Тысяча шагов за облака

Тысяча шагов за облака

Тысяча шагов за облака

Окончание. Начало в № 10.

Подобная организация общества позволяет лоба поддерживать достаточно сносную жизнь в очень бедной стране. Сохранение земельных наделов обеспечивает экономическую стабильность в отличие от ряда соседей. Еще один обычай призван оживить хозяйственную деятельность: когда старший сын женится, он берет в свои руки бразды правления в доме, а отец «уходит на пенсию». Таким образом, молодые люди в расцвете сил включаются в руководство делами.

Таковы были сведения, которые я мог собрать в столице. Но главная цель — история Мустанга оставалась для меня за семью печатями.

Следовало отправиться в дальние концы страны, в монастыри, где должны были сохраниться древние рукописи. Пемба согласился сопровождать меня.

Тайна страны Ло требовала отправиться в путь немедленно.

Потаенная история

Пемба сверил по древнему тибетскому альманаху, удачный ли мы выбрали день для путешествия. Оказалось, первый день месяца благоприятствует работе, второй — хорош для получения золота и серебра, только надо, если хочешь, чтобы оно подольше сохранялось в доме, покрошить немного глины в очаг. Третий день прекрасно подходит для поездок. Увы, наша дата не совпала с небесным предначертанием: по указаниям автора альманаха в этот день лучше всего мыть голову. Ничего не поделаешь...

Дорогой я ознакомился с прочими рекомендациями. Из книжки можно было почерпнуть сведения, в какой день лучше всего жениться, переезжать в новый дом, рисовать святую картину. Был день, когда предписывалось: «Ступай во дворец, и станешь знатным!»; на двадцать второй день советовалось: «Читай, и станешь ученым!» Рекомендация на тридцатый день была удивительной: можно начинать строить крепость. Ну а поскольку это не входило в мои планы, мы покинули Ло Мантанг без труб и барабанов.

К вечеру первого дня свернули на юг, вернее, на юго-восток, где в одной из соседних долин лежит монастырь Гарпху. Его лама приходился близким другом Пембе. Тот уверял, что я найду в монастыре интересующие меня книги по истории Мустанга.

Монастырское селение Гарпху блистало свежей покраской. В Мустанге, Сиккиме и Бутане дома непременно красят перед каждым праздником. У нас в Европе эту нудную операцию оттягивают до последней возможности. Но лоба пользуются предельно простой технологией: они просто льют ведрами известковое молоко с крыши. Поскольку стены не прямые, а чуть наклонные, результаты выходят замечательные. Разумеется, речь идет о внешней покраске; фрески и украшения подновляют мягкими кисточками.

Так вот, даже среди чистых мустангских деревень Гарпху выделялась аккуратностью и убранством. Окна с черными наличниками были зашторены снаружи веселыми полосатыми занавесками. Над каждой крышей трепыхались красные, желтые, белые и голубые молитвенные флаги, через улицу переброшены ленты. В домах жили монахи с семьями. Гарпху не самый большой монастырь в Ло, но он славится своей хозяйственной деятельностью.

Ворота открыл высокий бритоголовый здоровяк с суровым взглядом. Он же провел нас на второй этаж, в зал, всю обстановку которого составляли большие медные вазы с посеребренными краями. На ярко-оранжевых ковриках вокруг очага сидели трое монахов: двое — старых и один моего возраста, с длинными волосами, небрежно спадавшими на плечи. Несколько женственные грациозные манеры делали его похожим на британского денди XVIII века.

Кто же из них лама? В Мустанге никто никому не представляется. Гость обязан угадать хозяина по костюму и поведению. Я ударил лицом в грязь, поклонившись самому пожилому, но тут же по его укоризненному взгляду понял, что совершил ошибку. Ламой был молодой «денди».

Быстро перестроившись, я как можно более почтительно обратился к настоятелю. Но тот, видимо, счел, что я выбрал слишком благоговейный тон, и с улыбкой показал мне на коврик рядом с собой. Мы вчетвером устроились вокруг огня, остальные монахи незаметно исчезли. Атмосфера была самая дружеская.

