Заендеруд — дающая жизнь

01 ноября 1975 года, 00:00

Заендеруд — дающая жизнь

Ранними утрами над Исфаганом взвывают сирены текстильных фабрик. Звук сирены растет, ввинчивается на высокой заунывной ноте в окружающее пространстве к медленно затихает. Сразу же вслед за первой подает голос другая, потом еще и еще... Шесть часов. Надо вставать, потому что все равно через минуту раздастся телефонный звонок, и гостиничный портье скажет в трубку: «Соб бахёйр! Доброе утро!..»

Нужно успеть позавтракать и к восьми быть на площадке. А путь туда неблизкий — металлургический завод строится в сорока трех километрах от города.

У этого завода — как и у только-только создаваемой иранской металлургии — любопытная и довольно долгая история. Еще до войны небольшой завод в Кередже, близ иранской столицы, начали строить немцы, которые вели и поиски руды в окрестностях города Семнан. Но завод так и не был достроен, и заброшенные фундаменты его до сих пор еще можно видеть в Кередже. После войны приглашенные в Иран западные специалисты заявили, что продолжать строительство нет смысла, потому что руды мало, хватит только на шесть лет, да и то в ней очень велики примеси серы. Снова завязалась переписка, и начались переговоры с западногерманскими «Демаг» и «Кайзер», с английской и еще множеством других компаний. Опять ездили представители Ирана на переговоры с европейскими и американскими фирмами, опять писались протоколы и соглашения. И опять через некоторое время подводился грустный итог: «Проект технически необоснован». За два с лишним десятка лет в Иране побывало 25 групп различных специалистов из Западной Европы и Америки. И хотя в стране была уже создана национальная металлургическая компания «Зоубеаган», чугуна и стали не появилось еще ни одного килограмма. История эта была куда длиннее тех, что за тысячу и одну ночь рассказала султану дочь визиря в Багдаде. А пока Иран ввозил шестьсот тысяч тонн железа и стали в год, и потребность в металле все продолжала расти.

Времена, однако, меняются. В Индии, на Цейлоне и в других прежде зависимых странах Востока появились заводы, построенные с помощью советских специалистов. По примеру их Иран обратился к нашей стране с просьбой помочь в создании отечественной металлургии.

Предварительная разведка показала, что самой перспективной сырьевой базой будет железная руда Бафка и уголь Кермана. Но в тех отдаленных, пустынных краях на юге Ирана нет воды, нет рабочей силы. Зато она в избытке имеется в Исфагане, одном из крупнейших городов страны. Мы сами каждодневно убеждались в этом: по утрам толпы людей собираются у перекрестка дорог с лопатами и кирками на плечах, подолгу стоят и сидят в надежде, что придет наниматель и даст работу где-нибудь на постройке дома, на прокладке арыка или дороги. Да и тщательный экономический расчет, учитывающий пути транспортировки сырья и металла, подтвердил, что расположенный в срединной части страны Исфаган особенно удобен для строительства завода — огромного современного завода с полным металлургическим циклом: от производства чугуна до готового проката.

Заендеруд — дающая жизньИсфаган — половина мира

Незнакомый город всегда привлекает своей неизведанностью. Исфаган же — место особое, своеобразное, и две-три поездки в выходные дни еще подогрели наш интерес к нему. Хотелось просто бродить по его бесконечным улицам, смотреть, слушать городские звуки, дышать напоенным тысячами запахов воздухом. Купленный в лавочке весьма приблизительный план Исфагана и высокие минареты мечетей помогали нам находить путь. Пройдя Сиосеополь — старинный каменный мост на тридцати трех арках, с нешироким проездом для экипажей и боковыми галереями для пешеходов, мы начинали высматривать боковую улочку, чтобы свернуть в нее с многолюдной и шумной Черхарбах — Четырехаллейной, как названа главная магистраль города за протянувшиеся вдоль нее ряды вековых чинар и пирамидальных тополей.

