По Ухани дорогой Пясецкого

01 июня 1990 года, 00:00

С высоты ста двадцати метров смотровой площадки телебашни Янцзы кажется спокойной, хотя заметно, что вода поднялась. Несколько дней подряд дождь то принимается всерьез, то висит мелкой пылью, и тогда воздух можно потрогать рукой, как мокрое полотенце. В ущельях, где-нибудь у Чунцина, река превратилась в бурный поток, а здесь, на равнине, вырвавшись из Сычуаньской котловины и миновав Ичан, отдыхает, замедлив свой бег.

Виден отлично знаменитый Большой мост через Янцзы, двухъярусный, полуторакилометровый, построенный тридцать лет назад нашим инженером Константином Силиным. Он несокрушимо стоит на высоченных опорах. Телебашней, стоящей на Черепахе-горе и очень похожей на нашу Останкинскую, здесь гордятся не меньше, чем возведенной чуть раньше на противоположном берегу, на Змее-горе Башней Желтого Журавля, сооружением современным, но выстроенным под старину — многоярусной пагодой с высоко загибающимися кверху углами черепичных крыш.

Легенда рассказывает, что некогда сюда прилетел на желтом журавле даос-отшельник, остановившийся на отдых на безлюдной вершине Змеи-горы. Легенда жила, и около 1700 лет назад, в эпоху Троецарствия, на этом месте была построена башня. Впрочем, это скорее наблюдательная вышка, невысокая и невзрачная.

Впоследствии она не раз перестраивалась, пока в 1985 году не приобрела нынешний вид — пятидесятиметровая башня из гранита и мрамора, в пять ярусов, с золотистой глазурованной черепицей на крыше.

Черепаха-гора с телебашней устроилась в самом центре города, вернее, трех городов: старейшего Учана, скрывавшегося в дымке на противоположном берегу Янцзы, промышленного Ханьяна и делового Ханькоу, отделенного впадающей слева в Янцзы рекой Ханьшуй.

С высоты Ханьшуй кажется по сравнению с полноводной Янцзы если не ручейком, то речушкой, хотя у пристани стоят большие пароходы. Но все равно, ей далеко до Большой реки. У причала на Янцзы приютилось здание «колониального» стиля, где размещалась когда-то уханьская таможня. Над таможней башня с курантами, младшим братом лондонского Биг Бена. В 1858 году Ханькоу стал одним из первых открытых для иностранной торговли портов Китая. Примерно с 1861 года здесь стали создавать свои концессии Англия, Россия, Франция, Германия. И, как писали китайские хроники того времени, «вдоль набережных выросли ряды иностранных фирм, речную гладь бороздили заокеанские торговые суда, рынок наводнился иностранными товарами, и трехградье превратилось в мир спекулянтов и авантюристов».

Тогда же на пристань Ханькоу ступил наш наблюдательный соотечественник, оставивший о своем путешествии по Китаю поучительные заметки. Это был Павел Яковлевич Пясецкий, врач-натуралист и художник, член Императорского Русского Географического и других ученых обществ. «Глазам путешественника, подъезжающего в хорошую погоду на пароходе к Ханькоу,— писал он,— представляется следующая панорама: перед собой он видит обширную зеркальную гладь реки, уходящую в прозрачную, сливающуюся с небом даль; на правом берегу тянется длинный ряд зданий, стеснившийся в одну густую массу, возле которой на реке стоит как бы другой, плавучий город,— это множество разнообразных судов, а за ними возвышается оживленная набережная, усеянная рабочим людом — почти исключительно китайцами.

Из этой густой массы китайских построек, облепивших берег, взгляд тотчас выделяет ряд двухэтажных европейских домов, которые все до одного кажутся дворцами перед низенькими и, в общем, непредставительными постройками туземцев».

С тех пор, конечно, многое изменилось, но дома европейской постройки еще весьма заметны в Ханькоу, хотя живут в них — и давно — не европейцы. Сразу за зданием таможни, которого при Павле Яковлевиче еще не было (а то бы он его непременно отметил), идет теперь от набережной в глубь города шумная Цзяньханьлу — улица рек Цзян, то есть Янцзы и Ханьшуй.

Как и в давние времена, на Цзяньханьлу кипит деловая жизнь — то и дело подвозят к лавкам и магазинам товар, чаще велорикши, реже грузовички, а то и носильщик на бамбуковом коромысле тащит два огромных и тяжеленных тюка.

