Расплата за трагедию

Расплата за трагедию

Расплата за трагедию

Вертолет долго кружил над Монтеваго, разрушенным землетрясением. В кабине сидели пилот и фотокорреспондент миланского еженедельника «Эуропео». Меж толчками и бросками вверх-вниз видоискатель «ловил» ряд мертвых, уложенных перед стеной женского монастыря; мужчину, который рылся, поднимая белую пыль, в обломках дома; лошадь, бредущую по улице; фигуры добровольцев-спасателей, — они искали живых и мертвых.

Было утро 16 января 1968 года.

Вертолет снизился, и в кадр «вошел» человек. Он стоял на развалинах дома и, подняв кулак, кричал небу о несправедливости земли.

Один, два, пять, десять кадров отснято. И вертолет, не найдя площадки на сотрясающейся земле, набирает высоту, а человек, будто герой греческой трагедии, доверивший небу свои мольбы и проклятья, исчезает в пыли, поднятой винтом...

Согласно спешной и поверхностной информации тех дней это был Сальваторе Джордане, отец двух погибших детей. Хроника большой трагедии распадается на мозаику трагедий личных, и каждая из них вырастает до символа общего страдания и боли.

Землетрясение было сильным. За последние 180 лет на неспокойной Сицилии случилось 22 землетрясения, и то — 1968 года, в долине реки Беличе, — было одним из самых страшных. 666 человек погибло, три тысячи ранено, 80 процентов жилья в 14 коммунах разрушено. Что представляли собой эти городки и деревни, расположенные в западной части острова?

В Санта-Нинфе, самом крупном и, по местным меркам, процветавшем поселении долины, жило пять тысяч человек; в Монтеваго, родном городе Сальваторе, конечно, меньше. Но масштабы трагедии зависят не только от числа лострадавших, но и от условий их прежней жизни, и условий, которые может им предложить общество, когда приходит беда.

В Монтеваго после землетрясения — там погибло триста человек — трупы погибших десятками укладывали в ряды у сохранившихся стен. При раскопках обломков школы Монтеваго были найдены сочинения школьников на тему «Опиши твой город». По ним и сейчас можно составить впечатление о том, каков был этот городок и чем он был для его обитателей.

«...Раз уж мне дали такое задание, то я хотела бы защитить мой Монтеваго. Это, конечно, очень маленький город, но для меня — самый хороший, Ведь я в нем родилась и выросла. В нем три тысячи жителей. Его построили при князе Рутилио Широтта в 1670 году...» (Судьба девочки неизвестна. Дворец князя рухнул. — Прим. автора.)

«... В Монтеваго нет никаких развлечений, даже кино. Но все равно он очень красивый. Кто здесь родился, не сможет жить далеко; кто здесь родился, хочет здесь и умереть, хотя здесь и некуда пойти...»

...Настоящее имя человека с фотографии — Сальваторе Джойя, 63 года, по прозвищу Карлик. Он пастух, у него двое детей, и никто из его семьи не погиб в ночь на 16 января 1968 года. Утром он стоял на развалинах, жалуясь небу на чудовищную несправедливость, отнявшую у него дом, который он строил восемь лет, на беспричинный гнев сумасшедшей земли.

И вот спустя восемь лет он сидит среди едва начавших зеленеть виноградных лоз, его овцы пасутся ниже, у самого берега Беличе, тоже обезумевшей и затопившей недавно пастбища и поля. И ему, Сальваторе Джойя, совсем неохота говорить ни о себе, ни о своей жизни, ни о землетрясении. Он давно уже исчерпал все запасы злости и отчаяния: прошли те дни, когда он возвращался к развалинам своего дома, чтобы плакать и проклинать, проклинать и плакать.

Теперь он носит очки — что-то с сетчаткой левого глаза; он глядит сквозь них на свои узловатые, покореженные артритом руки и никак не верит, что сможет умереть в своем собственном доме — из камня, цемента и кирпичей,

«Ради бога, — говорит он, — делайте ваши фотографии, зарабатывайте ваш хлеб, можно снять кепку, чтоб было как тогда; но — бога ради! — оставьте меня в покое. Все эти фотографии и статьи нужны, только чтобы продать журналы, дома-то из них не выстроишь; мне еще из-за них досталось, сколько друзей растерял. В Монтеваго людей раз-два и обчелся, и вот кто-то пустил слух, что я на этих фотографиях нажился, что всех их надул»...

