Костры на Устюрте

01 июня 1990 года, 00:00

Кажется, не так давно археологи из Нукуса открыли на плато Устюрт грандиозные каменные сооружения в форме стрел, происхождение которых вызвало горячие споры. Затем стало известно, что московским археологам Устюрт раскрыл еще одну свою тайну — каменных идолов. Экспедиция Института археологии АН СССР, обнаружившая скопище древних статуй, в прошлом году вновь отправилась на Мангышлак и Устюрт. Полевой сезон принес много интересных находок, а завершился археологической разведкой северо-восточных районов плато, вроде бы уже пройденных вдоль и поперек...

Я протянул Момере Пенчевой два небольших плоских камня — серые, с зеленоватым налетом плесени, они источали запах могильника. Болгарская ясновидящая не удивилась, чего нельзя было сказать об окружающих, столпившихся вокруг нас в вестибюле Московского Дворца молодежи, где в эти дни проходило Всесоюзное совещание по проблемам энергоинформационного обмена в природе.

Момера слегка коснулась пальцами шероховатой поверхности камней и пристально взглянула на меня.
— Что вы хотите узнать?
— Эти камни из развалин крепости,— сказал я,— недавно обнаруженной археологами в Казахстане.

Пенчева кивнула и, держа ладонь над камнями, медленно произнесла:
— Крепость была построена в шестнадцатом-семнадцатом веках до нашей эры. Ее неоднократно разрушали, потом восстанавливали... Заново отстроили уже в третьем веке нашей эры, после чего в крепости жили еще три поколения людей. Между прочим,— она сделала паузу,— в 630 километрах к северо-западу от нее находится вулкан...

Кто-то из древних заметил: наша жизнь — это цепь случайностей. Иначе — проделки таинственного провидения или рок. И разговор с болгарской ясновидящей возник случайно спустя месяц с лишним после моего возвращения из археологической экспедиции, исследовавшей северо-восточные районы Мангышлака и Устюрта. Вернее, то была лишь разведка, поиск следов древних захоронений и поселений для будущих полевых сезонов — первое знакомство с далеким прошлым этих пустынных земель. Окунались мы в историю, и кочуя по сегодняшнему Западному Казахстану. Он тоже открывался мне, но не сразу, как и памятники Мангышлака и Устюрта. Встречи с настоящим и прошлым возникали неожиданно, будто и здесь незримо присутствовал баловень-случай. Так я все время и думал, пока не услышал «откровение» Момеры Пенчевой.

Я вдруг вспомнил Устюрт и костер, который мы разожгли из сухого саксаула. Бледно-желтое пламя пожирало корчившиеся от жара и стреляющие искрами ветви кустарника, а за мятущимся огнем разливалась черная бездна ночи. Нас было всего четверо на десятки километров вокруг: начальник Волго-Уральской археологической экспедиции Института археологии АН СССР Лев Леонидович Галкин, шофер нашего «газика» Михаил Молодцов и специалист по биолокации Аким Богатырев, которого я уговорил поехать со мной.

Галкин, кутаясь в телогрейку и отрешенно глядя на огонь, вдруг сказал:
— Вы знаете, Устюрт — довольно странное место. Его тучи обходят. Сколько раз наблюдал: крутят вокруг, крутят, дождем за чинком сыплет, а здесь ни капли не упадет.— Потом обернулся ко мне и спросил: — Ну что, запишем пройденное?..

Хальфе — хранитель оазиса

Экспедиционный бортовой «газик» трясся по каменистой дороге, петляющей по всхолмленной долине Каратау, оставляя за собой пыльное облако. Сквозь него едва пробивались лучи закатного солнца, которое спускалось к плоским вершинам меловых гор Актау, похожих на слоистый пирог. Справа долину ограждала черная гряда Каратау.