  
П.Я. Пясецкий и его рисунки (внизу), сделанные во время путешествия
На это обратил внимание и Пясецкий. Он писал: «Китайцы трудятся здесь целые дни, и целые дни с утра до вечера раздаются их крики, очень похожие на стоны, какими они всегда сопровождают работу при переноске тяжестей, вероятно, для того, чтобы идти равномерно в такт с товарищем, когда несут что-нибудь вдвоем, или с колебаниями своего гибкого коромысла».

Все так и осталось, только вот криков слышно меньше — они заглушаются громкой рок-музыкой, несущейся из открытых дверей частных магазинов, из мощных динамиков, выставленных у входа прямо на тротуаре. В музыке есть некоторый коммерческий расчет: остановится прохожий послушать, а там, глядишь, зайдет да и купит что-нибудь.

Полтораста лет назад Ханькоу жил в основном чанной торговлей, и наши соотечественники приложили к этому руку. Был тогда в Ханькоу русский вице-консул, господин Н. А. Иванов, встречавший Павла Яковлевича прямо на пароходе. Русская колония состояла человек из двадцати, большей частью молодых и холостых людей, проживающих в трех домах: у господ Иванова, Токмакова-Шевелева и Родионова. Занимались означенные люди, как выразился Пясецкий, «комиссионерским делом, то есть покупкою чая здесь, по заказам наших крупных чаеторговцев, и отправкою его в Россию». Тут нужно сделать, во избежание недоразумений, некоторые пояснения.

«Никаких... собственных чайных плантаций в Китае у русских, как и у других иностранцев, нет,— писал наш путешественник.— В них надо перестать верить, что бы ни гласили разные «привлекательные» надписи на обертках, в которых продается чай в розничной продаже: весь он покупается у китайцев и через китайцев, а здешние русские только служат посредниками между туземцами и коммерсантами, живущими в Россия». Ах, коммерция, коммерция!.. А мы-то думали и впрямь — с «собственных плантаций»...

Впрочем, доктора в то время не жаловали чай как напиток, считали его для желудка вредным и разрушительным. Как врач, Пясецкий решительно не рекомендовал пить чай ни в кирпичном, ни в каком виде. Не нравился ему ни лаоча, большой, или «обыкновенный», кирпич, идущий в Среднюю Азию, ни цзинчжуань, «столичный» кирпич, шедший, кроме Азии, в Восточную Сибирь (оба чая — зеленые), ни мичжуань, черный, байховый, которым наши чаеторговцы безрассудно наводняли ту же ни в чем не повинную Сибирь. В обличении бесполезного напитка поднимался Павел Яковлевич до больших высот. «Если даже мы допустим, как факт, не подлежащий сомнению, что теин, принимаемый в чайном настое, возбуждает умственные способности и помогает пищеварению, если допустить также, что наш народ очень нуждается в возбуждении умственных способностей и в содействии пищеварению посредством теина, то и тогда, говорю, громадное большинство потребителей чая, лишенное этого возбудителя ума и деятельности желудка, ничего не потеряет, потому что первое действие можно легко заменить другими, гораздо более действенными средствами, не говоря уже об «образовательном теине»; во втором же отношении, мне кажется, лучше человеку доставлять себе то, что может служить здоровой и питательной пищей, чем сначала портить себе желудок разною дрянью и потом поправлять свое расстроенное пищеварение. А как напиток, неужели наш сбитень, хороший квас и брага хуже плохого чая?!» Протестовал Павел Яковлевич против ежегодной траты на это баловство двадцати миллионов рублей звонкой монетой (!), предлагал «заменить китайский чай каким-нибудь домашним растением», но преодолеть сопротивления косной петербургской бюрократии не смог и в деле сохранения народного здоровья и здравомыслия в ту мрачную эпоху не преуспел...

 

Здесь же, в Ханькоу, как продавали чай всех сортов, так и продают, хотя давным-давно уже всякое русское участие в этом деле прекратилось, и едва ли можно отыскать в городе и место, где стояла когда-то, к примеру, фабрика кирпичного чая господина Черепанова. Не видно было нигде и расторопных молодых людей, наших соотечественников, бывших учеников русско-китайской школы в Кяхте, где изучали китайский язык и получали начальное образование.

