Следы на пути каравана

01 ноября 1976 года, 00:00

Фото А. Маслова и В. Корякина

В издательстве «Мысль» готовится к печати книга профессора Кирилла Станюковича «Следы на пути каравана» — глава из этой книги публикуется в журнальном варианте.

Однажды я с Мумеджаном и Надиром шел с Каракуля через Каинды и Алтын-Мазар на ледник Федченко. Места эти в то время были совершенно безлюдные и нехоженые.

Памирская экспедиция САГУ (Среднеазиатского государственного университета) работала тогда по сельскохозяйственному освоению Памира. Агрономы и селекционеры в Чечектах на Восточном Памире и в Хороге на Западном подбирали сорта культурных растений, которые могли бы расти в суровых условиях высокогорья, а мы, маршрутники, искали пастбища и сенокосы, составляли геоботанические карты. Но одновременно мы выясняли, как, где и при каких условиях могут жить дикие растения, до каких высот доходят они на Памире.

И выяснили, что на Восточном Памире они поднимаются до 4700—5000 метров, но там сухо и снега мало, а вот в районе ледника Федченко, где осадков много, как там? Это было неизвестно. И мы пошли в центр Памира, на Федченко.

...Наш последний лагерь перед Алтын-Мазаром (по дороге к леднику) был в нижнем течении реки Каинды на самом ее берегу в арчово-березовом лесу. Наверное, никто так не может оценить красоту леса, шум листвы и тень берез, как тот, кто много месяцев проработал в пустынях Памира...

Каинды — одна из четырех рек, которые, сливаясь у Алтын-Мазара, образуют Муксу. Первая из этих рек — Сельдара — вытекает из-под самого ледника Федченко; она многоводна, но добродушна. Вторая — Баландкиик — тоже спокойная в нижнем своем течении; третья — самая небольшая — Каинды. Но вот четвертая, Сауксай, — самая быстрая, самая большая и самая трудная для переправы.

Все эти реки сливаются на широком безжизненном галечнике, который расположен у самого окончания ледника Федченко.

Ночью в лагере было неспокойно. Собаки наши — Контрабандист и Лис — исходили лаем; бились и тревожились кони. Мы с Мумеджаном не раз вылезали из спальных мешков и подолгу стояли, вглядываясь в темноту. Но ночь была безлунная, тянул ветер, шелестела листва, и услышать или увидеть что-нибудь было совершенно невозможно.

Утром, позавтракав, я предоставил Мумеджану и Надиру вьючить лошадей и пошел вперед. Перешел вброд Каинды, поднялся на склон и, пройдя километра два-три, сел на склоне и стал описывать растительность.

Вскоре на тропе, петлявшей на противоположном склоне реки, показался наш караван. Когда он был неподалеку от меня, я увидел, что лошади сбились в кучу на узкой тропе и как-то пятятся. Надир сбросил с себя мултук (фитильное ружье) и приготовился к обороне. И показалось мне — что-то темное, большое мелькнуло в кустах...

Когда час спустя я нагнал караван, он едва двигался.

— Что случилось? — спросил у Мумеджана. И в ответ услышал его обычную фразу:

— Джюда (очень) интэресный слючай! Лошадь не идет — боится...

Я снял со спины ружье и занял место впереди каравана. Только к вечеру подошли мы к Сауксай, через который нужно было переправиться, чтобы попасть в Алтын-Мазар. Мумеджан с сомнением смотрел на реку, и я не услышал, а скорее прочел по его губам традиционное: — Джюда интэресный слючай!

Грохот воды был поистине пугающим; Сквозь гул и шипение потока были слышны удары и стуки: по дну, тяжело переворачиваясь, катились валуны. Уклон реки был такой, что я, сидя, видел, как уже в пяти-шести метрах выше по течению уровень воды находится на высоте моих глаз, а за десять-пятнадцать метров — мне в рост...