Крытый брезентом кузов машины был почти забит снаряжением, раскладушками, рюкзаками, спальными мешками. Мы с Акимом Богатыревым устроились впереди на инструментальном ящике, привыкая к довольно ощутимой тряске. А в запыленном стекле словно застыло серо-желто-коричневое однообразие нескончаемой пустыни. Иногда по проплешинам кустистой растительности пропылит небольшое стадо сайгаков или возникнет невозмутимый верблюд, своим силуэтом напоминающий оплывшие очертания гор...

Скала с плоской вершиной и отвесными, словно обрубленными, склонами возникла сразу, форпостом возвышаясь на равнине — ее было видно издалека. Вытянувшись на несколько сот метров, она действительно походила на лежащего зверя, слегка приподнявшего голову. Шеркала — «Гора-Лев»...

Машина медленно объезжала скалу, лавируя между камней, и наконец скатилась в низину. Здесь к отвесной стене Шеркалы подступала узкая расщелина, а дальше и выше нагромождение валунов вело к чернеющему лазу — пещере...

Когда-то у горы стоял туркменский город Манкашлак. В 1138 году, по утверждению арабского ученого Аль-Хорезми, он был завоеван хорезмшахом Астсызом. Рядом завоеватели построили свой административный центр Кзылкала. Он просуществовал до монгольского нашествия. По легенде, хорезмийцы пытались с ходу захватить городище на Шеркале — последний оплот туркменских племен. Но это им не удалось, скала оказалась для них неприступной. Тогда завоеватели осадили ее. Ждали четыре месяца, но туркмены и не думали сдаваться. Непонятно было, чем они питались, а главное — где брали воду. Значит, сумели пробить такой глубокий колодец? Поняли хорезмийцы, что если не лишить их воды, то не сломить. Решили рыть подземные ходы в надежде обнаружить колодец. И нашли его. Теперь, как только опускался кувшин, веревку обрезали. Положение осажденных стало безвыходным...

У Шеркалы мы задержались ненадолго. В этих местах Галкин уже проводил раскопки. На городище Кзылкала были обнаружены мавзолей, три печи для обжига кирпича и несколько жилищ. Одно из них было, очевидно, общественным зданием, скорее всего караван-сараем — оно состояло из многих «помещений» и «кухни». Нашли там и местную огузскую лепную керамику, и привозную гончарную хорезмийскую, а также фрагменты поливных сосудов и каменных — из талька, производство которых было налажено близ горы Султан-Уиздаг.

Любопытно, что при раскопках на Шеркале и Кзылкале не найдено ни одной монеты, хотя древние города стояли на торговом пути. Видимо, торговля тогда носила меновой характер. Правда, есть сведения, что на вершине Шеркалы обнаружили раньше обрезок золотой монеты хорезмшахов. Хотя это вряд ли что может доказать. Во всяком случае, пока.

Торговый путь проходил и по южному берегу Мангышлакского залива. Археологи и там нашли остатки огузского поселения на горе Айракты. Кстати, по преданию, и его захватили хитростью. Завоеватели своими поясами связали пики в длинную лестницу и под прикрытием темноты поднялись на вершину...

Рассказывая нам легенды, Лев Леонидович и не догадывался, что мы их уже слышали. Впрочем, в тот момент ни он, ни мы не подозревали, что эти древние предания узнали от одного и того же человека — Тукумбая. А все объяснялось просто.

В ожидании археологов мы провели в райцентре Шетпе больше суток. Секретарь райкома комсомола Маулин Далмагамбетов и зав. отделом культуры Сагын Нургожаев решили показать нам районную зону отдыха. Она располагалась недалеко от Шеркалы, в неглубокой и широкой впадине, сплошь заросшей деревьями, кустарником и травой.

По выложенным плитами ступенькам мы спустились в тенистую аллею, в тишине которой отчетливо журчал ручей — он бежал по каменному желобу из родника и терялся дальше в траве.

Оказалось, что поддерживает порядок и отвечает за состояние зоны отдыха Тукумбай Туиебаев, объездчик дорожно-строительного участка.

— В народе его называют хальфе,— улыбнулся Нургожаев.— В переводе с казахского — народный лекарь, знахарь. К нему приезжают лечиться даже из других районов, но денег он ни с кого не берет.