Нельзя сказать, что после парализующего, ужасающего человеческое воображение грома смещающейся земли — всю жизнь такой привычной, и хотя скупой, упрямой, но кормилицы; после грохота рушащихся домов, после криков погибающих детей, в долине воцарилась тишина. Никто не скажет, что в Италии не были услышаны крики и стоны четырнадцати коммун провинции Беличе. На следующий же день после землетрясения над городками, над адом разверзнувшейся земли западной Сицилии полетели, сверкая на солнце, вертолеты. В них сидели министры, их заместители, их помощники; из иллюминаторов смотрели лидеры различных буржуазных партий, их заместители, их помощники...

В Италии близились очередные выборы, и землетрясение — редкий случай! — давало возможность продемонстрировать эффективность управления страной, внимание к нуждам простых людей, наконец, просто обыкновенное человеческое сострадание, готовность прийти на помощь.

...Да, ваше превосходительство... Конечно, синьор адвокат... Непременно, профессоре... Их много тогда приехало в западную Сицилию. Оперативно, без задержки. Они были деловиты и решительны, они командовали всеми — от префекта и мэра до капитана карабинеров. Высокие гости-добровольцы мыслили масштабно: здесь строим поселок из блочных домов, при поселке, чтобы поднять занятость, построим филиал какой-нибудь крупной фирмы... (За пять дней, последовавших за катастрофой, с аэродрома столицы провинции Трапани и обратно доставлено 121 ответственное лицо, и — туда, в Трапани же, лишь 26 раненых. — Прим. автора.)

Другое дело, что возникли кое-какие объективные трудности — например, оказалось, что дороги в тех местах труднопроходимы, и поэтому неудивительно, что тогдашний президент республики, прибыв на третий день в Монтеваго, обнаружил, что пострадавшие до сих пор не получили ни еды, ни медикаментов...

Все же помощник заместителя министра внутренних дел депутат Ремо Гаспери отметил, что, «...несмотря на поистине апокалипсические размеры катастрофы, наши действия оказались весьма эффективными». Он добавил также, что принято решение заливать по ночам электрическим светом развалины Монтеваго, Джибеллины, Саланаруты и т. д. «как символ того, что из руин снова встанет жизнь».

Музыки не предусматривалось. Просто тихое светопреставление в аду.

«Ох, какой это был дом! Как человек может не думать о своем доме? О таком доме. Он думает о нем ночью и днем. Когда-то, до землетрясения, здесь был городок и была улица Сан-Доменико и на ней был дом номер двенадцать. Из дома был второй выход на улицу Сан-Джузеппе, которая позже была переименована, потому сейчас народ и говорит, что святой Джузеппе обиделся и покарал их землетрясением. Впрочем, все это болтовня», — считает Сальваторе Джойя, он ей не верит.

Весь городок до сих пор отпечатан у него в памяти, и, хотя он не желает больше подходить к развалинам, Монтеваго так и стоит у него перед глазами — семь улиц параллельных и девять их пересекающих.

Улица Сан-Доменико была третьей, если считать от центра. Рядом с ним жили семьи Сала, Нардо и портного Пьетро; дальше синьор Дзито и сапожник Джироламо. Напротив — пенсионер Сальваторе Джиганте, крестьянин Монтелеоне, учитель Толинико, дальше стояло кафе, где в землетрясение погибло семь человек.

Дом ему оставил отец. Ну не дом, а кое-как слепленные стены. Его отцу — а он тоже был пастухом — и денег-то неоткуда было взять: они в ту пору в их местах вообще не водились. Но хоть щеголять им особо было нечем, в оборванцах тоже не ходили — и овчарня, и стадо у них были...

Строить настоящий свой дом они с женой надумали в 1960 году, за восемь лет до землетрясения. И начали откладывать деньги: от стада в сто десять коз и овец кое-что набегало. Точнее, набегало то, что не доносили до рта, на чем экономили. По тем деньгам погреб и первый этаж обошлись в четыре миллиона. «Слушай, жена, — говорил Сальваторе, — а что, если мы на 50 тысяч начнем ставить столбы?» Жена — она всегда думала о сыновьях Джузеппе и Винченцо — хватала десятитысячные бумажки и совала их в огромный чайник, который подарили им еще на свадьбу, но которым они пользовались только как копилкой. И вот пришел каменщик; он бил стену, ставил рамы и кидал столько цемента, будто хотел построить крепость.