Надир пошел ниже по течению, я — выше. Искали, смотрели. Выбрали путь — сначала на одну отмель, от нее наискосок к другой. Тронулись. Впереди Надир, я за ним. Все глубже и глубже входили ноги лошади Надира в воду, вот уровень дошел до ее брюха, и поток с размаху стал бить лошадь в бок, отчего у седла вырос пенистый бурун, а с другой стороны, ниже по течению, образовалась целая яма, то, что называется «подтяг». В середине реки напор воды чуть не свалил лошадь. Но вот я с облегчением увидел, что бурун уменьшается. Надир с первыми двумя вьючными выходил к отмели...

За ним входил в глубокую воду Мумеджан, но мне наблюдать стало уже некогда, я сам шел на глубину, и все поплыло у меня перед глазами...

Уже на берегу, дожидаясь Контрабандиста, которого прибило ниже по течению (осторожный Лис так и не решился на переправу!), мы наткнулись на какие-то следы и полузасохшие брызги. Значит, кто-то переправлялся незадолго до нас. Следы широкие, как человеческая ступня, но на сухом песке они были плохо видны. Дальше тянулся галечник, и след окончательно терялся.

Следующие два дня мы в Алтын-Мазаре ждали Султана, караван-баши, начальника каравана. Когда строили обсерваторию на леднике Федченко и теперь, когда нужно было снабжать зимовщиков, из Дараут-кургана в Алайской долине до обсерватории ходил караван, возил продукты, приборы, дрова и людей. Султан был великим мастером переправ и путешествий по льду, и вот сейчас мы надеялись присоединиться к нему, так как идти без Султана через переправы и по льду Федченко не решались.

Алтын-Мазар тогда трудно было назвать поселком: всего три юрты. В одной — сторож, в другой— киргизская семья, пасшая здесь свое небольшое стадо, в третьей — молодая киргизка, которая недавно потеряла мужа. Рядом метеостанция «Алтын-Мазар», а на ней еще два человека.

...Я лежал в палатке, Мумеджан сидел у входа, Надир был где-то рядом. Он вел разговор с одинокой киргизкой. Я понимал плохо и потому спросил Мумеджана:

— Что она говорит?

— Джюда интэресный слючай. Она говорит Надиру, пойдем за дровами, она одна боится.

— Чего боится?

— Джюда интэресный слючай, — качал головой Мумеджан. — Она говорит, голуб-яван есть.

— Голуб-яван? Дикий человек?

— Она говорит, вчера он был на горе, она внизу, в лесу, он ходил поверху, она его видела, он ее не видел.

— Какой он?

— Она говорит — мохнатый, черный, она говорит, как человек, большой... Говорит, если женщину утащит к себе, будет держать за жену.

Переговоры продолжались долго. Наконец, Надир все-таки пошел с женщиной за дровами. Но не в этом дело. Разговоры о голуб-яване были мне не в новинку (кстати, когда я уже совсем недавно был в Алтын-Мазаре, снова слышал о нем). Что меня смущало, так это следы какого-то существа, которые я видел на переправе. И на кого лаяли собаки в лагере? И от кого шарахались лошади на узкой тропе?

Фото А. Маслова и В. Корякина

К вечеру мы с Мумеджаном, взяв ружья, отправились на рекогносцировку. Лазили по склону Заалая часа четыре-пять. Близился вечер, когда мы увидели, как с горы спускается большой караван. Одну из верховых лошадей я узнал издали, это был карий жеребец Султана.

Нужно было торопиться в лагерь, и мы бегом бросились вниз по склону. И когда Мумеджан был далеко впереди, я опять напоролся на след. Кто-то переходил ручей и снова оставил следы на песке. Совершенно свежие. Ступни длинные, широкие, очень похожие на человеческие, пальцы — с когтями. Большой палец не отпечатался.

Я ахнул, но тут же услышал голос Мумеджана:

— Джюр! Скорей!

И я бросился вниз наперерез каравану Султана.

Мы с Султаном приветствовали друг друга с радостью, как люди, уже встречавшиеся на караванной тропе.

— Пойдешь на ледник Федченко, Султан?

— Пойду!

— Возьмешь меня с собой?