Лама предложил нам заночевать в монастыре. Потом позвал бритоголового привратника и велел показать нам обитель, а также «все, что мы пожелаем».

Наш гид оказался кладезем талантов. Лама отрекомендовал его как ученого хранителя библиотеки. А в большом зале монах не без гордости показал нам свои авторские фрески!

Вечером при свете лампы, заправленной льняным маслом, мы с молодым ламой, ученым монахом, Пембой и Таши листали старые книги в личной молельне ламы, где нам никто не мешал. По мере того, как таяла кипа бумаг, мне становилось все горше и горше. Несмотря на приказ ламы обыскать все закоулки и доставить ему все мало-мальски интересное, несмотря на страдания Таши, который оказался аллергичен к пыли и сейчас слезливо моргал, не удалось обнаружить ни одной работы по истории. Значит, не судьба... А Пемба клялся, что здесь мы отыщем заветную рукопись.

...В первой беседе, король упомянул о некой летописи под названием «Молла», но, когда я попросил разрешения взглянуть на нее, король ответил, что книга не сохранилась, и сменил тему. Пемба Уверял сначала, что мы найдем ее в монастыре Самдрулинг. Но я понапрасну чуть не обморозил ноги на леднике, добираясь до этой высокогорной обители, — там оказалось одно-единственное житие ламы с весьма туманными сведениями.

Затем Пемба примчался с вестью, что «Молла» находится в Царанге, и один его друг доставит ее в Ло Мантанг. Но друг прибыл с пустыми руками: из Царанга книга исчезла. Я все больше проникался уверенностью, что такой книги вообще нет.

Лежа в спальном мешке, я чувствовал себя, как Шерлок Холмс перед неразрешимой загадкой; она не отпускала меня ни на минуту: история Мустанга ускользала из рук. Собранные отрывочные сведения были противоречивы. Ни один достоверный факт не подкреплял мою гипотезу о том, что уже в давние времена Мустанг был самостоятельным королевством. Лично я в этом не сомневался, но нужны были письменные свидетельства.

Странная вещь: едва мы произносили слово «история», собеседники пугливо отвечали, что разговор может «оскорбить короля». Между тем «именно из уст короля я впервые услыхал имя Аме Пала. Он сказал, что этот легендарный воитель основал государство Ло, построив большую крепость-дзонг; развалины ее можно и сейчас видеть над Ло Мантангом. Король с гордостью добавил, что в нем те же «кости», что и у Аме Пала: в тибетском мире это означает, что человек считает себя прямым потомком какого-либо лица.

— Когда жил Аме Пал?

— Очень-очень давно, — уточнил король.

Кто были наследники Аме Пала? Известны названия четырех древних крепостей. Но кто их построил, какова их роль в судьбе страны, когда они были воздвигнуты?

Неужели истории Мустанга суждено остаться тайной за семью печатями? Я уже дважды решал бросить поиски, но всякий раз кто-то вновь упоминал о «Молле» — книге, в которой изложена хроника Мустанга...

Все следующее утро я бродил по монастырю, пользуясь привилегированным положением «друга ламы». Около одиннадцати начали складывать багаж. Внезапно появился Пемба.

— Кажется, я нашел «Моллу».

— Не может быть к — вырвалось у меня. — Мы же просмотрели вчера все книги!

Напустив на себя заговорщицкий вид, Пемба едва слышно сказал, что исторический трактат хранит ученый монах.

Изображения богов и географические карты — иллюстрации к исторической хронике «Молла». Как и все тибетские книги, «Молла» — стопка узких листов, зажатая двумя досками и запеленатая в шелк.

— Так в чем же дело? Пошли!

— Тс-с-с... Он не хочет, чтобы лама об этом знал.

— Но взглянуть-то можно? Или пусть он его быстренько перепишет, а? Хотя нет — лучше всего, чтобы продал.