Не сыскать следов пребывания Шевелева Михаила Григорьевича, прожившего в Ханькоу двенадцать лет и благодаря природной любознательности хорошо изучившего местный язык и даже живую разговорную речь. Зато потомки гордых бриттов как занимались коммерцией век назад, так и продолжают ею заниматься, разве что интересы их от П.Я. Пясецкий и его рисунки, сделанные о время путешествия опиума и чая переместились в область, например, экспорта китайской свинины, о чем и можно было с ними потолковать на местном наречии в просторном и прохладном помещении Бэнк оф Чайна на центральной торговой улице Ханькоу.

Конечно, из хозяев западные коммерсанты давно уже превратились в партнеров, по большей части пайщиков совместных предприятий, число которых достигает ныне в стране 19 тысяч. Может быть, в Ухани их меньше, чем в Шанхае или, скажем, в Шэньчжэне, первой в Китае «свободной экономической зоне», но с тех пор, как провинция Хубэй получила право самостоятельно вести дела с иностранцами, количество смешанных компаний непрерывно росло.

Трудно разобраться во всех проблемах нынешней экономической жизни Китая. Ясно одно — 48 миллиардов долларов, которые сумел привлечь из-за рубежа Китай, делают свое дело. На каждой торговой улице Ханькоу можно насчитать десятки, если не сотни, названий торговых компаний, о которых, кроме их владельцев, возможно, никто и не слышал. Мелких и мельчайших компаний так много, что создается впечатление, будто за сияющими золотом и всеми цветами радуги вывесками стоят слишком слабые экономические силы. Конечно, яркие вывески оживляют улицы городов, а видимое изобилие товаров, от «айбиэмовских» и «макинтошевских» компьютеров до простейших заколок и сувениров, создает картину «рыночного бума». Недоумение вызывает наличие в многочисленных лавках и на уличных рынках тех же, в общем, предметов, что и в близлежащих государственных универмагах, украшенных разве что экзотическими «импортными» этикетками. Наряду с официальной существует менее известная «снабженческая сеть».

В этом я и сам убедился, когда познакомился с продавцом магазинчика радиотехники на Цзянханьлу. Его звали Ли Жу. На вид ему было лет сорок, но вполне могло быть и шестьдесят — у китайцев трудно по внешнему виду определить возраст. От него я впервые услышал о тех, кого в Китае называют «даое». Трудно подобрать этому появившемуся несколько лет назад слову однозначный русский эквивалент. Может быть, ближе всего будет «посредник», но произнесенное с полупрезрительной интонацией. В основном «даое» называют (или ругают, в зависимости от ситуации) тех, кто, пользуясь разнообразными, но чаще всего личными или родственными связями, извлекает нетрудовые доходы, устанавливая контроль над движением товаров, главным образом потребительских, на рынке.

Предметом манипуляций со стороны «даое» может быть все, что угодно,— от импортных автомобилей и цветных телевизоров и до более скромных товаров повседневного спроса. «Даое» подразделяют на так называемых «гуаньдао», или «посредников», занимающих официальные посты и связанных со сферой торговли, и «сыдао» — лиц, никакой властью не облеченных и действующих на свой страх и риск. Между теми и другими существует органическая взаимосвязь, и едва ли одни могли бы существовать без других. Отношение к ним у населения примерно одинаковое, разве что к «гуаньдао» претензий больше. Считают, что эти высшие категории, во-первых, и так могли бы прожить безбедно на зарплату. Во-вторых, они паразитируют одновременно и на «сыдао», и на потребителях. С деятельностью «даое» связывают расцвет инфляции и существующий вопреки видимому процветанию рынка дефицит некоторых видов товаров и услуг, а также рост цен в частном и государственном секторах экономики.

На протяжении последнего столетия Китай не раз под влиянием различных внешних и внутриполитических причин «открывался» внешнему миру, чтобы затем, ввиду изменившихся обстоятельств, вновь «закрыться» на определенный срок. Поэтому и явления, связываемые сегодня с деятельностью «даое», в той или иной форме возникали и в прошлом.

Сто с лишним лет назад, когда Павел Яковлевич Пясецкий ступил на ханькоускую землю, губернатором крупнейших центрально-южных провинций Хунань и Хубэй был родной брат могущественного канцлера Цинского императорского дома Ли Хунчжана. Он оставил яркий след в новой истории Китая, особенно связанной с такими крупнейшими событиями, как «опиумная война» и тайпинское восстание.