День за днем, месяц за месяцем росли стены и крыша. Дом был построен прямо на плечах Сальваторе Джойя и его жены. Но была ведь и гордость — и стены дома, и их ребята росли вместе. Все это заставляло забывать о ледяных порывах ветра на горном пастбище. «В конце концов, что наша жизнь, как не страдание... Пусть уж страданья родителей пойдут на пользу сыновьям, чтобы они, как сыновья тех, что себе ни в одном куске не отказывают, не стояли потом с протянутой за милостыней рукой...»

Мрамор для лестницы присмотрели в Шакка. Еще пятьдесят тысяч лир. Ручки, полки, вся фурнитура были первейшего сорта — дом строился не для стариков, а для детей, которым не придется гонять по горам скот, — они должны учиться и получить диплом.

К чему все это сейчас вспоминать? Ведь он уже сказал: крутите свою пленку, зарабатывайте себе на хлеб; в конце концов, и журналистам надо жить... Пожалуйста, он может даже снять кепку, но, ради бога, не говорите с ним о доме. Дом-то умер...

Сальваторе подбирает с земли камень и кидает его в овец, пристроившихся к виноградным лозам, успокаивает лающих собак, опирается подбородком на руки, зажавшие палку, и устремляет неподвижный взгляд в нечто, находящееся то ли в сегодняшнем дне, то ли во вчерашнем...

Нельзя сказать, что руководство страны — и, разумеется, правящая демохристианская партия — не сделали ничего для жертв землетрясения. Под одобрительные крики и аплодисменты депутатов парламента правительство провело — уже в феврале 1968 года! — предложение о выделении необходимых сумм для полного и немедленного восстановления и обновления долины Беличе. По прошествии восьми лет стало известно, что действительно было выделено 350 миллиардов лир, из которых 290 пошло будто бы на создание «инфраструктуры района», а 50 (где, впрочем, остальные 10 миллиардов?) — на возведение домов.

И еще хорошо известно: в 1976 году, по прошествии восьми лет, после всех прекрасных решений и ассигнований, 75 тысяч человек, или 18 тысяч семей, долины Беличе продолжают жить в бараках.

Бараки в долине встречаются четырех типов. Самый распространенный — американского производства для нужд армии — представляет собой туннель из гофрированного железа. Площадь, выделяемая для одной средней (четыре человека) семьи, — одна комната в 24 квадратных метра. Бараки были посланы из США в качестве срочной — и временной — помощи и обошлись по доллару, или 700 лир, за барак. Смонтированные на земле Сицилии, они подскочили в цене до 5 миллионов лир.

Баракам всех типов присущи одни и те же качества: это печки летом и холодильники. зимой. Нерадостны и другие обстоятельства жизни в долине — вода, к примеру, подается в Санта-Нинфе раз в три дня. (Правда, сразу после землетрясения было и того хуже — раз в десять дней.)

Но жизнь идет — в своих ли домах, или, как теперь, в бараках, — ив долине Беличе составили список женихов и невест, которым стать молодоженами мешает лишь отсутствие барачной площади. Насчитали две тысячи пар. Выходит, что ждать им — исходя из опыта долгих восьми лет — от восьми месяцев до двух лет.

А жизнь между тем действительно идет, и в Италии скандал из-за подкупа государственных и политических деятелей буржуазных партий сменяется скандалом по поводу растраты денег, ассигнованных на помощь жертвам сицилийского землетрясения.

В нашей печати сообщалось о подкупе влиятельных деятелей итальянской политики и экономики английскими отделениями многонациональных нефтяных фирм и американской авиационной компанией «Локхид». Но «Локхид» для «подмазки» заказа на свои самолеты положил в карман соответствующих политиков и военных «каких-то» два миллиарда. Здесь же кануло в неизвестность, будто в землю ушло, триста пятьдесят!

Расплата за трагедию

...Сальваторе помнит каждую минуту утра. Помнит, как после нового толчка его правая нога провалилась в развалины, как пришлось ему развязать шнурок и уж потом вытаскивать ногу, а за ней ботинок. Вот отчего он вышел на снимке с ботинком в руке. Помнит, как поранил запястье...