Жена Ханым помогает — готовит для пациентов чай, шубат... Его из кумыса особым способом приготовляют.

Однако, когда я попросил познакомить нас с Тукумбаем, секретарь райкома с сомнением качнул головой.

— Это очень трудно. Хальфе не любит тратить время на разговоры.
Да его сейчас и дома может не быть...

Маулин оказался прав — через несколько минут шофер выяснил, что Тукумбай с утра уехал в район. Мы сели в машину. Но не успела она подняться на холм, вершину которого разрезала узкая дорога, как резко затормозила, уступая путь встречному грузовику. Тот остановился, из кабины вышел пожилой человек в пальто, фетровой шляпе и сапогах. Это был хальфе Тукумбай...

Через полчаса мы уже подходили к его дому. Он сразу же пригласил нас к себе, как только узнал, что мы хотели бы с ним поговорить.

В просторной комнате вдоль стены лежали тонкие матрацы и атласные подушки, на которых мы и расположились. Хозяин сел у печки. Его жена принесла ведро с шубатом и, наполнив напитком большую деревянную пиалу, подала ее Акиму Борисовичу. Увидев, как у него округлились глаза, я сразу понял, в чем дело. Его отец шестьдесят лет назад был в этих местах и рассказывал ему, что тогда он впервые попробовал местный напиток из кумыса. Но потом три дня страдал расстройством желудка.

Вспомнил, и самому стало как-то не по себе — мне ведь тоже предстояло осушить полуторалитровую пиалу. Обязательно до дна. Из уважения к хозяевам и если ты настоящий мужчина, как заметил Сагын. Иначе разговора с хальфе не получится. Да только переживали мы зря. Шубат оказался довольно приятным напитком — прохладным, слегка кисловатым, сытным и вкусным. А главное — без последствий. Недавнее напряжение, скованность разом исчезли.

— На земле существуют тысяча и одна болезнь,— негромко заговорил Тукумбай.— Одна из них — смерть, остальные можно лечить. Надо лишь верить лекарю и не волноваться.
Так говорил мой отец, а он был великим хальфе. Знал противоядие от укуса каракурта, лечил от наркомании и даже белокровие. В природе от любой болезни лекарство существует.
Да вот раньше в горах росло четыреста видов трав, теперь можно найти не больше двадцати пяти. Приходится самому сажать...

Как выяснилось, только за три года Тукумбай рассадил в оазисе более 300 видов кустарников и лекарственных трав. Подорожник, например, он привез из Кокчетавской области. Здесь, на Мангышлаке, цена каждому посаженному кусту неизмерима. Его отец это прекрасно понимал, каждый год деревья сажал. А он до ста лет дожил, у его дома целый сад рос. Сейчас, правда, два дерева всего осталось— вырубили...

— Человек очень многое может,— продолжал рассказывать Тукумбай,— но если он бескорыстный и с добрым сердцем. Отец учил: если больной неизлечим, не говори ему об этом, иначе станешь убийцей. Людей губит неверие. Религию ничто не заменит. Шейх Ахмед Ясави жил более восьмисот лет назад, а умел летать. Почему теперь не могут? — Хальфе обвел нас прищуренным взглядом.— Был такой случай. У мечети Бекетата постоянно сидел старик отшельник с черным бараном. И вот однажды приехали в те места охотиться начальники из Алма-Аты. На трех машинах гнали они сайгака и настигли его у мечети. Хотели пристрелить, да местный охотовед, который был с ними, посоветовал не убивать животное у святого места. Не послушались. И тогда все три машины охотников вдруг поломались, а сами они скорчились от страшных болей. Отвезти в больницу их было не на чем — рессоры на машинах скрутило так, что те уже никуда не годились. Такая сила крылась в седом старце...

Уже в машине Далмагамбетов неожиданно признался:
— А я ведь побаивался вашей встречи с хальфе. Тукумбай остро чувствует, хороший человек или плохой... Тогда ломать его начинает... Думал, а вдруг...— он смущенно улыбнулся.