В тесном извилистом коридоре улочки нас плотно охватывал застоявшийся разогретый воздух. Полоска тени сиротливо жалась к подножию высокой глинобитной стены. Через узкие калитки видны внутренние дворики; они лежат ниже самой улицы, на которой за столетия накопился мусор и глина от обвалившихся строений. Иногда мы попадали в полутемные сводчатые галереи, которые неожиданно заканчивались тупиками. Порой выходили на тесный перекресток, где на угольях пекут лаваш, который мальчишки большими стопками уносят на головах в близлежащие дома; где рассевшиеся прямо на земле торговцы предлагают зелень и простоквашу, налитую в большие плоские чашки; где искусный мастеровой скупает отслужившие свой век вещи, чтобы тут же, на верстачке, сооружать из них нечто годное для продажи. Не раз дорога приводила нас к какой-нибудь мечети: приткнувшись у стены, калека-нищий выставляет перед собой шишковатую уродливую ногу, а чуть поодаль, у ствола дуплистой чинары, простершей свои ветви над арыком, сидит покрытый накидкой бородатый старый писец. Макая в бутыль с чернилами толстую деревянную ручку, пишет он что-то на бумажках для закутанных в чадру женщин, пришедших на молитву, за несколько риалов дает им кусочек глины из «святых мест». Во дворике возле мечети — приземистая каменная статуя льва с человеческой головой. По народному поверью женщине, долго не имеющей детей, надо только проползти ночью под брюхом этого льва, и тогда она избавится от бесплодия. Строители исфаганских зданий, за редким исключением, не пользовались железом, и нетрудно было представить, какие огромные усилия затрачивались при возведении каждого из этих каменных шедевров. Все осиливающий людской труд возводил дворцы и мечети, возносил мосты над рекой и отходящими от нее арыками, поднимал к синему исфаганскому небу тонкие башни минаретов. Про этот известнейший в древние времена город была сложена пословица: «Исфаган — нёсфе-джаган», «Исфаган — это половина мира». Сквозь глухую толщу столетий дошел до наших дней заключенный в камне голос безвестных творцов и строителей Исфагана. История, сохраняя имена ханов и шахов, не снисходила к тем, чьи руки создавали славу этому городу. Кажется, в одном лишь месте, в нише мечети Лотфоллы, строитель дерзнул оставить выведенное арабской вязью упоминание о самом себе: «Работа бедного смиренного человека, с божьего благословения, листера Мохаммеда Реза, сына мастера Хосейна».

Многоцветен узор куполов мечетей, и стройны минареты, поднявшиеся над плоскокрышими домами древнего города. Тысячу с лишним лет назад заложен был первый камень древнейшей в Исфагане мечети Джума, а последующие поколения все добавляли и добавляли свое в сложный ее ансамбль. Нигде не повторяется кружевной орнамент, каким расписаны своды ее и стены. Желание удивить, показать свое умение и выдумку породило и те два качающихся минарета, Менар Жонбан, что стоят у северной окраины, города. Начнешь тихонько раскачивать один из них, и этим колебаниям станет вторить другой, хоть и не соединены они никак друг с другом. Древний секрет устройства их остался неведомым.

В походах своих по городу мы все больше узнавали Исфаган терпеливых работников, искусных умельцев. В любовно украшенных мозаикой шкатулках и коробочках из верблюжьей кости, в миниатюрах на перламутре, в золотых кольцах и браслетах с нежно-голубыми вкраплениями нишапурской бирюзы запечатлевался старательный, многодневный труд мастера. В бесчисленных лавочках-мастерских с утренней, ранней поры склонялись над своими изделиями шорники, столяры, резчики, ювелиры, керамисты. Я видел, как мастер осторожно рисовал яркую диковинную птицу на уложенных вплотную девяти больших изразцовых плитках. Этим плиткам предстояло еще пройти обжиг, но здесь же можно было видеть и другие, готовые уже, с иными рисунками.

Средоточие ремесел и торговли в городе — крытый исфаганский базар. По его бесконечным изогнутым галереям и переходам можно бродить и бродить. Ремесла здесь и пахнут и звучат по-разному. Запахи хны, перца, шафрана, от которых щиплет в носу, сменяются запахами кожи, клея; в сумрачных каменных нишах мануфактурных, галантерейных, посудных, обувных рядов располагается великое множество лавок и лавчонок. От шарканья бесчисленных ног, от проезжающих порой велосипедов и мотоциклов пыль крутыми столбами поднимается в солнечных лучах, которые проникают сквозь отверстия в высокой сводчатой крыше. Звонче всех заявляют о себе кузнецы, жестянщики, чеканщики. Их лавки-мастерские растеклись с базара на прилегающую площадь, где готовыми изделиями заставлен весь тротуар. Тут найдешь кувшины, самовары, котлы, увидишь огромный сияющий медный чайничище, круглый щит из красной меди со сложным орнаментом из полуды — в центре крест, вписанный в ромб, а по сторонам стилизованные изображения цветов, деревьев, зверей... В лавочках висят или лежат на земле длинные связки бубенцов — от самого крупного до совсем крохотного. Возьмешь в руки такую связку, и зазвенит она переливчато и нежно, и тотчас представишь себе караван верблюдов, мерно позвякивающих бубенчиками в тишине пустыни.

Где-то в горах добыли киркою куски руды, в примитивном горне выплавили металл, и мастер, разлив его в самодельные формы, долго еще колдовал над каждым бубенчиком, пока не обретал он свой звонкий уверенный голос. И все здесь, в Исфагане, рождалось великим усердием и великим терпением, одухотворенными любовью к каждой вещи, что выходит в свет из прилежных и искусных рук.