Пемба исчез. Минуты через две он возвратился и сказал, что монах готов продать книгу, но все зависит от цены, которую предложат. Кроме того, я должен поклясться, что сохраню дело в тайне. Я клятвенно обещал молчать и предложил тридцать рупий (около пяти долларов). Пемба умчался и тут же вернулся: монах передумал. От одной мысли, что он продаст такую книгу или даже позволит взглянуть на нее, ему сделалось плохо...

Сомнительная сделка, похоже, так и не состоится. Я велел передать монаху, что готов предложить более высокую цену, но только после того как посмотрю товар.

Монах не заставил себя ждать. Он подошел и, глядя в сторону, тихо проговорил, что уступит трактат за восемьдесят рупий при условии, что я не обмолвлюсь никому ни словечком.

— Меня устраивает. Но я все же хочу взглянуть на книгу.

Монах возразил — а вдруг меня застанут за этим занятием? Выйдут большие неприятности. Переговоры начинали превращаться в фарс; я уже почти не сомневался, что меня хотят облапошить.

В конце концов порешили так: мы с Таши отправимся в поле, спрячемся за кучей камней в яме и там посмотрим рукопись, которую нам принесет Пемба.

Сгорая от нетерпения, я миновал монахов, толпившихся возле центральной молельни, и, небрежно насвистывая, вышел из ворот. В яме действительно нас не было видно. Но изоляция недолговечна в стране Ло: минут через пять нас заметили ребятишки, гнавшие яков. Они остановились поглазеть на мой длинный нос и европейские одежды Таши. Мы едва успели отогнать сорванцов до появления Пембы. Он уселся между нами, оглянулся по сторонам, желая еще раз убедиться, что свидетелей нет, и запустил руку под чубу.

Я едва удержался, чтобы не застонать от разочарования: книжечка оказалась тонюсенькой — всего восемнадцать узких страниц толстой бумаги форматом 20X4 сантиметра.

— Это «Молла», — возбужденно прошептал Пемба.

Он не меньше моего жаждал узнать, что же содержится в этой книге, которую столь тщательно оберегали от чужих глаз.

Страницы были засалены, буквы с трудом проступали, особенно имена собственные, написанные выцветшими красными чернилами. Текст начинался с ритуальной формулы на санскрите.

— Пропусти, это не важно!

Пемба, как первоклассник, начал читать, водя пальцем по строчке. Затем с помощью Таши он перевел ее на разговорный тибетский:

— «Как истинная вера пришла в страну Ло и какие ранги есть в королевстве».

Кажется, мы на правильном пути! И в этот самый момент на краю ямы возникла фигура. Пемба сунул книжку под одежду, и мы состроили невинный вид, ожидая, пока незваный гость отойдет.

Затем вновь потек перевод:

— «Короли — словно жемчужины в ожерелье... Внемлите все, учителя, ламы и монахи! Короли — всемогущие люди, сыны божьи. Они пришли к нам из снежного Тибета, и первого короля звали Трисун Децин».

Прямо не верилось — неужели сейчас передо мной всплывет история Мустанга?! Медленно, словно нехотя приоткрывался занавес над прошлым страны Ло...

Текст гласил, что религию принес святой король Тибета Трисун Децин, а после него дело продолжил его сын. У этого сына, в свою очередь, было двое сыновей. «Старший отправился в страну Ло, где и поселился. В стране Ло было тогда много крепостей, но ни одна не подчинялась другой...»

Следовали названия четырех крепостей, чьи руины я видел возле Ло Мантанга. Все сходится!

Я нетерпеливо подгонял Пембу. Из книги явствовало, что людским делам в стране Ло мешал демон «Черная обезьяна». У внука Трисуна Децина родился сын по имени... Аме Пал! Став взрослым, Аме Пал сказал демону, что хочет построить себе дом, и получил во владение землю в Кетчере. Эту территорию, как гласила летопись, «можно было засеять зерном из одного ячьего бурдюка».