Что говорить, землетрясение было ужасным. Правда, был «предупредительный» слабый толчок накануне, и Сальваторе увел семью подальше от зданий, к своему шалашу; там тоже здорово ночью трясло, и, чтобы устоять на ногах, приходилось держаться за руки. Едва дождавшись рассвета, Сальваторе кинулся в город. Прибежав, он увидел, что половины города нет. Вторая половина рухнула позже, 25 января.

Две монахини бродили по развалинам монастыря, пытаясь определить место, где могло завалить их подруг; на дороге лежал мертвый — про него Сальваторе сказали, что человек этот уцелел во время толчков и решил сходить посмотреть, как чувствует себя его скот; вот тут на него и обрушились обломки церкви. Еще можно было различить улицы — после 25-го они исчезнут совсем; но дома почти все были или повреждены, или разрушены. Сначала Сальваторе кинулся в овчарню, она была ближе. Погибла половина овец (потом он посчитал — шестьдесят), их завалило стеной: эти дуры-овцы не могут спать, пока не приткнутся к какой-нибудь стене.

Но что животные! Были и будут. Лишь бы дом остался. Он обогнул. улицы Гарибальди, Виктора-Эммануила, вот и Сан-Джузеппе, где спасатели искали людей в развалинах бара. И наконец — Сан-Доменико.

Первое, что Сальваторе увидел, — лошадь соседа, взгромоздившуюся на обломки какого-то дома. Дом Фацио, а вот дом Дзито — они были по обе стороны его дома. Сальваторе рванулся, перескочил через завалы туфа — не было прекрасного фасада его прекрасного дома. Подумал, что ошибся. Дом Фацио, дом Дзито и... пустота. Пустота на месте его дома. На месте комнат, мраморных ступеней за пятьдесят тысяч лир — по тогдашним ценам. Только обломкх бетона, который должен был превратить дом пастуха в крепость...

Тогда — Сальваторе и сейчас не знает почему — он взобрался на эти развалины. Земля еще раз дрогнула, и нога провалилась. В темном небе летел вертолет, и корреспондент, сидевший в нем, расстреливал свою пленку...

Не одну неделю приходил он к развалинам, но теперь не пойдет ни за что, потому что выплакал все слезы и глаза его высохли навсегда.

До мая он спал в шалаше, то есть жил под солнцем, луной и дождем. Бетонные глыбы так плотно завалили развалины, что Сальваторе ничего — ни единой простыни, ни полотенца, ни квашни, ни матраца, ни прекрасной газовой плиты, которую он недавно купил, — не удалось спасти. Когда в мае семье дали комнату в бараке, ему пришлось натаскать туда сена и смастерить табуретки.

Но он ведь уже сказал: ни к чему эти разговоры. Если надо снимать, снимайте, а он задаст сейчас трепку этим настырным козам, подбирающимся к виноградным лозам.

Сальваторе Джойя не хочет говорить с корреспондентами — фотография на обложке принесла ему кучу неприятностей. Сначала, едва только кончилось землетрясение, все принялись обниматься — так рады были, что уцелели. Но потом наступил ночной холод, потом жизнь в бараках, да мало ли у кого какие неприятности! И вот все разделились. Про одного стали поговаривать, что он нажился на строительстве бараков, про другого — что он прикарманил кое-что из присланных продуктов. А о нем, Сальваторе Джойя, стали говорить, что за свои фотографии он получил черт знает сколько денег, что он торговал их общим горем.

Дело осложнялось еще тем, что в журнале ошиблись и подписали под фотографиями — Сальваторе Джордано, а у того действительно погибло двое детей. Вот и получалось, что Джойя как бы сыграл на чужом горе.

Занятно: когда в ходе расследования деятельности ЦРУ в Италии выяснилось, что эта организация субсидировала многих лидеров виднейших буржуазных партий, было установлено, что чаще всего «пожертвования» использовались этими политиками для возведения роскошнейших вилл на красивых морских побережьях, которыми так славится Италия. Виллы росли чуть ли не как грибы.

В мае 1976 года в провинции Фриули, что расположена на северо-востоке страны, произошло сильное землетрясение. Десятки городов и селений, в которых жило около пятидесяти тысяч человек, были на 50—90 процентов разрушены. Сотни погибших и раненых, детей, оставшихся без родителей, и родителей, потерявших детей...