Видя любовное и старательное отношение мастеров иранцев к своему делу, нельзя было усомниться, что они справятся с мощью современной индустрии, идущей к ним со строительства завода.

Случалось, что какой-нибудь исфаганец, приглядевшись к нам, пытливо спрашивал:

— Збубеаган карханё? Шоурави? — Металлургический завод? Советские люди?

Затем следовали расспросы — когда будет построен завод и какие специалисты будут там нужны. Заканчивался такой разговор, ограниченный малым запасом знакомых слов, кратким, но выразительным суждением: «Руси — ирани — хуб (хорошо)!» — и собеседник высоко поднимал крепко соединенные вместе руки.

Заендеруд — дающая жизньСтройка стройку тянет

Хорошо известно, что одна стройка порождает другую. Район Исфагана с рекой Заендеруд, которая должна быть зарегулирована высотной плотиной, возводимой в ее верхнем течении, теперь все больше привлекал к себе внимание экономистов и проектировщиков.

В начале декабря к нам приехали два инженера-москвича, представители Гипроцветмета. Оки подыскивали место для завода цветных металлов. Побывав до этого в нескольких соседних районах, цветметовцы рассчитывали сейчас на нашу помощь в обследовании долины Заендеруда.

Окрестности Исфагана особенно интересовали их, потому что в ближайших к нему отрогах хребта Загрос издавна встречались руды свинца и цинка. Помнится, с одним нашим геологом мы ездили в горы осмотреть выход руды, который вызвался показать местный житель, рабочий со стройки завода. Там и в самом деле по разломам, среди нешироких кварцевых зон поблескивали жилки галенита. Они были тоненькими, быстро исчезали, но покопаться тут в будущем, когда дойдут руки, стоило — возможно, разведочные выработки встретят на глубине что-нибудь существенное.

Обычно, когда выбирают место для новостройки, появляется несколько вариантов. У каждого из них найдутся свои плюсы и минусы, и пока эти варианты не сравнят между собой и не сделают хотя бы ориентировочную прикидку возможных затрат, окончательное решение не будет принято.

В пятницу утром мы выехали на рекогносцировку, держа путь вдоль Заендеруда. Вскоре город позади уже выглядел сплошной желто-серой полосой, сливающейся у горизонта с однотонной поверхностью плато. Впереди высились одинокие скалистые вершины, отделенные рекой от синевшего справа горного хребта. Шофер наш, веселый парень Саджеди, вел машину напрямик, придерживаясь хорошо заметной караванной тропы.

— Требования, в общем, такие, — объяснял в это время инженер из Гипроцветмета Сурин, — площадка должна быть по возможности ближе к железной дороге. Желательно, чтобы она не очень далеко отстояла и от реки, потому что заводу потребуется примерно кубометр воды в секунду. А вот от Исфагана она должна находиться подальше, лучше всего за горами, и чтобы господствующие ветры имели направление от города.

— Это верно, только бы завод не повредил Исфагану, пусть он будет дальше, пусть строительство дороже обойдется, — поддержал Сурина Ирампур, представитель министерства экономики Ирана, — ведь для нас Исфаган не просто город, а памятник нашего прошлого. Недаром ведь в центральной части Исфагана запрещено строить высокие дома, чтобы они не заслоняли памятники...

После длительных поисков мы нашли за скалистой грядой подходящую площадку для свинцово-цинкового завода. Долго ходили по ней, взбирались на гору, чтобы осмотреть сверху. Все соответствовало пожеланиям, и по размерам площадка была достаточной. До реки, правда, получалось неблизко, километров девять. Но Сурин успокоил нас:

— С технической стороны это не вызовет больших затруднений. Иной раз водовод тянут за тридцать километров от источника. Давайте-ка, кстати, съездим к реке, посмотрим место для водозабора.

По узкой улочке деревни, к которой Саджеди вскоре привел свой «джип», нельзя было проехать, и мы пошли пешком. У перекрестка веселая орава замурзанных ребятишек играла в лапту. Все постройки в деревне выглядели убого. К глинобитной стене двора была прислонена деревянная соха, рядом за невысокой саманной загородкой лежал верблюд (возвышенное выражение «корабль пустыни» никак не вязалось с этим лохматым уродливым существом). По соседству неподвижно дремал осел, широко расставив уши и опустив морду к земле. За другой загородкой лежали козы, одна из них только что окотилась, и два маленьких влажных козленка беспомощно лежали в пыли, тихо шевелились, обсыхая на солнце.

Мы подошли к реке, негромко журчащей на перекатах, побродили вдоль берега, распугивая рыбешку, и когда, обсудив все вопросы о водозаборе, направились было коротким путем обратно, нам повстречался юноша с книжкой в руках. Был он, в отличие от большинства персов, невысок и коренаст, и я сразу признал в нем знакомого по грунтоведческой лаборатории Хатиби. Как оказался он здесь, в этой деревне? Он ведь, кажется, родом из Тегерана?