Я слушал, боясь пропустить хоть слово. Появление Аме Пала выводило на след уже знакомых легенд. Итак, Аме Пал получил земельный надел на холмах Кетчера, воздвиг там дворец, обращенный задней стеной к резиденции демона.

«Демон разгневался тогда и сказал: «Я дал тебе, бродяга, землю, но мало того, что ты построил там свой дом, ты оборотил его спиной к моему замку!» И приказал Аме Палу снести дворец. Тот исполнил повеление, но выстроил на этом месте большую крепость, обнес ее толстой стеной, а ворота открыл на восток».

Все верно. Именно этот форт с останками круглой стены я видел возле нынешней столицы; его до сих пор называют Кетчердзонг, и единственные ворота там обращены на восток!

Можно было прекращать подпольное чтение. Нам в руки попало уникальное сокровище, и 80 рупий, тайком переданные ученому монаху в Гарпху, следовало считать единственной разумной тратой за всю экспедицию...

Вернувшись в Ло Мантанг, я как следует проштудировал «Моллу». Судя по всему, книга была написана недавно. Автор ее, некий «Аюпа, монах из Царанга», поставил свое имя на последней странице, сразу за списком королей, а замыкали список Ангун Тенцинг, нынешний король страны Ло, и три его сына.

Итак, на руках у меня были три книги о Мустанге: «Молла», жизнеописания святого ламы Нгорчена Кунга и еще одного монаха. На этой основе, к которой добавились записи десятков интервью, я восстановил часть истории Мустанга, примерно с 1380 года до наших дней. Удалось даже датировать некоторые события, что раньше представлялось совершенно нереальным. Тибетцы ведут летосчисление по шестидесятилетним циклам, часто забывая упомянуть, к какому циклу принадлежит та или иная дата. Так, скажем, «шин друк» — год Деревянного дракона — может быть 1964, 1904, 1844, 1784, 1724 и так далее.

Мне посчастливилось получить неопровержимые свидетельства того, что Мустанг был полноправным королевством с долгой и славной историей.

«Молла» упоминала двадцать пять королей Ло.

Вскоре после объединения страны Аме Палом над Ло нависла угроза со стороны королевства Джумла. Сейчас это малоприметное непальское селение на южных склонах Дхаулагири, к юго-западу от Мустанга.

Махараджи Джумлы стремились захватить Мустанг. Кстати, именно из-за угрозы нападения со стороны Джумлы в царствование Аме Пала была заложена новая столица — Ло Мантанг.

Итак, укрепленная столица начала закрывать с приближением темноты свои единственные ворота более пяти веков назад — в 1440 году. А вскоре короли Джумлы осадили пограничные крепости. Не раз несчастья обрушивались на страну Ло, не раз лоба приходилось выплачивать большую дань Джумле. Но Мустанг выстоял против нашествий с юга, а стены Ло Мантанга выдержали долговременную осаду войск монгольского воителя-разбойника Сопо Гаден Севана.

Постепенно пограничные замки пустели, а в долине возникали новые селения. Так были построены на семи ветрах крепости Царанг и Джеми. Каждый король добавлял новый монастырь, новый чортен или новый дворец к архитектурному облику страны Ло.

С XVI по XVIII столетия взаимоотношения королевств Ло и Джумла часто приводили к опустошительным войнам. В 1760 году Мустангу пришлось покориться мощи Джумлы. «Ло подпало под Джумлу», — гласит летопись.

Каждого жителя страны Ло обложили данью, которую собирали специально приезжавшие из Джумлы чиновники. Мустанг впал в нищету. За этот период короли сумели построить лишь несколько скромных молитвенных стен и чортенов.

Но вскоре начался закат Джумды. Затем первый король гуркхов наголову разгромил раджей Восточного Непала, захватил королевство Сикким, покорил Западный Непал и взял под свою руку владения сорока четырех раджей, многолетних вассалов Джумлы.