Спасибо, хальфе, и за это, и за твои легенды. Ведь те, кто отвергает старые, но мудрые народные обычаи, теряют в себе частицу человеческого.

В районе «белого пятна»

Мы продолжали кружить по Мангышлаку в надежде обнаружить поселение древнего человека, а нам попадались некрополи XVIII—XIX веков. Направление поиска определял Лев Леонидович, сидевший в кабине и почти не отрывавший глаз от бинокля. Часто показывал куда-то рукой, Миша разворачивался и гнал машину, невзирая на бездорожье. Иногда нам казалось, что грузовик обретал ноги, на которых вперевалочку и преодолевал очередной пригорок или впадину. В кузове начинали метаться и греметь раскладушки, вещмешки, ползли от борта к борту ящики, которые мы всеми силами старались попридержать ради собственной безопасности. Наше закрытое пространство наполнялось взбитой пылью, она забивала рот, нос и не давала возможности дышать...

Когда в очередной раз машина круто развернулась, мы оказались перед скалистым обрывом, вокруг которого были разбросаны громадные, причудливой формы камни, напоминающие черепах и динозавров, похожие на грибы или поразительно овальные, будто кем-то отшлифованные. Когда мы к ним поднялись, за камнями открылась небольшая ровная площадка с разбросанными на ней надгробиями. Одни представляли собой массивные плиты с высеченным на боку рисунком, другие — поставленные вертикально плоские камни с вырезанным родовым знаком-тамгой, третьи — длинные каменные столбы с орнаментом.

— Эти высокие резные стелы называются кулпытасами,— сказал Галкин.— Видите, вверху столб закруглен. Такие стали ставить позже. Более ранние кулпытасы имели шарообразный верх, напоминающий голову. Древние тюркские племена по обычаю ставили на могилах своих родных каменные изваяния. Считается, что от них пошли и кулпытасы. Переняв этот обычай, казахи несколько упростили его. Выходит, кладбище здесь XIX века. Кстати, некрополи обычно возникают вокруг гробниц святых или подземных мечетей. Их всегда вырубали в скалах, на склонах гор или оврагов. Может, и здесь...

Лев Леонидович спустился в расщелину, которая упиралась в отвесную стену высотой несколько метров. Остановился и стал пристально разглядывать ее шероховатую желтизну. Приблизившись, я увидел на стене какие-то буквы или знаки.
— Я же говорил,— буркнул Галкин.— Вон, кажется, и то, что мы ищем...

Справа, чуть выше, в скале чернело небольшое отверстие, похожее на щель, наполовину заваленное каменной осыпью. Разбросав щебенку ногой, Лев Леонидович нагнулся и едва протиснулся в образовавшийся лаз. Следом за ним пробрался внутрь и я. Мы оказались в пещере высотой в рост человека, с куполообразным, грубо обтесанным потолком. Напротив лаза в стене виднелась глубокая прямоугольная ниша, посреди которой стоял каменный столбик, украшенный орнаментом. Галкин опустился на колени и осторожно вынул его.

— Ясно, светильник,— он показал на углубление в верхней, слегка расширенной части столбика.— Сюда заливали масло или жир, вставляли фитиль из овечьей шерсти и зажигали.

Он опустил светильник на пол и снова заглянул в нишу, В руках у него оказались обрывки листов, обожженные по краям,— это были страницы из Корана. Обнаруженная в скале мечеть, вероятнее всего, тоже относилась к XIX веку. Окно-лаз пещеры было обращено на север, в сторону кладбища. А внутренняя суровая обстановка соответствовала духу аскетизма отшельника-святого. На Мангышлаке известны и более ранние подземные мечети — места паломничества кочевников. По преданиям, многие из них сооружались учениками знаменитого шейха Ходжи Ахмеда Ясави. Личность это историческая, он жил во второй половине XII века в городе Ясы — сейчас город Туркестан на юге Казахстана. Известно, что Ахмед Ясави образовал первую тюркскую общину суфиев, проповедовавших аскетизм, созерцательное самоуглубление, отказ от активной общественной жизни. Община Ясави и стала центром распространения этого учения, как одного из направлений в исламе, в Средней Азии и Казахстане в XII—XIII веках.