Будучи человеком дела, Ли Хунчжан не только внимательно присматривался к деятельности своих иностранных союзников в войне против повстанцев-тайпинов, но и стремился перенести на китайскую почву технические достижения тогдашнего молодого и зубастого западного капитализма. За тридцать лет пребывания у власти он многое успел, провозгласив так называемую «новую политику», сутью которой было стремление использовать западную технику и технологию ради укрепления могущества Срединной империи.

Ли Хунчжан не особенно был удручен насильственным вторжением держав на континент — в том же Ханькоу присутствие английского военного флота весьма охлаждающе действовало, например, на продвигающиеся на север повстанческие армии тайпинов. Не без его усилий, по-видимому китайская армия уже с 1862 года засела за иностранные военные уставы, а первые группы офицеров отправились в Англию и Германию для изучения военного дела. Канцлер открыл в Шанхае производство пушек, а в 1865-м приобрел в Шанхае иностранный машиностроительный завод, на котором можно было изготовлять большие и малые пароходы, разрывные снаряды и винтовки. Этот завод после переименования превратился в знаменитый Главный Цзяннаньский арсенал. Дела как будто пошли хорошо. Появились и «совместные предприятия» — богатые китайские фирмы. Такие, как «Цичан» и «Цзяньлиюань», вели торговлю от имени иностранных компаний, но большая часть акций в них принадлежала китайцам.

Ли Хунчжану, как человеку традиционного воспитания, не нравились коммерсанты как таковые — испокон веков в Китае знали, что «благородный муж думает лишь о справедливости, и только мелкие людишки гоняются за выгодой», то есть прибылью, а это и составляло главный интерес во всяком торговом предприятии. В Китае лучшими людьми считались благородные ученые-чиновники, а торговцам вместе с ремесленниками отводилось место в самом низу социальной лестницы, куда ниже крестьян и военных. Этого извечного положения «предпринимателей» Ли Хунчжан, как видно, изменять не собирался.

Были, конечно, трезвые люди, кто понимал разницу между местным и западным «капитализмом». Один из ученых того времени писал о «новом» способе хозяйствования: «Каждый год затрачиваются миллионные суммы. Если бы продукцию, полученную в результате этих затрат, купить за границей или предложить сделать ее иностранным мастерам, то ее стоимость была бы наполовину меньшей... Если так будет продолжаться и дальше, то и через 100 лет дело не продвинется вперед...» Но прогнозы специалистов никого не волновали, дело шло своим чередом. И не потому, конечно, что участникам производственного процесса непонятна была правота этого ученого-экономиста. Все, разумеется, все видели и понимали — уж в чем, чем, а в уме тогдашним чиновникам и коммерсантам отказать было нельзя. Просто и тех, и других устраивала только эта экономика, и никакая иная. В ней-то и заключался «специфический путь развития» императорского хозяйства. Дело в том, что большинство крупных тогдашних коммерсантов, в первую очередь шанхайских, были людьми, близко стоявшими к правительственным кругам вообще и к Ли Хунчжану в частности. Их общие интересы состояли не в погоне за мелочовкой — «прибылями», достойными лишь поистине сорных людишек, а в совместном владении общим «капиталом» — страной.

Именно к брату канцлера и отправился из Ханькоу в Учан, переправившись через Реку в двухмачтовой джонке, Павел Иванович Пясецкий в сопровождении Михаила Шевелева, взятого в качестве переводчика, а также члена экспедиции господина 3.Л. Матусовского, мужчины военного и серьезного. Последуем и мы за Павлом Яковлевичем по его маршруту.

Спустившись по крутой каменной лестнице к воде мимо таможни, долго стоишь в ожидании парома. Народу много. Как только подойдет посудина — не зевай, беги на верхнюю палубу, где больше света и воздуха, да к тому же при определенном везении можно найти место на деревянных скамейках.