Начиная с этого времени мустангский король платил ежегодную дань непальскому властителю, но тот не вмешивался в дела далекой горной страны. Король Мустанга Ангун Тенцинг до сих пор платит дань Непалу, хотя сейчас это лишь символический знак древней вассальной зависимости. Во всех случаях эту дань следует понимать в средневековом, а не в современном смысле.

Так, до 1962 года Мустанг отчислял Непалу 896 непальских рупий, то есть не больше сотни долларов в год, плюс двух коней. Уже из одного этого вытекает символический смысл «дани». А теперь вместо коней начали доплачивать еще 80 рупий. Замена весьма удачная, потому что хороший конь стоит в базарный день не меньше тысячи рупий...

Ангун Тенцинг был двадцать четвертым по счету потомком Аме Пала. Джигме Дордже должен был вскоре занять место на престоле.

Мои хождения по Мустангу стали исполнены особого смысла. Остатки каменной кладки говорили теперь о многом, оживали легенды.

Хотя, быть может, куда более захватывающей была будничная жизнь лоба.

Жизнь в трех измерениях

Ее трудно описать словами и тем более найти адекватные термины. Есть края, которые оставляют впечатление летаргического сна, другие — одиночества, усталости или отчаяния. В Мустанге заряжаешься бьющей через край энергией, готовностью к действию.

Я говорил уже, что для лоба слова «счастье» и «красота» синонимы. В Мустанге даже простой цветочный горшок на подоконнике — трогательный знак заботы в безводной каменистой пустыне.

Вторая характерная черта мустангской жизни — это бесконечное уважение к учености, знаниям, уму. Для мужчины нет более достойной цели, нежели стремление к знаниям; детей непременно поощряют интересоваться историей, мифологией; любят, когда они задают «умные» вопросы. В Мустанге человек, одаренный высоким интеллектом, окружен восхищением, в то время как у нас на Западе на ученых смотрят как на исключение и в конечном счете не одобряют.

Оценивая человека, лоба прежде всего определяют его интеллектуальные качества: например, «очень умный человек». У нас же скорее скажут: «Очень богат...» Громадной популярностью у лоба пользуются люди остроумные.

Я сделал еще одно открытие. Каждый гражданин страны Ло ведет как бы тройную жизнь. Весной все работают в поле — пашут и сеют. Летом большинство горожан покидает дома и живет в палатках на пастбищах возле лошадей, мулов, ослов и коз. Зимой, когда холод сковывает мустангское высокогорье, все жители, за исключением женщин, детей и стариков, отправляются торговать. Раньше они уезжали в Тибет, теперь больше спускаются в Непал. Зима — идеальное время для путешествий: реки замерзают либо сильно мелеют, так что их нетрудно преодолевать. Кроме того, зимой лоба легче переносят южный климат долин Непала.

Такое тройное существование достаточно разнообразно в сравнении с жизнью других народов, вынужденных заниматься всю жизнь одним делом. Крестьянская жизнь приучила лоба к тяжкому труду; кочевое существование настроило на философский лад, а зимние торговые походы привили предприимчивость и широту взглядов. Мустанг, выглядящий «бесплодным, как дохлая лань», бурлит жизнедеятельностью.

Образ жизни во многом сказывается на характере народа. Уравновешенность и динамичность — главные черты мустангцев. Люди здесь отличаются широтой ума и здравым подходом к жизни. Недаром обитатели «Крыши мира» пользуются репутацией людей надежных и незлобивых, живущих в ладу с собой. Книги всех путешественников, побывавших в Гималаях, свидетельствуют об этом.

Я попал в страну в разгар сельскохозяйственного цикла. Весна только начиналась, и хотя первые недели в столице еще выпадал обильный снег, в долинах он уже стаял. Ежеутренне скот гнали из Ло Мантанга на пастбища — если называть этим словом чахлую траву, робко пробивавшуюся по берегам ручьев и оросительных каналов.

