Окна выходят на Бурею

Окна выходят на Бурею

Окна выходят на Бурею

«...развернуть строительство Бурейской ГЭС...»

(«Основные направления развития народного хозяйства СССР на 1976—1980 годы»).

C берега пахло свежевыпеченным хлебом. Это было тем неожиданнее, что на Бурее стояли оглушительные запахи талых снегов. Правда, сейчас, к вечеру, река, устав и успокоясь, затихла. Но сырой, напористый ветер все еще гнал к земле ароматы лесов, поднимающихся с обоих берегов плотной зеленой массой. Сквозь сизо-голубую дымку за избами на склоне мелькали белая кора берез и красные пятна багульника... И все же пахло хлебом.

Сюда, на Талаканский створ, мы добирались с начальником экспедиции Ленгидропроекта Оркиным. Новичков было трое: три студента — один из Львова, двое из Вильнюса. Сразу же, как только катер коснулся берега, Оркин спрыгнул и пошел навстречу изыскателям, а ребята остались выгружать на песчаную отмель ящики с приборами. В какое-то мгновение студент из Львова — его звали Андреем, — передавая треногу, потянул носом и выжидающе посмотрел на меня. Наши сомнения наконец рассеяла реплика одного из литовцев:

— Слушай, Леонардас, тебе не кажется, что нас встречают хлебом и солью?

— Нет, — ответил малыш сонно. (Малышом он казался рядом с двухметровым здоровяком.) — Я думаю, ты просто хочешь есть.

Рафаила Абрамовича Оркина все еще не отпускали изыскатели. Он, как вышел из катера, так и стоял в их окружении. Все задрали головы вверх и что-то рассматривают. Пес путается под ногами у людей, пытаясь обратить на себя внимание. Мы подошли и поняли, что все разглядывают свежий бульдозерный след, темный, петляющий на зеленом теле хребта.

— Стоит на дороге буровая, — жестикулируя, рассказывал высокий блондин. — Мы предложили бульдозеристу обойти ее, а он вдруг остановился, развернул свою машину и полез в лоб, на крутизну...

— Кто же за рулем был? — спросил Оркин.

— Да мы не успели ахнуть, как он ушел за сопку, — не унимался парень. — Кто? Зейский ас.

— Хорошо, хорошо. Завтра поднимем оборудование наверх...

Если бы не рассказ блондина, наверное, никто из нас не заметил бы этот бульдозерный след. Но сейчас, почувствовав потрясение ребят, я вдруг понял, что не так просто проложить такую дорогу. И мне захотелось пойти и найти этого человека с Зеи. Строители, приехавшие из Зеягэсстроя, жили, как мне объяснили, не здесь — в поселке Талакан, а ниже по реке. Можно добраться к ним по воде или по проложенной бульдозером дороге подняться на этот зеленый хребет и выйти с тыльной стороны реки, в обход. Так что, рано или поздно, подумал я, дорога, проложенная человеком с Зеи, сама приведет меня к нему. А сейчас надо было начать знакомство с главного — посмотреть в натуре створ будущей плотины.

— Леша, — обратился Оркин к высокому блондину, — покажи товарищу наш створ.

Трудно было угадать в этом блондине начальника бурового отряда: Леше всего двадцать пять, хотя, надо сказать, он был. не самым молодым среди встречающих Оркина ребят...

— Вы пройдите туда, — Леша показал на поворот реки у склона сопки. — Я вас догоню... Мне надо помочь.

И тут я увидел ожидавшую его девушку в белом халате.

Она стояла у настежь открытых дверей избы-пекарни, откуда были видны стеллажи с румяными буханками хлеба...

С высокого берега отрезок реки казался продолговатым озером. Река лежала здесь в глубоком каньоне, она выныривала из-за лесистого поворота — кстати, туда я и двигался, — несла свои воды перед поселком, чтобы, пройдя около двух километров, снова повернуть и уйти в низовье, в Амур. Два излома. Поворачивают хребты, поворачивает и река.