Фриули — район древнейшей цивилизации, но, как и большинство горных районов Италии, его относят к бедным. Его экономика держалась на упорном крестьянском труде, деньгах, которые пересылали родным многочисленные эмигранты — «экономические рабы Европы», так их здесь называют, — на мелких, в значительной степени полукустарных, но дающих весьма ценную продукцию, текстильных фабриках.

Майское землетрясение этого года обратило в руины фабрики и жилые дома, средневековые соборы и церкви, вызвало обратный приток эмигрантов: сотни их вернулись домой и присоединились к выжившим, чтобы разобрать обломки и похоронить родных...

Нет, Фриули не остался без помощи, она поступала не только из других районов страны, но и из-за рубежа. Тем более что и дороги в этих местах не сравнишь с сицилийскими... И все же во Фриули в первые же дни заговорили о призраке Беличе. Заговорили, когда обнаружился недостаток медикаментов и палаток, когда неразбериха и паника заблокировали дороги, когда в район бедствия со всякими нелепыми предложениями и товарами, никак здесь в данный момент не нужными, кинулись фирмы — постоянные участники рекламной войны. О Беличе заговорили, когда опять полился поток обещаний, — ведь снова приближались выборы.

У жителей провинции Фриули в памяти свеж печальный опыт Беличе. Они, между прочим, сразу решили — никаких бараков. В разговоре с правительственным эмиссаром мэр одного из городков Фриули сказал: «Если государство возместит нам половину ущерба, то через пять лет мы сами, своими силами отстроим Фриули. Приезжайте, и вы в этом убедитесь. И вино за мой счет...»

Не повезло пастуху Сальваторе Джойя как не повезло и стольким его соотечественникам. А какие головокружительные перспективы им рисовали!

Не только удобные и дешевые дома, не только дороги и прочие удобства. Нет, еще и фабрики, заводы — чуть ли не настоящий Рур в долине реки Беличе!..

План был достоин фараона, но обоснования его были выдержаны в строгих экономических категориях. Во-первых, гласили обоснования, новые дома потребуют разного рода коммуникаций, не говоря уж о новой мебели, электрооборудовании и прочем. Так что придется все это строить. Во-вторых, многие крестьяне сами, и с радостью, оставят свои поля; они станут строителями, и доходы их, конечно, резко вырастут. В-третьих, когда закончатся строительные работы, они уже не захотят возвращаться на прежние места, да и какой будет в этом смысл при высоком уровне жизни! В-четвертых, деньги, которые хлынут в Беличе, сделают местных жителей состоятельнее, стало быть, резко подскочит потребление, а это вызовет к жизни новые виды производства... (Нечто подобное, помнится, слышали в свое время шахматисты Васюков, зачумленные буйной фантазией Остапа Бендера.)

И вот закипела работа: римский Институт жилищного и промышленного строительства предлагал соорудить в Беличе строительный комбинат, фабрику одежды, завод бытовых приборов, фабрику по переработке сельскохозяйственной продукции и завод сельхозмашин.

В свою очередь, Межминистерский комитет по экономическому планированию (то есть комитет, состоящий из министров, в то время в основном демохристиан), которому мельчить никак не по рангу, предлагал начать с постройки крупного цементного завода. Но тут министров ждал афронт. «Король» итальянского цемента Пезенти сказал свое «нет»: у него на Сицилии уже есть завод, и конкуренты ему ни к чему. Межминистерский комитет ретировался, перестроил ряды и выступил с новыми предложениями — построить крупный алюминиевый завод, современный морской порт...

Нет нужды продолжать это перечисление: то был настоящий фонтан идей и проектов со своим дебетом-кредитом. Беличе же ничего не досталось. И не только потому, что место это далеко от столичного денежного фонтана. Весь этот ажиотаж с планами и проектами был одной из тех политических игр, которые, при всей их финансовой доходности, приносят еще один немаловажный результат: политическая активность призвана дать политический выигрыш, хотя бы временный — пока разберут, что к чему...

Когда, кстати, разобрались, выяснилось: активное, самодеятельное население Беличе составляет около 30 тысяч человек. Немалая часть его, несомненно, останется в сельском хозяйстве. К примеру, сын Сальваторе Джойя Винченцо, окончивший школу и ставший безработным, наверняка бы с удовольствием отправился на один из планируемых промышленных гигантов, но сам старик — и тоже наверняка — остался бы дома. Значительная часть населения занялась бы торговлей и другими видами деятельности, так что получается, что всего лишь тысячи три человек могли бы заполнить многочисленные цехи, миражем выраставшие на страницах официальных бумаг.