На территории Мустанга гуляют дикие ветры, которые врываются на плато через воронку между массивами Аннапурны и Дхаулагири и уносят значительную часть муссонной влаги. Эти южные бури начинаются и прекращаются точно по часам: в полдень, когда воздух над Непалом нагревается, и после захода солнца, когда температура понижается. Жить в Мустанге — значит примириться с гигантским сквозняком, задувающим через открытую «дверь» Большой Гималайской щели.

Город Ло Мантанг создан с учетом климата и занятий его обитателей. Все дома обращены глухой стеной к югу. Каждый этаж строго соответствует своему назначению. В первом держат скот и хранят припасы; туда же складывают караванный груз. Во втором этаже, где жилые помещения, проделаны самые узенькие окошки — только так можно сохранить тепло в зимнюю пору. А когда приходит жара, семья перебирается на крышу; осенью там обмолачивают цепом зерно и занимаются домашними делами. Стенки террас служат убежищем от ветра. А высокая городская южная стена не только защищает обитателей от воров и разбойных нападений — без нее жизнь была бы просто невозможна, настолько силен ветер. Песчаные бури за один сезон похоронили бы столицу.

Деревья в Ло Мантанге растут только в королевских садах или перед домами феодалов. Но дома построены из бревен. С трудом верилось, что весь строительный материал возят из Тукутчи, за полсотни миль.

Так было не всегда. Примерно столетие назад климат Мустанга резко изменился. Страна Ло была поражена общей засухой, обрушившейся на Тибетское плоскогорье. Уровень воды в озёрах и реках понизился. Король сказал мне: «Ло сейчас бедная страна — у нас больше не осталось ни деревьев, ни воды...»

Засуха особенно трагична для Мустанга: сильные ветры сдувают тонкий слой высохшей почвы. Скотоводство пострадало сильнее, чем земледелие. После того как лоба лишились тибетских пастбищ, животные вынуждены кормиться в каменистой пустыне. Стада яков, которыми некогда славился Мустанг, уступили место козам и овцам.

«Хрустальная гора»

Оставалось пройти «всего» несколько сотен километров по не отмеченным на карте тропам, чтобы закончить исследования Мустанга.

...Издали Царанг выглядит очень поэтично — словно флотилия белых парусников, причаленных к темным буям. «Буи» — это чортены, а «парусники» — большой монастырь, четырехэтажная крепость и окружающие дома. Название города происходит от «Чаптрун цетранг», что значит «Петушиный гребень», — имеется в виду узкий выступ, на котором построена крепость. К югу расстилается абсолютно ровная ледниковая равнина, но, когда заходишь с севера, как мы, видно, что крепость и монастырь стоят на краю пропасти глубиной сто двадцать метров.

Мясники и их семьи составляют отдельную касту. Ведь, убивая живые существа, они занимаются самым предосудительным с точки зрения тибетцев делом.

Есть в Царанге печальная нота, которую придают два призрака — разрушенный форт и заброшенный монастырь. Когда-то эта крупнейшая обитель страны насчитывала тысячу монахов. Теперь осталось не больше десятка. И там же жил в уединении средний сын короля — святой царангский лама.

Я сказал святой, хотя мнения на сей счет расходятся. Для одних это в самом деле человек святой души и светлого ума; для других — демон; для третьих — просто несчастный. Судьба действительно была жестока к когда-то веселому юноше. Порвав смолоду с монашеством, он женился; никто не видел его молящимся или одетым в тогу. Но вскоре жена заболела и умерла, оставив ему четырехлетнего сына. Царангский лама понял, что настал час искупления грехов. Он публично дал обет предаться в одиночестве познанию путей к озарению. Так длилось три года. По обету, он не принимал пищи в течение дня, не покидал королевских апартаментов над заброшенным монастырем и не общался ни с кем, кроме прислуживавшего ему монаха. Большую часть времени он проводил за чтением священных текстов, где изложены советы святого образа жизни, ведущего к спасению.