Существует такая легенда. Однажды Ахмед Ясави, закончив обучение своих последователей, собрал их в юрте. И сказал, что они должны будут через шанрак (отверстие в крыше юрты) выпустить стрелы. А где их потом найдут, там и будут проповедовать идеи суфизма. Ученик Шопан-ата нашел свою стрелу на горе рядом с аулом богатого скотовода Баяна и нанялся к баю пастухом-шопаном. Однако Баян вскоре догадался, что в работниках у него не простой человек, и женил его на своей дочери. Позже Шопан-ата построил подземную мечеть у вершины той горы, на которую упала его стрела.

Другой ученик Ахмеда Ясави, выпустив стрелу, остался в юрте шейха. Удивленный учитель спросил его, почему он не спешит идти на поиски. Однако тот ответил, что перед дальней дорогой ему хотелось бы получить совет учителя. Тогда Ясави благословил ученика, дав ему имя Данишпан, что значит ученый, провидец...

— На Мангышлаке давно известны некрополь и подземная мечеть Шопан-ата,— говорит Галкин,— вырубленная в скале на старом караванном пути в Хорезм, Караман-ата — недалеко от урочища Кандыбас, Шакпак-ата... Но и камень со временем разрушается, а точнее, культура, оставленная кочевыми племенами. В средние века по этим местам проходили огузы, кипчаки, ногаи, туркмены, а из родовых племен казахов — адаи, тама, табыны, берш... Рушатся некрополи, разбирают камни с могильников, на месте древних захоронений строят современные мавзолеи, особенно если рядом с поселками...

В этом мы и сами убеждались на всем протяжении пути.

Погода портилась. На востоке появилась серая туманная полоска, и в одночасье низкие облака зашторили небо. Пока дождь не начался, Миша гнал машину насколько позволяла дорога. Мы должны были заехать в Таучик, запастись питьевой водой — дальше по предполагаемому маршруту населенных пунктов не предвиделось. А затем успеть исследовать участок по берегам речушки в нескольких километрах от Таучика. Древние кочевые племена обычно устраивали стоянки у источника воды. В таких местах и джусапы (пустынной полыни) много, и сочной верблюжьей колючки.

Здешние места, очевидно, совершенно не изменились за несколько тысяч лет. И древние племена смотрели на холмистую равнину, заросшую кустистой травой, которую местами разрезал обрывистый овраг. По дну ею, прижимаясь к правому склону, струился по мелкокаменистому ложу ручеек. Кое-где по возвышенностям виднелись голые песчаные залысины, куда сразу и устремился Лев Леонидович.

Ветер усилился, заметно похолодало, все ниже оседали темнеющие тучи. Вместе с очередным порывом ветра хлынул дождь. Однако он прошел узкой полосой и закончился через несколько минут, все же успев нас вымочить. Но дождь и помог нашим изысканиям. На мокром песке сразу проявилось все до мельчайшего камешка. Галкин высматривал керамику, сколы и каменные отщепы — свидетельства деятельности здесь древнего человека. Но отыскать их оказалось непросто. Мы прочесывали холмистое прибрежье, словно грибники, шаг за шагом, извлекая из песка множество каменных осколков. Галкин бросал на них мимолетный взгляд и отрицательно качал головой.

За возвышенностью, поросшей жесткой травой, мы не сразу увидели кочковатую, в редких кустиках джусапы почти ровную площадку. Но тут в крошечный разрыв облаков брызнуло солнце, исчезло темно-серое однообразие, по которому мы отмерили уже не один километр. Лев Леонидович все с тем же выражением угрюмой сосредоточенности на лице продолжал медленно двигаться вперед. И вдруг остановился. Повел глазами вокруг себя, потом нагнулся, ковырнул из песка глиняный черепок и, обернувшись, сказал:
— Ничего не поднимайте с земли.