— Возьму. Лошадь надо?

— Я на своей Кульдже поеду.

— А, Кульджа! Это хорошо!

— Завтра?

— Нет, послезавтра. Завтра отдых.

На следующий день Султан со своими караванщиками приходил к нам в палатку в гости. Мы были богаче продуктами, угощали, варили плов.

Потом Султан долго осматривал Кульджу и уговаривал продать или поменять ее. Сколько лет я работал с Кульджой, столько лет меня уговаривали ее продать. Такой иноходи, как у Кульджи, не было ни у одной лошади Памира, Алая или Оша. Поэтому, когда Султан завел речь о том, что, мол, для переправ через реки Кульджа мала ростом, а для хода по леднику не так кована, я счел это попыткой сбить цену или просто завистью.

На следующий день мы выехали рано утром: пятнадцать лошадей под вьюком, два караванщика, Султан и я. Мне предстояло получить урок по переправам от такого мастера, как Султан, хотя и до этого я уже много лет ходил через горные реки. Вообще нужно сказать, что в горных экспедициях люди чаще всего гибнут не от лавин, не от обвалов или селей, не от морозов или метелей, а на переправах. Достаточно течению несильно ударить человека о камни, его, оглушенного, мгновенно подхватит поток и начнет крутить, бить о камни. Это конец.

Мы шли по галечникам, описывая широкую дугу так, чтобы перейти через реки, слагающие Муксу, до того, как они сольются вместе.

Уже на первой переправе — через Сауксай — нам досталось.

Султан проехался вверх-вниз по берегу, посмотрел, подумал, наконец показал направление, и первый караванщик, взяв в повод одну из вьючных, пошел на пересечение. Крупные, тяжело, но в меру загруженные лошади постепенно входили в кипящий Сауксай. Одну лошадь течение все-таки повалило и унесло. Султан с криком понесся на своем жеребце вниз по берегу реки, влетел в воду наперерез, поймал чомбуру (повод) лошади, которую уже крутила и захлестывала вода, и, хлеща камчой, поволок к берегу. Минута — и лошадь поймала дно ногами.

Такая же или почти такая же судьба постигла и меня. Кульджа была небольшая, и, когда мы вошли в самую глубокую воду, под самую сильную струю, и вздувшийся бурун у бока лошади стал захлестывать через холку, Кульджу стало сносить течением. В тот же момент я увидел, как влетел в воду Султан на своем рослом жеребце и стал двигаться чуть выше по течению, прикрывая нас от сильного потока, затем подхватил узду моей лошади... Кульджа опять твердо уперлась в дно, и мы с Султаном стремя в стремя выбрались на берег.

Я молча пожал ему руку. А он подмигнул, мол, что я говорил. Сауксай, желто-коричневый, как добрый кофе, кипящий, с взлетающими на два-три метра брызгами, заглушал любые звуки.

На берегу я опять увидел на песке те же следы. И тут, посмотрев в том направлении, куда они вели, неожиданно увидел... его самого. Он стоял на задних лапах, одна передняя прижата к груди, а другой он опирался на большой камень, за которым прятался. Голову он чуть высовывал из-за камня, наблюдая за караванщиками. Он был большой, совершенно черный, только с белым пятном на груди. Морда широкая, с круглыми большими ушами, как у всех гималайских медведей...

Тихо, чтобы не спугнуть его, я вернулся за кусты и пошел, прикрываясь ими, к караванщикам. Мне было очень жаль его. Медведь, видимо, попал сюда случайно. И здесь все пугало и гоняло его. Мы потревожили его на Каинды и заставили выйти к Алтын-Мазару, а там женщина, увидев его, подняла крик, и он кинулся по галечникам к Сауксай, а тут опять мы с караваном...

Куда теперь он пойдет? Назад на Каинды? Вперед, по бесплодной долине Баландкиика, по которой никуда не пройдешь и где попросту и есть-то нечего?

Я возвратился к каравану, мы тронулись дальше.