Изыскатели расположились на правом берегу Буреи, у самого прижима. В два ряда стояли деревянные дома со вспаханными вокруг участка. Так что на первый взгляд никаких признаков других изысканий, а тем более стройки. И, только увидев вдруг на высоте, в теле хребта, за домами, зияющие штольни, встретив по дороге тепляки с бурмашинами и ящики с кернами, понимаешь: вокруг все буйно заросло, скрылись от постороннего глаза просеки, шурфы, репера и даже засечки на деревьях.

Труд изыскателя не имеет зримых контуров, форм, и его нельзя потрогать руками. Люди могут смотреть на пролеты моста, шагать по только что уложенным шпалам, по бетону взлетной полосы, восхищаться хорошей автомобильной дорогой или радоваться большому красивому дому, которого вчера еще не было. И только специалист знает, что все это построено на незримом фундаменте, созданном изыскателями: сначала в поле, а потом и в камералке. Но долгое время под открытым небом, в поле.

Вот и сейчас на излучине реки вода скрыла от глаз скважины, которыми должно быть усеяно дно по всему 700-метровому основанию будущей плотины.

Окна выходят на Бурею

Нетронутый лес взбирается по склону вверх, а у самой воды виднеются корневища деревьев, похожие на щупальца осьминогов, желтовато-белые. Бурея ворочается. обламывает берега, и густые накатистые воды несут выхваченные с корнями деревья...

— Вот здесь, — услышал я наконец за спиной голос Алеши, — створ плотины. — Он провел рукой, словно взял и срезал реку от берега к берегу. — Видите на высоте отметку?

На той стороне сквозь густую зелень, тайги проступали желтые срезы породы. Три ступеньки, высеченные террасой...

— То же самое на нашем берегу, они лежат на одной линии. А на дне, в русле реки, через каждые пятьдесят метров по пять скважин пробурено. Между этими профилями масса мелких скважин... Летом работаем на склонах, осенью на берегу, а зимой на реке — когда она замерзает. Устанавливаем тепляки и бурим...

Еще в Новобурейском, пока мы ждали катер, Рафаил Абрамович Оркин говорил, что изыскания велись под три варианта плотины: контрфорсный, арочный и земляной. Пока остановились на последнем — земляном. И потому, прежде чем начать строительство самой плотины Бурейской ГЭС, пробьют отводные тоннели в хребте, то есть отведут реку в сторону, и через тоннели вернут воду ниже, в русло. Осушат участок в районе створа и начнут выбирать котлован. На Зее было иначе: сделали перемычку — построили правобережную часть, затем поставили затворы, пропустили реку и начали поднимать левобережную половину. Здесь же, при земляном варианте, отсыпка пойдет по всему фронту сразу...

От прежней восторженности, с какой Алеша рассказывал о бульдозеристе, не осталось и следа. Он сидел на склоне, широко расставив ноги, смотрел на рыжую поверхность реки. Иногда бросал взгляд в сторону поселка, где у воды, на песчаной отмели, в слабом вечернем свете виднелись темные силуэты людей. Некоторые, казалось, удили рыбу, стоя прямо в реке. Но это была игра теней и света — они стояли на валунах.

Сейчас Алеша был похож на человека, попавшего в затруднительное положение, ему хотелось быть там, с ребятами на рыбалке, а от него ждут разговора о работе, которой он занимается каждый день из года в год. Я хотел было встать — в конце концов створ он показал. Но в это время Алеша вспомнил:

— Да! В прошлом году из нашего института — Ленгидропроекта привозили телевизионную установку — кстати, сами конструировали. На льду поставили тепляк, и в нем телеэкран, небольшой, примерно десять на десять сантиметров. Потом спустили камеру на тросе в стометровую глубину скважины и медленно стали поднимать ее, поворачивая во все стороны. А на экране трещины, зоны дробления породы на разных глубинах... Инженер сидит, смотрит, записывает характеристики. Так определяли «здоровье скалы», на которую ляжет плотина. Это интересно? — неожиданно спросил он и снова посмотрел в сторону поселка.