Ходит паром быстро, и минут через двадцать вы причалите у подножия Большого моста. Павел Яковлевич, подплывший к Учану на джонке, отметил «высокую и зубчатую» стену города вдоль скалистого берега Реки по ее краю. Сейчас стены нет, вернее, ее сменила куда менее выразительная бетонная стенка, охраняющая Учан от летних паводков. Пясецкий поднялся на уже известную нам Хуанхэлоу — Башню Желтого Журавля для обозрения окрестностей, а также, вероятно, для удобства господина Матусовского, имевшего при себе буссоль. Правда, нынешняя башня, воздвигнутая в восьмидесятых годах этого века на месте старой, сгоревшей в одной из исторических заварушек, выглядит, пожалуй, получше предшественницы. Во всяком случае, можно поручиться, что внутри старой Хуанхэлоу не было лифта, который включают, правда, лишь по случаю приезда важных лиц. Не было в старой башне ни магазина антиквариата, ни богатой выставки традиционной живописи гохуа. Но торговых точек вокруг наверняка было не меньше. Не предлагали тогда и сфотографироваться на фоне главной достопримечательности города. Впрочем, господин Матусовский и не стал бы, вероятно, фотографироваться. У Зиновия Лавровича, офицера-топографа, были, наверное, основания избегать излишнего внимания к своей персоне.

«Матусовский приехал в русском военном сюртуке,— писал Пясецкий,— вероятно, никогда прежде сюда не заглядывавшем; а кроме того, он принес с собой буссоль, с помощью которой топографы измеряют углы, необходимые при съемке планов. Рассматривание сквозь диоптру этой буссоли страшно взволновало любопытство китайцев, и толпа привалила за нами на башню; а этот маленький и с виду неважный инструмент так заинтересовал кого-то из туземцев, что он, воспользовавшись удобной минутой и густотою толпы, стащил его. Поднялась тревога, розыски, расспросы; сами китайцы, казалось, были недовольны совершившейся пропажей и тоже принялись искать...» В конце концов бывший с нашими путешественниками знаток местной жизни Миша Шевелев объявил о награде в тысячу чохов за отыскание прибора, и спустя минуту через слугу-китайца узнали, что вещь находится у духовной особы, хэшана, который служит и живет при этом храме. Когда начавшему было отпираться служке бросили на стол обещанную связку монет, а заодно пригрозили полицией, тот «открыл ящик, достал и возвратил буссоль, а на ее место положил взятые со стола деньги... И это было сделано так просто и натурально, как будто вещь купили в лавке, которой он был хозяином...».

Что ж, теперь в Хуанкэлоу монахов и служек не увидишь, а потому туристам рекомендуется внимательнее следить за своими фотоаппаратами, биноклями, видеокамерами и прочим.

А с верхней террасы башни по-прежнему открывается прекрасный вид на Реку и на возвышающуюся за ней на спине Черепахи-горы телебашню. Внизу же, в губернаторском доме, куда держали путь наши соотечественники, ныне помещается музей Учанского восстания, одного из главных событий Синьхайской революции 1911 года. Перед зданием теперь небольшой парк, в центре которого стоит памятник Сунь Ятсену, основателю и первому президенту Китайской Республики. Тут же целый табор фотографов, предлагающих всем желающим сняться на фоне президента в бутафорских военных мундирах. И желающих, надо сказать, немало. Только на фоне оставшихся от прежних времен огромных статуй Председателя Мао никто не снимается в военных мундирах. Откуда эта страсть к мундирам у скромных и, в общем-то, застенчивых жителей Китая — понять невозможно. Может, от тех же заморских гостей, принесших вместе со многими интересными вещами и эту вот странную для Китая униформу...

Впрочем, дело близится к вечеру, и нам пора расставаться с Павлом Яковлевичем, Зиновием Лавровичем, симпатичным Мишей Шевелевым. Они направятся сейчас в гости к генерал-губернатору двух великих провинций Центрально-Южного Китая. Тот и примет их со всеми полагающимися «заморским мандаринам» знаками внимания, займет приятной беседой и угостит непривычными кушаньями. А в конце визита, наслышанный о многообразных талантах нашего Павла Яковлевича, брат могущественного Ли Хунчжана застенчиво попросит русского гостя нарисовать ему на память паровоз, что и будет исполнено...

Я спускаюсь от Хуанхэлоу и иду неспешно по спине Змеи-горы, «хвост» которой кончается у «Улицы семьи Цянь», Цяньцзяцзе. Все же и в этот день на Змее-гope были посетители. Сбежав от шума городского, от криков и от рок-музыки, сидели на корточках у обочины мокрой от дождя тропы двое — отец и сын, тихие и улыбчивые. Затаив дыхание, сосредоточенные, ушедшие в себя, они ждали — не запоет ли принесенный из дому в клетке маленький щегол.

Г. Ткаченко

Ухань

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5268