Ледник уходил вдаль широкой многокилометровой равниной. Здесь, внизу, он был засыпан обломками камней, а вдали сверкал матовой белизной. Справа, на западе, над ним черными стенами поднимались крутые Мазарские Альпы. А по пологим склонам гор, окаймлявших ледник на востоке, шла веселая зеленая полоса лугов, по которой тут и там были разбросаны круговины стелющейся арчи, и только высоко над ними начинался снег. Любопытно: по дну долины — ледник, по склону полоса растительности, а выше опять ледники и снега.

Сначала мы шли по сплошным моренам, а затем начался трудный подъем по гладкому и негладкому, по грязному и чистому льду. По телу ледника текли ручьи и реки, проложившие себе путь в таком голубом льду, что от него глаз нельзя было отвести. Вода в ручьях и речках была чистая-чистая. Однако за этими реками нужно было смотреть в оба; ибо они внезапно оканчивались небесно-голубыми, но такими бездонными воронками, что дрожь пробирала. В эти воронки воду засасывало со свистом. Страшно было и подумать, что будет с человеком, который поскользнется и попадет в такой колодец. Десятки, сотни, тысячи метров будет его крутить в абсолютной тьме... Не менее опасными были и трещины с их резкими, острыми, как ножи, краями, со стеклянно гладкими стенками, уходившими в тело ледника на сотни метров — в неизмеримую черно-синюю глубину, откуда нет возврата.

К вечеру мы вышли к западному борту ледника, к месту, носящему название «Чертов гроб». На холодной скале расстелили спальные мешки...

На следующее утро, через три-четыре часа хода, высоко над ледником показалось здание обсерватории.

Обсерватория «Ледник Федченко» расположена на плоском ригеле, то есть каменном террасовидном выступе, над западным берегом ледника на высоте 4160 метров. Тут начиная с 1933 года метеорологи и гляциологи ведут круглосуточные наблюдения как за погодой, так и за ледником. Ибо здесь, именно здесь, один из узлов, где скапливается огромное количество осадков в виде льда и снега. Они копятся целый год, чтобы, тая в самые теплые летние месяцы, отдать свои воды рекам, орошающим поливное хозяйство Средней Азии.

Чуть не час поднимались мы на ригель. Затем караван быстро развьючился и ушел обратно, так как спустились облака, начинался снегопад, а лошади у обсерватории ночевать не могут. Отправил и я свою Кульджу вниз с караваном, а сам остался на два дня в обсерватории у своего друга Бориса Нелле, который здесь зимовал.

Здание самой обсерватории — это прижатый к земле домик с полукруглой крышей, напоминающий подводную лодку. Он весь покрыт железом, как броней, а его небольшие окна похожи на иллюминаторы. Внутри железного домика — второй, деревянный; дом обсерватории имеет как бы две стены, разделенные коридором. Кают-компания, четыре каюты с койками в два этажа, лаборатория, кабинет для работы и наблюдений — вот и все помещение.

Утром разъяснило, и, как только солнце поднялось над хребтами Таньгмаса, мы с Борисом вышли из здания обсерватории и подошли к краю ригеля.

У наших ног семидесятикилометровой ледяной змеей лежал ледник Федченко. Многочисленными темными продольными полосами пересекали его морены, покрытые снегом и льдом. Они были едва заметны в верхней части ледника, зато резче проступали в нижней. Чем ниже, тем их становилось все больше и больше. И ведь он полз, этот гигантский ледяной змей, пускай медленно, но полз. Здесь, у обсерватории, он проходил 200 метров в год!

А по обе его стороны вздымались хребты, крутые и зубчатые. Они были огромны и закрывали полнеба. Ледяной панцирь на них был неровный, он был разорван, проткнут пиками больших и малых вершин, рваными, растрескавшимися ледопадами опадал по крутым склонам. Никакая жизнь, казалось, невозможна здесь.

Но как бы в ответ на мои мысли я неожиданно увидел... бабочку! Ее веселое порханье здесь, в центре оледенения, было просто противоестественно. Как только первое облако закроет солнце, температура сразу станет минусовой, и бабочка погибнет...