По-моему, поселение найдено...

Вскоре мы уже осторожно расчищали едва выступавшие из песка остатки стен жилища, по которым можно было предположить, где находился вход, из скольких «комнат» оно состояло и даже для чего примерно предназначалось. В некоторых «помещениях», очевидно, мастерских, хорошо сохранились очаги. Они были сложены из плоских узких камней, вертикально вбитых по окружности в землю. Такими же выкладывалось и дно. Хотя конкретное описание поселения можно сделать только после раскопок.

— Завтра попробуем найти здесь культурный слой,— говорит Галкин,— и определить глубину залегания «стен». А пока давайте расчертим площадку на квадраты. Надо зарисовать точную планировку жилищ стоянки, расположение на ней нуклеусов, орудий из кремния, фрагментов керамики. Их тут вон сколько.

Потом нанесем стоянку на карту...

Странное ощущение возникает, когда у тебя в руках черепок от кувшина, сделанного мастером эпохи энеолита. Пять-шесть тысяч лет назад наш далекий предок стоял, возможно, на этом же самом месте, обремененный пусть иными, но тоже человеческими проблемами.

О чем он думал? И можно ли будет когда-нибудь об этом узнать?
Костер быстро угасал. Подошел Михаил с термосом в руках.
— Ну что, мужики, чайку на сон грядущий — и спать?
— Мы еще постоим,— сказал я, взглянув на Галкина, который' все вертел в руках керамический осколок, и спросил:— С энеолитического поселения?

— Да,— кивнул Лев Леонидович,— интересная вещь получается. Фрагменты керамики, особенно венчики сосудов, которые мы обнаружили на поселении у Таучика, имеют довольно близкое сходство с так называемой воротничковой керамикой. То есть когда по горлышку сосуда идет утолщение,— пояснил он.— А воротничковая хорошо известна в других сопредельных районах Прикаспия, южного Приуралья, Оренбуржья и Нижнего Поволжья. Подобную керамику нашли и в песках около Красноводска на развеянном поселении близ поселка Кулимаяк. Если, конечно, мои предположения подтвердят раскопки будущих полевых сезонов,— Лев Леонидович наморщил лоб и замолчал.

Он, как всегда, осторожен в прогнозах, хотя на этот раз по нему было видно, что он уверен в своей правоте.
— Таким образом,— снова сосредоточенно заговорил Галкин,— намечается любопытная цепочка энеолитических стоянок от Южного Урала и Нижнего Поволжья до Красноводского залива. И объединяет их все — керамика, сходная по форме и орнаменту. Это так называемое предъямное время — время общности индоиранских племен, когда индоарии и ираноарии еще не разделились на две самостоятельные ветви. Видимо, цепочка этих поселений IV—III тысячелетия до нашей эры и свидетельствует о первой значительной миграции скотоводческих арийских племен в сторону Ирана из степей междуречья Волги и Урала задолго до II тысячелетия до нашей эры. Тем более что происходило это в тот период, когда Каспий находился в состоянии регрессии, то есть уровень моря упал ниже современного почти на восемь метров. Не сразу, конечно, регрессия продолжалась несколько столетий,— Галкин спрятал черепок в карман телогрейки и задумчиво произнес: — Вот и получается, что принятое в науке время миграции арийских племен еще требует серьезного уточнения.— Потом, спохватившись, добавил: — Все эти доводы надо еще подтверждать раскопками.

— Лев Леонидович,— не удержался я от вопроса,— но неужели до сих пор археологи в тех местах не работали?
— Увы, Западный Казахстан на археологических картах и сегодня пестрит «белыми пятнами»... Ну что, запишем пройденное?

Александр Глазунов, наш спец. корр.

Шетпе —Сай-Утес-Бейнеу

Окончание следует

Рубрика: Археология
Просмотров: 6963