Мы встали.

— Кстати, меня зовут Леонидом, — заметил он смущенно. — Когда приехал, три года назад, окрестили Лешей. Так и пошло. — Хорошо. Значит, Леонид Макушин.

Окна выходят на Бурею

Утром среди топографов я не сразу узнал своих попутчиков-студентов. В защитных энцефалитках и кирзовых сапогах, на плечах треноги, а у здоровяка литовца за поясом торчал топор; правда, энцефалитка ему была узка в плечах — это немного портило вид, но зато повезло с кирзами, сорок пятого размера в экспедиции хоть отбавляй... Студент из Львова — Андрей — стоял в стороне с начальником топографической партии Владимиром Новожиловым и что-то записывал в свою полевую книжку, видимо, он был назначен старшим.

— Альгимантас пусть рубит просеку, — сказал Андрею Новожилов. — Ничего... — это он уже говорил для меня, — как погоняю их вверх-вниз, быстро обретут форму, особенно тот, — он показал на Альгимантаса. Новожилов был выше и Альгимантаса и Андрея, а природа ни того, ни другого не обделила ростом. На широком и бородатом лице Володи темные, как маслины, глаза. Правда, борода доживала, как он сам говорил, последние дни: приезжает семья из Ленинграда, и придется эту роскошь сбривать...

Вчера, когда я заглянул к нему, он занимался ремонтом квартиры: отеплял стены, клеил обои... Мне показалось, что за все он брался сразу. Например, пристроив к потолку лист фанеры, он взялся белить печь, не закончив, попросил помочь поставить железную кроватку к стене: «Здесь будет спать дочка. Как ты думаешь, ей не будет холодно? — Тут же сам ответил: — Нет, не будет... Хорошо. И окно выходит на реку. Слушай, а что, если вместо занавесок пока приколоть миллиметровку?.. В этом что-то есть». Ответа на вопросы Володя не ждал, он просто таким способом легко и артистично утверждал каждое свое решение. С ремонтом он явно зашивался, но я, глядя на бутылку шампанского, стоящую на полу посреди красок, гвоздей и обоев, понял, что Володя радуется всей этой ситуации и очень ждет жену...

Топографы уходили в зону будущего города. Как объяснил Володя, нужно определить точки, которые станут исходными для создания крупномасштабной карты местности. Ее ждут проектировщики. Потом топографы вынесут оси запроектированных сооружений в натуру, закрепят на местности монолитами...

Поднимаемся по бульдозерному следу, впереди идут нагруженные ребята. Сапоги скользят. На сыром грунте остаются глубокие вмятины. Снизу, из поселка, казалось, что этой высоты можно достичь намного быстрее. С непривычки дышится тяжело. Стараюсь не отставать от Володи.

— Вот на Зее поселок получился ниже плотины, — говорил на спокойном дыхании Новожилов, — а у нас город будет на самом берегу водохранилища.

Он остановился, дал мне отдышаться. Зная, что студенты тоже впервые поднимаются сюда, поискал их глазами и далеко впереди увидел спину Леонардаса.

Пошли.

— Кстати, — продолжал Володя Новожилов, — а ведь я на Зее закреплял главную ось плотины, наблюдал за деформацией фундаментов в Светлом, но так и не видел всего города. Странно устроен человек, — говорил он, — в Нуреке диплом писал, а что получилось, не видел. Слушай, надо бы съездить туда. Как ты думаешь?

Наконец мы достигли вершины хребта. Перед нами открылось огромное плато с густым лесом. У подножия хребта, на берегу реки, казалось, что сразу от вершины пойдет спуск. И сейчас, находясь на плато, буквально физически чувствуешь, в каком глубоком каньоне течет река.

Дорога, проложенная бульдозеристом, шла теперь по плато, разрезая лес на две половины. Вскрытая земля была черная, жирная, и на ней оставались четкие следы сапог впереди идущих.