— Как же она живет здесь? — спросил я Бориса.

— Пойдем покажу.

Когда мы обогнули здание обсерватории, то увидели на ригеле неширокую ровную террасу. На ней стояли будки с приборами и здесь же, среди снежных пятен, были целые полянки, клумбы фиолетовых снежных примул. Крупки Коржинского притаились между камней, выставив наружу свои желтые головки. В осыпях стлались побеги трехпалой валд-хеймии, этого чемпиона выносливости. Из памирских растений она выше всех поднимается по скалам и осыпям и живет среди снегов. Более трех десятков видов растений я насчитал сразу, но, наверное, их было больше. И все крошечные, и все ярко цветущие, и все прижавшиеся друг к другу, защищающие друг друга. Они цвели сейчас торопливо, дружно, спеша дать семена... Было удивительно и приятно видеть этот островок жизни среди мертвого ледяного хаоса.

В окрестностях ледника Федченко растительность, конечно, не может подняться до таких высот, как на сухом Восточном Памире. Все закрыто снегом, не на чем расти, почвы нет. Но отдельные растения добираются до 4200—4300 метров, спасаясь в трещинах скал, прячась в осыпях. Их рано покрывает с осени снег, а весной, еще под сугробом, они начинают обтаивать и развиваться. Растение просыпается и живет как бы в маленькой камере, которая образовалась вокруг него. Там выбрасывает оно первые листочки, заготовляет бутон и, как только снег над ним растает, сразу начнет цвести и плодоносить.

Но культурные растения, пользу приносящие, здесь расти не могут. Так что же выходит? Выходит, что нужно брать и окультуривать вот этих сверхтерпеливцев. А могут ли такие карлики приносить пользу? Могут, и очень большую. Дело в том, что в, таких суровых температурных условиях в теле растения, как защитная реакция от морозов, вырабатывается очень много сахара и белков. Высокогорное сено — это сахарное сено. Значит, если понадобится, можно шире осваивать, обживать полосу субальпики и альпики, до самых снегов.

Мы вернулись в обсерваторию, завтракали и разговаривали в кают-компании, когда снаружи раздался зов:

— Идите смотреть! Летят!

День оставался ясным и солнечным. Ветер ровно и спокойно тянул откуда-то с юго-запада вниз по течению ледника на северо-восток. И в струях этого ветра, над этой ледяной рекой, неторопливо перепархивая, плыли сотни, тысячи бабочек. Полет их продолжался непрерывно часа три. Ветер нес бабочек, видимо, откуда-то с Ванча через перевал Кашалаяк, вниз, к концу ледника, а мы как зачарованные смотрели и смотрели им вслед.

— Так почти каждый год, — сказал Борис, — по нескольку дней, точно (перелет какой-то. Кругом снег, а они летят, летят...

На следующий день вернулся караван. Моя Кульджа не несла, как я боялся, тяжелые арчовые бревна.. На ней восседал сам Султан.

— Ну, Кирилл, юрга! Ну, юрга, — говорил Султан. — Продай! Ну, продай! Что хочешь дам, — и он тряс головой.

На обратном пути, когда наш караван уже подтягивался к тому лагерю, где мы прежде ночевали, я опять, в который уже раз, увидел его следы. А на повороте, за который выскочил, идя быстрым шагом впереди каравана, снова заметил его самого. На этот раз я видел его шагов за тридцать и мог бы легко стрелять, но, конечно, не стал. Я только свистнул, и он унесся с космической скоростью...

Все зоологи в одиночку и хором категорически утверждают, что на Памире гималайского медведя нет, не было и быть не может. Но что мне делать, если я его дважды видел? Видел близко и совершенно ясно. Видел бегущим, видел идущим, видел сидящим и даже стоящим на задних лапах...

В старом лагере мы неожиданно встретили Лиса, здорового и с раздутым брюхом. Не иначе как сурка сожрал, негодяй. Он, потягиваясь, встал и, не торопясь, пошел к нам.

Кирилл Станюкович

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: ледники
Просмотров: 4785