, как вдруг плечо стало пухнуть, и, сколько ни обращался священник к городским врачам, никто не мог ему помочь. Пришлось извиниться перед колдуном, и тот дал священнику противоядие. Одним словом, все кончилось как в хорошей сказке. А объяснение этой истории простое — под ногтем у колдуна была закреплена колючка, пропитанная каким-то неизвестным европейским врачам ядом.

За годы жизни в Африке я много слышал самых невероятных историй о могуществе местных колдунов, умеющих вылечить любую болезнь, оживить мертвого или, что проще, умертвить живого, вызвать или прекратить дождь. Не берусь до конца судить, где в них правда, а где вымысел. Да и как здесь разобраться, когда недавно в правительственной газете одной африканской страны было опубликовано предупреждение канцелярии президента, в котором колдунам грозили административными карами, если они не перестанут подрывать сельское хозяйство, мешая выпадать дождям...

Африканская деревня просыпается рано. Солнце на ладонь поднялось над крышами хижин, и влажный воздух еще хранит ночную прохладу, а Акпаси наполнил обычный утренний шум: пение петухов, крики ребятишек и глухой стук — это женщины толкут в деревянных ступах просо или маис для дневной трапезы. Крестьяне затемно отправились в поле, охотники третий день как ушли в лес, так что дома остались только женщины, старики и дети.

Мы с Бруно идем по деревне. Она состоит из небольших хуторков-кварталов, в которых, как правило, живет одна семья. Надо учесть, что здесь понятие «семья» весьма отличается от нашего представления о ней как о небольшой группе близких людей, родственных по крови. Всего набора терминов — от золовки до сватьи, от свояка до деверя (в которых нам, кстати, без Даля и Ожегова и самим не разобраться) — не хватит, чтобы описать обычную африканскую «семью», достигающую иногда полутораста человек. Сами африканцы особо не утруждают себя решением этих генеалогических головоломок; для определения семейной иерархии им хватает двух признаков: кто кого старше и по какой линии идет родство — материнской или отцовской. И когда африканец, представляя вам родственника, говорит, что он «младший кузен старшей сестры его матери», не пытайтесь понять степень родства — это под силу лишь ЭВМ.

В Акпаси и его окрестностях живет народность наго. Так местные племена фон называли йоруба, пришедших в эти края несколько веков тому назад с территории нынешней Нигерии. Отряды йоруба двигались тогда с востока на запад, но натолкнулись на армии абомейского королевства и, огибая их, повернули к северу. Здесь они нашли плодородные земли и поселились в окрестностях городков Банте, Савалу и Саве. Хотя общение с местными племенами и наложило на йоруба определенный отпечаток, они во многом сохранили обычаи и язык своих предков — йоруба.

Люди наго, наверное, одни из самых вежливых в мире — только формул приветствий у них насчитывается несколько сотен. Слова приветствий видоизменяются в зависимости от занятия, возраста, настроения, состояния здоровья, профессии человека, которому они адресуются, времени года и дня, погоды и так далее и тому подобное. Есть приветствия для холодной, жаркой, дождливой и солнечной погоды, для времени, когда дует палящий харматтан; с сидящим человеком здороваются не так, как с идущим или, к примеру, умывающимся. Они варьируются от простого «ку аро» — «добрый день» — до «ку ишегун» — так здороваются с тем, кто долго добивался достижения своей цели. Торговцу, чьи дела идут не блестяще, скажут «ку инанжу», болтуну — «ку ирегбе», старому другу, которого давно не видели, — «ку атижо». Наконец, есть совсем сложные формулы, типа приветствия «между родственниками или соседями в период дождей, когда земля еще мокрая».

Словом, в то утро, когда мы с Бруно прогуливались по Акпаси, спутник мой, похоже, ни разу не повторился в приветствиях односельчанам. Но даже он порой затруднялся, что же все-таки сказать. Например, во время визита к старой ткачихе, работавшей в соседнем квартале, перед нами возникла нелегкая проблема: стоит утро, погода жаркая, но ночью прошел дождь, и земля мокрая, ткачиха старая, к тому же она соседка и дальняя родственница, а Бруно недавно приехал и пришел не один, а с гостем, — и все это требует особых слов. Но Бруно быстро нашел выход, он сказал просто: «Ку ово э» и пояснил мне — так здороваются с теми, кто занят работой.

А работа спорилась под узловатыми сухими пальцами старой мастерицы. Она сидела в хижине в небольшом углублении, напоминающем стрелковую ячейку. От нехитрого ткацкого станка через отверстие в стене хижины наружу тянулись нити основы, закрепленные во дворе на металлическом стержне. Челнок так и мелькал в руках старой женщины, и на основе постепенно вырастала узенькая, в ладонь шириной, полоска сине-белой ткани. Потом внучка ткачихи продаст ткань на местном рынке, и портные сошьют из нее бу-бу — просторную и прочную одежду бенинского крестьянина.