— Теперь понимаешь, почему город будет на берегу водохранилища, на высоте? — спрашивал Володя, не ожидая от меня ответа. — Стосорокадвухметровая по высоте плотина преградит реку, и, когда вода поднимется, гористые берега не дадут ей затопить эти места. Мы стоим сейчас на большой высоте.

Ребята остановились, что-то разглядывают на дороге. Мы наткнулись на свежие медвежьи следы, во всяком случае зверь пересек дорогу недавно. Ребята поочередно прикладывают свои сапоги на отпечаток медвежьей пятерни. Сапоги Альгимантаса почти заполнили след на влажной земле.

— Шестидесятый размер будет, — заключил литовец.

— Володя, — спрашиваю у Новожилова, — ты не боишься медведя?

— Да как сказать... Мы с женой работали в Якутии, в тайге, ночью она уходила косить траву для лошади. Выйду за ней, но не знаю, в какую сторону ушла. Мало ли что...

— Ты хочешь сказать, что пока не встретился со зверем, не знаешь, боишься или нет?

— А если он никогда не попадался на твоем пути, очень ждешь этой встречи, для полноты ощущений.

Иногда трудно было понять, серьезно говорит Володя или шутит.

Наконец ребята сошли с дороги и стали скидывать на землю груз. Здесь, почти на обочине, в землю был вбит репер с дощечкой и надписью на ней: «Гидропроект. 1976 год».

— Ты знаешь, все-таки страх перед ним существует, — видимо, Володе пришелся мой вопрос по вкусу, — особенно, если зверь за тобой гнался... По-моему, только человек без воображения не испытывает страха перед ним.

Мы с Володей снова вернулись на дорогу, и он мне объяснил, как добраться до строителей.

— Хочешь со зверем встретиться? — спросил он.

— Для полноты ощущений, — ответил я.

...По сторонам нетронутый лес. Белоствольные березы, а иногда и черные березы с седеющими стволами. Они появляются целыми стаями. И вдруг амурский бархат с темно-серебристой неровной корой. В звенящую тишину леса врываются порой отдаленные взрывы строителей, и над лесом проносится эхо. И снова тишина, а ты удивляешься ей и тому, что все еще двигаешься по вершине хребта. Услышав хруст, оборачиваешься и видишь человека. Встретив его в нетронутом лесу, успокаиваешься, усталость выходит, и, пускаясь снова в путь, отмечаешь про себя: не ты проходишь мимо деревьев, а они пропускают тебя...

Строители расположились в долине между двумя сопками, у маленькой бухточки, где впадает в Бурею речушка Куруктачи. Несколько безлюдных балочков с аккуратно заправленными койками, моторная лодка на отмели и кухня под навесом в березняке. Свежевыструганный из теса стол, скамейки, на одной — стопка вымытых после обеда мисок. Железная печурка, на траве эмалированная посуда и таз, полный только что выловленной рыбы: хариусы, линьки, сиги; тут же валяются чурки дров. Все вымыто, убрано, но кажется, предметы не имеют своего постоянного места. Порядок был чисто мужской. Во всем здесь чувствовалась новизна: балки еще не успели осесть и прирасти к земле, не протоптаны тропинки вокруг, не почернел от дождей и солнца тес. И даже по числу новеньких мисок можно было определить, что люди приехали сюда недавно и их немного.

Пока я шел к ним, двигаясь вдоль Куруктачи, слышал далекий рокот техники, доносящийся откуда-то из-за сопки. Но, судя по тому, что печурка гудела — ее растопили недавно, — кто-то должен быть поблизости. Вообще-то я не ожидал в это время застать строителей дома, но надеялся, что они работают рядом, и я смогу наконец увидеть бульдозериста, покорившего ребят.

И действительно, вскоре со стороны реки появился человек, плотный, загорелый, он поставил на траву ведра с водой.