Но, видимо, обет соблюдался не абсолютно. Доказательством служило хотя бы то, что он согласился принять нас с Таши.

Не нужно быть по натуре слишком впечатлительным, чтобы поверить в то, что царангский монастырь посещают призраки. Все здесь настраивает на «потусторонний» лад — темные коридоры с узкими оконцами, три громадных гулких зала, пещерные своды кухни с «адскими» котлами, где некогда варился суп для тысячи монахов, и кувшинами, куда спокойно могли бы спрятаться пять человек; наконец, сотни брошенных келий. Когда раздавался удар барабана, эхо долго гуляло по необъятному зданию, и из щелей вылезали оставшиеся обитатели. Удалившиеся от мира монахи молились за своего настоятеля. И сам он, несчастная душа, нечестивый монах, вдовец л грешник, жил вне времени, одинокий, как старый орел.

Встреча с ним запомнится мне надолго. Под монотонное бормотание монахов мы вошли в часовню, где на широком троне сидел королевский сын.

Типичное мустангское селение: в центре — монастырь, вокруг — дома крестьян.

Подходить к здешним монастырям с привычной для Запада точки зрения было бы неверно. Здесь монахом делаются не по призванию, а по необходимости. Я говорил уже, что, как правило, им становится средний сын в семье. В девять лет его постригают, дают ему красную чубу, спускающуюся чуть ли не до пят, и записывают в монастырь. Но мальчик покамест остается дома, где родители заставляют его усердно читать и писать. Иногда в дом приходит монах, чтобы «образовывать» ребенка.

Юношей он еще остается какое-то время в родительском доме или у старшего брата, но может переселиться в местный монастырь. Он волен также выбирать себе любой обет: безбрачия, воздержания от определенной пищи, отказа от общения с людьми.

Монастыри владеют землей; в богатых монастырях скапливаются немалые запасы пищи и даже денег; туда охотно приходят грамотные люди, чтобы поделиться своей ученостью и поразмышлять над тем или иным предметом.

В общем, монастыри в Мустанге вполне можно сравнить с нашими средневековыми университетами. Трава (простой монах) — это тот же школяр французского средневековья. Предмет его изучения — поиски путей к истине. Он учится тому, что нравится, и там, где захочет. Если он беден, то ищет монастырь побогаче, где вспомоществование пищей и деньгами можно рассматривать как «стипендию».

«Экзамены» открыты для всех. Они представляют собой дискуссию по поводу религиозных текстов, вопросов логики, проблем вероучения. Если студент успевает толково и быстро ответить на каверзные вопросы, ему выдают «диплом»: он считается перешедшим в более высокий класс, а этих классов или рангов существует великое множество — от самых низких до «докторских», которых насчитывается пять степеней.

Ученая степень — известная гарантия благополучия для выходцев из бедных семей. В стране, помимо монастыря, знания приобрести негде. Атмосфера в обители полностью зависит от ламы (1 Лама (от тибетского «ла-ма» — «ничего выше») — настоятель монастыря, но из вежливости так называют любого монаха. — Прим. ред.). Если тот добродетелен и умен, монахи стараются походить на него. Если же он предается излишествам и грехам, простые монахи ему подражают.

Семь дней провел я в царангском монастыре, лишь на короткое время спускаясь в деревню. Это был исключительный опыт: раньше иноверцам не разрешалось жить в святой обители и наблюдать за ней изнутри. Я был в курсе намечавшихся свадеб, знал об удачном походе купца с караваном соли — тот присылал в монастырь серебряный кубок; знал, у кого режут скотину, потому что монастырь получал свою долю мяса. Лама, правда, не ел мяса в силу данного обета, зато его секретарь уплетал за двоих. Здесь я впервые за долгое время отведал яиц — только очень богатые люди могут позволить себе иметь кур-несушек.