Приближался полдень, когда мы вышли на окраину Акпаси. Здесь многочисленные деревенские тропинки сливались в одну хорошо утоптанную тропу. Она повела нас в глубь леса. Под светло-зелеными кронами деревьев было немного душно, но не так жарко, — просеянные ситом листвы лучи солнца теряли здесь свою жгучую силу. Тропа вела к крестьянским полям, но только после двадцати минут ходьбы мы заметили на поляне взмахивающую мотыгой немолодую женщину. Можно ли назвать полем крошечный клочок выжженной земли, весь усеянный обуглившимися корягами и уже заросший сорной травой?.. Женщина рыхлила землю, а за спиной у нее сладко спал грудной младенец, укачанный мерными движениями матери. Следом шел семилетний сынишка с миской в руке и бросал себе под ноги маисовые зерна.

Это женское поле. Настоящие поля, где работают мужчины, далеко, в полудне ходьбы от Акпаси. Крестьяне уходят туда на несколько недель. А вокруг деревни женщины сажают маниоку, ямс, маис, сорго — одним словом, то, что идет к столу каждый день. Причем урожая с женского поля хватает только на пропитание матери и детей в отсутствие мужа.

Тропинка становилась все уже, и я пожалел, что легкомысленно надел сандалии, а не крепкие ботинки-вездеходы. Но босой Бруно шагал смело и уверял меня, что бояться нечего: змеи, заслышав наши шаги, сами расползаются подальше от дороги. Есть, правда, в этих местах одна змея, которая первой нападает на человека, — габонская гадюка. Она толста и неповоротлива, а потому не может вовремя спастись бегством, вот и идет в атаку. «Мне бы только ее увидеть, — подумал я про себя, — а там и самая быстрая змея меня не догонит».

— А правда, что местные врачеватели знают противоядия от укуса любой змеи? — спросил я Бруно.

— Правда, — сказал тот и уверенно добавил: — Отец знает все.

Через два дня Самсан повел меня в дальнюю комнату дома. Все стены ее были увешаны пучками сушеной травы, листьев и кореньев, стол заставлен баночками и горшочками с порошками и зернами. Здесь стоял горьковатый полынный запах. Самсан снимал со стены какой-нибудь пучок и объяснял: если прокипятить эти листья и дать навару настояться, получится лекарство от малярии. Это — от расстройства желудка, это — от зубной боли. Потом подвел меня к большому глиняному чану в углу:

— Я заметил, что ты пьешь только воду, привезенную с собой. Если хочешь, бери воду отсюда. Я сам ее пью. В ней не может быть никакой болезни.

Базарный день в деревне Акпаси.Самсан зачерпнул пригоршню из чана и выпил. Мне не оставалось ничего другого, как последовать его примеру. Вода была прохладная и вкусная, с легким пряным запахом. Дно чана заросло тонкими коричневатыми корешками — они-то, наверно, и очищали воду. Знания врачевателя, умение распознавать и использовать скрытые свойства растений и трав Самсан получил от отца. А кому передать их — не знает. Старший сын Бруно — отрезанный ломоть, уехал в город учиться, от земли оторвался, забыл обычаи предков. Одна надежда на самого младшего сына от третьей жены. Этот пятилетний карапуз пока еще целый день возится в пыли со своими горластыми приятелями и не подозревает об отцовских планах.

К Самсану в деревне относятся с почтением, но без того затаенного страха, который внушают крестьянам колдуны: он — «добрый колдун» и никогда не применяет свои знания во вред людям. К тому же Самсан — хранитель земель общины. Он обязан помнить, кому принадлежит то или иное поле и пастбище, где проходит граница между участками, кто и от кого унаследовал землю. Он — живая поземельная книга, высший авторитет в любом вопросе, касающемся земельной собственности.

Кроме того, Самсан — старейшина охотников. Вот уже несколько лет как он перестал ходить в лес наравне с молодежью, но, когда охотники возвращаются в деревню, они приносят Самсану часть добычи. Вот и сегодня после недельного отсутствия охотники вернулись домой и зашли к старику. У них длинные, почти двухметровые допотопные ружья, и лишь у одного старенькая потертая бескурковка. Присматриваюсь — а ружья-то кремневые...

Перед отъездом Самсан подарил мне свое, точно такое же старое ружье: короткая ложа, непомерной длины ствол, цевье оплетено отполированной прикосновениями рук буйволиной кожей. В зажиме фигурного, напоминающего голову какого-то животного, курка — кусок кремня, на кожаном шнурке привязана проволочка — прочищать запальное отверстие. Дуло и ложа изготовлены, похоже, лет 60—70 назад, но спусковой механизм гораздо «старше» — возможно, он взят еще с тех ружей, что привозили когда-то сюда, на Невольничий берег, португальские купцы для обмена на рабов: пять здоровых мужчин — за одно ружье. Заряжается оно, как и следовало ожидать, со ствола: порох, пыж, пуля, а то и просто нарубленные гвозди, снова пыж. Чтобы выстрелить из такой фузеи, надо быть очень смелым человеком, но африканские охотники до сих пор ходят с этими музейными экспонатами на самого крупного зверя.