— У вас здесь просто прекрасно!

— Да, — сказал он, ставя белую эмалированную кастрюлю с водой на печь, — ради этой природы люди оставляют насиженные места. Приедет человек из города, от ветра падает, полазит по сопкам с топором — наливается силой, не узнаешь... Будем знакомы, Александр Кобля. Бригадир.

Он наколол дров, подбросил в печку и стал открывать банки с тушенкой.

— Вы уж извините, сегодня я дежурю по кухне, надо подумать об ужине. Женщин пока нет... Вот на днях моя приезжает, может, уютнее станет жить.

— Издалека приезжает?

— Я сам из Приморского края... Дом — полная чаша — и вот сорвался и жену за собой потянул. Не хотела ехать, а теперь заторопилась.

Он быстрыми движениями нарезал лук, заложил макароны в котел, взял пустую миску и пошел за балок.

— Вот посмотрите, какой холодильник у нас, — бригадир открыл дверь в яму на склоне сопки. Яма была выложена деревом, внутри между ящиками продуктов — глыбища льда.

— Откуда лед?

— Пойдешь вверх по Куруктачи — лед в рост человека... Это мы так живем. А делаем мы... Начали тянуть дороги. Сейчас на промплощадке работаем, — он кивнул в сторону сопки. — А вот от промплощадки ведем две дороги: одну до Бахирево — отсюда до него сорок пять километров, а другую до Новобурейского — там перевалочная база будет у железной дороги. Дороги пойдут через мари, реки и сопки... А здесь, близ устья Куруктачи, будет порт, причалы... Вы уже, наверное, почувствовали, как играет Бурея: то вода поднимается, то падает. Так вот, причалы будут ступенчатые, чтобы на любом уровне реки можно было выгружать суда...

Откровенно говоря, я все время хотел спросить у Александра Ивановича о. бульдозеристе. Кобля Ничуть не удивился.

— Это Юра Смирнов, в основном все первые дороги пройдены здесь его бульдозером. Юра ас, — говорил он, перемешивая лук на сковороде, — девять лет на Зее проработал. Утром встает и сразу к машине, протирает, копается и приходит на завтрак к шапочному разбору, а кто не очень любит работать, встает и прямо к столу... Вчера, после обеда, он повез на промплощадку горючее, ну и трактор по дороге застрял в мари: вы же знаете, что пройдет машина, обнажит травяной покров, а под ним мерзлота, солнце погреет, и земля скисает... В этих местах надо нервишки иметь приличные, иначе будешь кулаком по капоту бить... Так вот. Вечером ребята сидят, скучают — и тут появляется Юра. Ну и в шутку один товарищ говорит: «Что же ты, машину утопил, не смог сберечь... И свету нет». Дело в том, что мы только-только устраиваемся, грузы наши из Зеи в пути. У нас еще нет электростанции, а тянуть провода из поселка изыскателей ни к чему, скоро своя станция будет. Пока обходимся. Дни летние длинные, но иногда, когда засиживаемся за домино или шахматами, светим фарами трактора. «Так вот, угробил машину, — подтрунивают над Юрой, — а то сыграли бы в «козла». Смирнов молча встал и исчез. И вдруг слышим — тарахтит. Оказалось, ушел в ночной лес, поуродовался там в грязи, вытащил и привел технику...

Возвращался я самым коротким путем. Поселок оказался за стеной сопки.

— Держитесь реки и не поднимайтесь высоко, — сказал Александр Иванович, — вот по этому прижиму и поведем дорогу к створу. — И добавил: — Приходите завтра на уху, к обеду ребята соберутся.

Когда я по склону хребта выходил к поселку, наткнулся на штольню. По уровню она была высоко над крышами домов. Деревянный мостик с лебедкой, и от него по эстакаде в зияющую темноту уходят тросы, электрокабели. Вхожу, оглядываюсь. В глубину, на несколько метров от портала, уходят крепления из бревен — по бокам и сверху, как в шахте, а дальше обнаженно висят над головой и торчат всюду остроугольные глыбы скальной породы. Хребет анатомируют, чтобы узнать его геологическое строение, — внутри этого хребта и пойдут отводные туннели. Прохладно. Вода с забоя оттаивает, и слышно, как где-то гулко капает...