Расспросы о жизни далекой Франции сильно занимали среднего сына короля Ангуна. Не без труда мне удалось объяснить ему, почему люди у нас проводят все свое время в тяжелом труде ради того, чтобы купить такие вещи, как самодвижущаяся телега, музыкальный ящик или стиральная машина. Последнее наиболее трудно поддавалось объяснению, ибо лоба почти никогда не стирают своих одежд. Я не стал ему рассказывать о войнах, которые дважды в этом столетии заливали кровью мою землю. Не упомянул и о трущобах, позорящих наши города.

Мы с Таши облазили все четыре этажа величественного строения, воздвигнутого на «Петушином гребне». Бесконечные коридоры, залы, тупики представляли подлинный лабиринт. Сейчас большинство окон в нижних этажах было замуровано — там устроили склады. В третьем этаже находился арсенал, где по стенам стояли длинные мечи, боевые секиры, луки и арбалеты, старые кольчуги и щиты из выдубленных ячьих шкур.

Среди всего этого оружия Таши обнаружил вдруг странный темно-коричневый предмет. Рассмотрев его, я отпрянул — то была высушенная человеческая рука, мрачное предостережение возможным ворам. За повторную кражу в стране Ло отрубают правую руку, и я видел здесь подобные «экспонаты».

(Кстати, в 1959 году, когда я был у подножия Эвереста в монастыре Пангбоче, мне такую же вещь выдавали за... руку «снежного человека». Явная ложь была приготовлена для европейских «исследователей», которые, не жалея денег и сил, лазили по горам в поисках мифического существа, рожденного воображением путешественников. Слух о нем еще не дошел до Мустанга, и лоба еще не научились извлекать выгоду из доверчивости любителей сенсаций.)

Время в Царанге промелькнуло быстро. Но вот лама упомянул в разговоре о возможно скором разливе Кали-Гандака, и я понял, что надо торопиться — в Мустанге нет мостов через эту реку.

Хозяин всеми силами пытался меня удержать, ему явно не хотелось возвращаться к обету одиночества. Он сказал, что хочет дать мне новое имя, с тем чтобы согласно тибетскому обычаю «наша дружба стала вечной».

«Крещение» представляет собой церемонию, которая длится целый день и — по словам царангского ламы — «лучшую часть ночи». Наутро лама вручил мне четвертушку бумаги, на которой было написано мое новое имя. В стране Ло, как я говорил, ребенок получает имя на третий день жизни — от ламы. Позже отец дает ему другое имя, которое обычно употребляют в семье. Когда ребенок вырастает, он может взять третье имя — скажем, своего отца. Святой монах может дать ему четвертое имя. Именно такое сейчас получил я. Его принято хранить в тайне: бумажку упрятывают в кожаную ладанку, которую носят на шее. Таким образом, это имя известно только ламе и мне. А когда настанет час смерти — прежде чем тело сгорит на погребальном костре, — лама, присутствующий при этой церемонии, откроет кожаный мешочек и громко объявит тайное имя, чтобы оно стало ведомо божествам, после чего бросит бумажку в костер. Таким образом, при жизни ни один демон не узнает, как меня зовут на самом деле, и я могу надеяться на счастливую судьбу в будущем перевоплощении.

Но я во всеуслышание объявляю, что отныне меня зовут Шелкакангри, что означает «Хрустальная гора». (Согласитесь, звучит куда поэтичней, нежели клички Длинноносый и Желтоглазый, которыми изводили меня озорные мустангские мальчишки.) Никогда еще я не чувствовал себя столь легко и свободно — душой и мыслями.

Увы, этого нельзя было сказать про тело: я исхудал настолько, что чуть не просвечивал насквозь. Два месяца, прожитые на высоте более четырех тысяч метров, изнурили организм. А до Покхары было еще добрых десять дней пути.

Мне посчастливилось. Я побывал там, где до меня никто не был. Я познал красоту неведомой земли и подружился с настоящими людьми...

Мишель Пессель

Перевел с французского М. Беленький

Ключевые слова: Мустанг королевство
ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