Одеты были охотники в темные линялые рубахи и старые шорты: убойная сила их «артиллерии» невелика, и к зверю надо подойти почти вплотную. Лишь на груди одного охотника поблескивал осколок зеркала, оплетенный кусочками кожи. Оказалось, это амулет, предохраняющий владельца от змеиного яда. Сведущие люди объяснили мне, что здесь водятся «плюющиеся змеи» — с расстояния в несколько метров они попадают струйкой яда в глаз человека или животного. Казалось бы, что за сказки, ан нет. И объяснение очень простое — глаза ведь блестят, поэтому-то змеи — они близоруки — и не промахиваются. Тогда становится ясно и назначение амулета — кусочек зеркала блестит гораздо ярче и отвлекает змею от цели. Ну а то, что изготовление амулета сопровождается приношениями божествам и колдуну-изготовителю, не уменьшает его «чудодейственной» силы.

Добыча в этот раз была не особенно богатой, и охотники принесли своему старейшине лишь одного агути — небольшого, похожего на поросенка зверька с длинной коричневой шерстью. Самсан поблагодарил охотников и позвал их вечером к себе на небольшой праздник, который затеял Бруно со своими приятелями.

Гости собрались во дворе в сумерках. Последним пришел известный в деревне барабанщик, гордый и сосредоточенный, как гармонист на сельской свадьбе. Он не спеша установил свой инструмент, снял рубаху — работа предстояла жаркая, значительно посмотрел на барабанщиков-подголосков и как бы нехотя выбил первую дробь на туго натянутой коже барабана. Полчаса спустя с него уже лил градом пот, но он без передышки все бил и бил по звенящей коже, как будто хотел вогнать барабан в землю...

Ни один деревенский праздник не обходится без тамтама.

Было давно за полночь, когда я, утомленный этим бесконечным днем, ушел спать в свою каморку. А праздник, похоже, только начинался. Барабаны тревожно били над самой головой, и потому, наверное, в эту ночь мне снились страшные сны: плюющиеся змеи и та самая, так и не увиденная мной, толстая и неповоротливая габонская гадюка.

Настал день отъезда. Уже были уложены в машину все вещи, когда Самсан позвал сына в дом. Там собрались старейшины. Они уселись вокруг Бруно и, что-то бормоча, окропили земляной пол водой и посыпали орехами кола и ракушками. Церемония закончилась скоро, стали прощаться. Старики молча жали нам руки. Самсан, обняв сына, надел ему на шею небольшой амулет, только что после церемонии смастеренный им самим из нескольких перышек и ракушек. Десять минут спустя мы уже были в пути.

Несколько слов об африканских проселках. Не знаю, как это объяснить научно, но под воздействием солнца, дождя и ветра он очень быстро превращается в громадную стиральную доску, расстояние между ребрами которой иногда превышает полметра. По такой дороге можно ехать лишь со скоростью не менее 80 километров в час — тогда машина как бы перелетает с гребня на гребень, и тряска не так чувствуется. Вот мы и мчались со скоростью 90 километров в час, когда в нескольких километрах от Дасса-Зуме спустило левое заднее колесо. Покрышка мгновенно разлетелась в клочья, или, как говорят профессионалы, «сработала на взрыв», и машина пошла юзом. Проселок в этом месте был узкий, обсаженный высокими деревьями, с крутыми подъемами и спусками. Не знаю, каким чудом мне удалось удержать машину на дороге и сбросить скорость... Когда мы почти остановились, машина мягко легла на левую сторону, затем перевернулась колесами вверх и замерла. Опасаясь пожара, мы, как мыши, прыснули из открытых окон в кювет. Но машина не загорелась — в последний момент я успел выключить зажигание. Через пятнадцать минут с помощью прохожих мы поставили машину на колеса. Потери были минимальные: потек аккумулятор, выпало ветровое стекло. Одним словом, через час, после небольшого ремонта в Дасса-Зуме, мы продолжили путь. Но на этом история не закончилась. Через неделю ко мне зашел Бруно и рассказал следующее. Оказывается, перед нашим отъездом из Акпаси старый Самсан «проконсультировался» с богами, и те якобы сказали ему, что может произойти несчастье. Тогда Самсан собрал старейшин и устроил ту самую церемонию, которую я видел перед отъездом.

— Я постараюсь предотвратить беду и сделать так, чтобы все обошлось без крови, — сказал Самсан сыну. — Только не говори ничего гостю.

Так я испробовал на себе силу бенинских колдунов. Не знаю, может, и не надо обладать особым даром, чтобы предсказать аварию на дороге, по обочинам которой лежат десятки остовов сгоревших машин. А может, отцовское сердце рассказало Самсану о беде, грозящей сыну... Но мы были квиты с добрым колдуном из Акпаси — ведь с нами пришел в его деревню дождь.

Николай Баратов

Акпаси — Котону

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: колдуны
Просмотров: 5114