— Здесь находиться без каски нельзя, — слышу за спиной.

Оборачиваюсь и вижу Сашу Пионтковского. Спортивного сложения, в черной кожаной куртке, рыжеватая борода, в которой пробивается седина, — след пережитого. Об этом я знаю. А лет ему двадцать пять, не больше. Начальник горного отряда.

Выходим из штольни. Садимся на эстакаду, опустив ноги на траву. Потом Саша встает и начинает собирать на склоне цветы.

Мне о нем рассказывали. Он один из первых, кто пришел в эти места. Пришел после армии. Говорили о нем как о самом твердом человеке в экспедиции, утверждали, что он может выдержать любой эксперимент на выживание в тайге. О нем многие говорили, и в основном все мнения сходились.

Это случилось два года назад. В штольне зарядили четырнадцать шпуров — в каждый по килограмму взрывчатки. Саша стоял и светил фонарем, а взрывник сидя поджигал. В это время первый врубовой преждевременно взорвался. Оглушенный парень выбежал к устью штольни, думая, что Саша там. Но его не оказалось у портала. Тогда взрывник снова побежал к забою, и в это время стали взрываться остальные шпуры согласно нумерации с интервалами замедления в доли секунды. Напарник успел добежать лишь до середины штольни и успел снова выбежать. Стал звать людей.

Окна выходят на Бурею

Саша очнулся в больнице в Новобурейском только на седьмые сутки. Была пробита голова в нескольких местах, задеты позвонки, камни были в теле...

Сейчас он лазит по склонам, усеянным огненными жарками и саранками, так, словно всего этого не было и ко всему тому он никакого отношения не имеет, словно для него существовали и существуют только эти сопки и леса. Движения его легки, свободны, а когда он нагибается к траве, видно, как наливаются мускулы спины...

— Кому ты собираешь цветы? — кричу я ему, зная, что жена гостит у родных.

— Дома поставлю... Спускайся, — говорит он. — Пошли пить чай.

Хотя хозяйка и отсутствовала, в доме было чисто и уютно. Саша поставил чайник на электроплиту и стал накрывать на стол. Поставил миску масла. Потом поднял крышку погреба, извлек оттуда трехлитровую банку меда. Пока вскипел чайник, он выбежал и принес буханку белого хлеба.

— Вообще-то сопки спасли меня. Сначала несколько дней кряду спал, затем ружье за плечо и по сопкам... Ну, кажется, все готово.

Мы принялись за еду. Мед, масло, хрустящий, только что из печи, хлеб…

Окна выходят на реку. А река движется пластами — коричневая, густая от большой талой воды. Она всегда идет, и потому-то, может быть, ты иногда забываешь здесь о ней, забываешь, наверное, чтобы снова вспомнить. И что бы ты ни делал, все равно нет-нет да отодвинешь занавеску, подумаешь о чем-то своем, отметишь, что вода падает... За домами высокий и лесистый хребет, на вершине которого ветер треплет кроны деревьев, и ты это слышишь. И вдруг осознаешь, что внутри этих хребтов пройдет тоннель, отведут реку, чтобы начать строительство плотины. А что станет с деревьями? Деревья так и будут стоять, река не перестанет течь. Даже и тогда, когда она покрыта льдом, воспринимается ее ход, потому что река в сознании человека — это движение...

Когда долго ждешь встречи с человеком, потом при знакомстве часто испытываешь нечто похожее на разочарование, оттого, может быть, что придуманный тобой портрет не сходится с оригиналом. Так и при встрече с Юрой Смирновым, бульдозеристом, я меньше всего ожидал увидеть замкнутого молчаливого человека. Он был из породы людей, которые, пока хорошо не узнают собеседника, испытывают смущение. Юра в движениях экономный и от этого спокойный, степенный.