Скорее всего Беличе пришлось бы ввозить рабочую силу из других районов Италии, а то и из других стран мира...

Но Беличе все это не грозит. В начале этого года в Рим прибыла делегация — в ней были почти одни дети — из пострадавшей от землетрясения 1968 года долины Беличе. У представителей власти хватило сострадания и лицемерия внимательно побеседовать с ней, совести и нахальства — пообещать ей скорую помощь и деньги. И быстренько отправить делегацию домой.

Миланский журнал «Эуропео», отыскав героя своей давней обложки, на этом не остановился. Увиденное, а также рассказ Сальваторе Джойя настолько поразили корреспондента Энцо Магри, что редакция журнала решила основать временный корпункт в бараках долины Беличе.

Постоянные, уже восемь лет «аккредитованные» в этих бараках жители, были поражены, они отказывались верить тому, что кто-то — добровольно! — собирается жить как они. Несколько убедил всех местный священник. «Он тоже сицилиец, — сказал прихожанам священник о корреспонденте. — Но только долго жил на севере. 'Видать, он там за восемнадцать лет того, подпортился...»

А корреспондент остался в основном для одной цели: попытаться выяснить, куда делись 350 миллиардов.

В наше время уважающие себя и уважаемые западным обществом люди не крадут, грубо залезая рукой в сейф. Как правило, они обставляют свои прибыли солидными документами. А в документах этих цифры, цифры, цифры...

Впрочем, началось все не с цифр, а с «обоснований». Прежде всего район восстановительных работ сократили с четырнадцати коммун до десяти. Четыре должны были как бы влиться в остальные. Затем — во имя процветания родины вообще и Сицилии в частности — облегчили подходы, подъезды к железнодорожным путям, ведущим на север, на континент. Бегите, кто может! Все наверх — в Северную Италию, Западную Германию, Швейцарию, в эмиграцию.

Далее начинается пляска цифр. Решением парламента на нужды восстановления в 1968 и 1972 годах было отпущено соответственно 165 и 208 миллиардов лир.

Прошли годы, и недавно генеральная инспекция по зонам, пострадавшим от землетрясения, заявила о том, что выделено было лишь 349 миллиардов. Куда же подевались остальные? Неясно.

Но и названная сумма — немало. Что же стало с ней? Согласно гроссбуху той же инспекции сумма была поделена на две статьи: общественное строительство — 291 миллиард, возмещение урона частным лицам — 49 миллиардов. И снова вопрос — где же еще девять миллиардов?

Итак, 291 миллиард на дома, дороги, школы, муниципалитеты, церкви, кирпичные предприятия. Пляска цифр продолжается!

К строительству городков в долине Беличе инспекция привлекает 140 специалистов архитектуры. Едва ли строительство столичного города Бразилиа собирало такой цвет Архитектурной мысли и в таком количестве. И вот работа закипела, и вот появились проекты домов, дворцов, муниципалитетов, мостов, автострад, развязок и виадуков... 20 миллиардов лир ушло на проектирование, 15 — на финансирование строительных организаций) 5 — на финансирование деятельности самой генеральной инспекции... Итого сорок миллиардов лир.

Но потом и дома появились. 150 миллиардов лир (из начальных 291) — такова стоимость реально осуществленных и заканчиваемых объектов. Остается вроде бы еще сто с лишним миллиардов, но можно считать, что и с ними уже покончено: строители утверждают, что проектировщики многого не учли (тут — болотистая почва; там — перепад не в три, а в двадцать метров; втрое подорожали материалы и т. д. и т. п.).

Остается, наконец,, фонд возмещения урона, понесенного частными лицами, — 49 миллиардов лир. Но здесь и оптимисты смолкают. Бюрократическая машина столь медлительна, что до сих пор, как утверждает итальянская пресса, рассматривает заявления, поступившие от потерпевших во время землетрясения в Мессине в... 1907 году.

Так будет ли дом у Сальваторе Джойя?

Когда Сальваторе Джойя встречается со своими друзьями, такими же стариками, он говорит им: «Теперь наш единственный каменный дом — это тот, что построят нам дети на кладбище. Мне этого уже недолго ждать...»

По материаламя иностранной печати

Ключевые слова: землетрясения
ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