— Вы удивили ребят там, в поселке, — сказал я, встретив его у балочка, — тем, что пробили дорогу на крутую высоту...

— Не такое брали...

Мне показалось, что мостик к беседе перекинут. Строители шумно собирались к столу под навесом. Было их человек двенадцать-тринадцать. Последним подошел Смирнов. Причесанный, в свежей ковбойке, тихо сел на свое место. Дежурный по кухне разливал в миски наваристую уху с большими кусками рыбы и ставил на угол стола, чтобы передавали дальше. Хотя Юра и сидел посредине стола, когда очередь дошла до него, он стал передавать в другой ряд и только последнюю миску оставил себе. Наперчил, посолил и молча, не участвуя в застольных разговорах, начал есть.

С Талаканского створа я уезжал рано утром. Было около шести часов. Стоя на берегу, я испытывал какую-то смутную незавершенность, может, оттого, что не со всеми успел вчера попрощаться. Катер появился из-за поворота, на большой скорости пронесся мимо и, оказавшись против еще спящих домов, стал сигналить. Так он созывал своил пассажиров. Потом резко подрулил и встал у борта баржи.

— Ты чего опаздываешь, — кричал парень с катера молодой женщине, спускающейся на берег. — Ровно в шесть отхожу.

Люди стали сходиться поодиночке. Парень с катера стоял во весь рост на неустойчивой палубе и каждому по-своему делал замечания. К хозяйке лавки он проявил особое отношение: протянул ей руку, усадил на мягкое кресло за собой, укутал ее в большой белый тулуп и только после этого сказал:

— Поехали!

Конечно же, шумливость парня была безобидной, но, утопая в его крике, я не заметил, как мы прошли поселок. Не сделали мы и десятка километров, как вдруг резко остановились. Наш курс пересекала косуля. Из воды торчали маленькие рога. Животное уже почти коснулось корпуса катера, от испуга шея вытянулась, глаза застыли в напряжении. Вблизи рожки были похожи на ростки кактуса. Катер стал медленно разворачиваться и оттеснять косулю к берегу. Когда косуля вышла из воды, катер остановился, и мы увидели ее длинное, слегка утолщенное к задним ногам тело с белым пятном на месте хвоста. Берег был срезан ледоходом, и на высокой обнаженной породе лежал тонкий слой земли со свисающими корнями. Косуля, дрожа — то ли от холода, то ли от страха, стояла, уткнувшись в расщелину. Передохнув, она вдруг кинулась в прыжке, но, не достигнув травяного покрова, упала на колени и, скользя по гладкому валуну, встала и снова замерла.

— Илья, в банк опоздаем, — сказал кто-то.

Парень оставил реплику без внимания.

— Иди себе в лес! — кричал он косуле.

Она снова сделала попытку подняться к деревьям и снова упала.

— Лезь правее, лезь... Нет, оставлять ее нельзя, пройдет рыбак — поймает, а другой возьмет и застрелит. Погибнешь! — снова кричал он в сторону берега.

В одно мгновение нам показалось, что он махнул на косулю рукой, но в следующую минуту мы уловили его маневр: он дал задний ход и снова двинулся к берегу, уже под другим углом, чтобы загнать животное к более низкому месту, и стал сигналить.

— Вот так, туда!.. — кричал он. — Левее! — Илья проводил взглядом моторную лодку, проходящую мимо. — Нет, нельзя ее оставлять, — заключил он, и мы поняли, что, пока он не загонит зверя в лес, мы не двинемся. И тут все ахнули. Косуля прыгнула, зацепила передними копытами за мшистый край камня и в следующий миг каким-то неуловимым движением тела оказалась на земляном покрове. Косуля постояла у тоненькой березки, отдышалась, спокойно шагнула в лес.

Илья молча развернул катер.

А. Маслов (фото), наши спец. корр.

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