Да, отец и пятеро братьев и сестер Хатиби живут в Тегеране. А сюда он приехал на выходной повидаться с товарищем, с которым подружился в армии — в «Корпусе просвещения». Его тогда послали в деревню под городком Ахваз учить детей грамоте. Но учил в основном только товарищ, потому что школа была совсем маленькая. А я, рассказывал Хатиби, занимался строительством новой школы. Откуда брал средства? По-разному было. В глухих деревнях народ у нас темный — если, например, скотина соседа потравила участок, так хозяин его в отместку на соседскую землю свою скотину выпустит. Я, знаете, стал брать за это штрафы, брал даже, когда скотина посев своего собственного хозяина потравит. Набралось около пятисот туманов, и все они пошли на строительство школы. Ну и люди помогали: кто балку везет, кто известку, а кто сам идет поработать. Построили школу, и было это великим праздником для всех. Стали туда не только дети, а и взрослые ходить на занятия: с одиннадцати часов женщины, вечером, с четырех, — мужчины... Сейчас у всей молодежи нашей, кто имеет образование, такая цель: учить неграмотных, строить больницы, помогать крестьянским кооперативам...

Когда мы вернулись к машине, Саджеди уже приканчивал изрядную стопку лаваша, которую предусмотрительно захватил из города. Пора было возвращаться. Мы еще раз посмотрели на видневшуюся вдали, у подножия горы, пологую террасу. Станет ли она строительной площадкой свинцово-цинкового завода? Пока что об этом рано говорить, будущее покажет.

Возвращались мы по правому берегу Заендеруда. Здесь кое-где виднелись высокие голубиные башни, сохранившиеся с давних времен. Бесчисленные ячейки в их стенах походили на соты. Когда-то они служили гнездами для диких голубей, чей помет использовали для удобрения огородов и полей вокруг древней персидской столицы. Теперь лишь ветер тоненько свистел в пустых ячейках да сороки скакали по верхнему окружью башен, с любопытством заглядывая внутрь сквозь обвалившуюся крышу. Порой замечали мы причудливые руины множества глиняных хижин. Люди давно покинули их, и вряд ли кто сейчас уже мог сказать, что было причиной гибели селения — междоусобные распри или голод неурожайных лет.

Пейзажи, столетиями остававшиеся неизменными, становились теперь вчерашним днем страны...

Заендеруд — дающая жизнь

Кварцит? Рахат-лукум!

Металлургическому заводу потребуются миллионы тонн флюсовых известняков, огнеупорных доломитов, кварцитов, глин.

Изысканиями их занялись специально командированные из СССР геологи.

Сначала здесь был только один геолог — Кашаф Шигабович Фаткуллин. Он объездил Иранское нагорье, собирая и проверяя сведения обо всех сколько-нибудь подходящих месторождениях.

Круг поисков, в центре которых находился район строительства, постепенно сужался.

Потом из Орджоникидзе приехал Анатолий Кочетков, из Горького — Борис Жилевский, и стало полегче. Но и для них работы хватало с избытком. Надо было исходить многие километры горных дорог и троп, изучить различные варианты и, выбрав наиболее перспективные месторождения, заняться подробной их разведкой. Из маршрутных поездок специалисты-нерудники возвращались пропыленные и прожаренные горным солнцем.

Из числа обучаемых ими иранских работников во главе с махандёсом — инженером — Гафури наши специалисты сформировали группу поисков и разведки нерудных материалов.

Жилевский руководил разведочными работами у горной деревушки Лечуле, километрах в восьмидесяти от Исфагана. На этом участке были найдены расположенные близко друг к другу месторождения доломитов и кварцитов. Возвращаясь оттуда в Исфаган, Жилевский входил в оффис с геологическим молотком в руке и компасом на поясе, извлекал из полевой сумки особо примечательный образец и рассказывал, сопровождая свои слова широкими энергичными жестами:

— Сегодня траншею проходили в доломитах. Заложили шурфы в ряд, один за другим, начинили их взрывчаткой, и как начали отпалку, так куски породы аж до соседней горы летели! А завтра будем кварциты отбирать на лабораторные анализы. Вот он, этот кварцит! Где еще найдете такой?! Мечта доменщика!

Плотная, поблескивающая кристалликами кварца порода и в самом деле хорошо подходила для изготовления огнеупорного динасового кирпича. Особенно эффектно выглядела она на месте, в стенках глубокой разведочной траншеи, которая тянулась на добрую сотню метров, рассекая круто падающий пласт. И рабочие-иранцы, подняв тяжелый кусок кварцита, восхищенно произносили, вторя интонациям Жилевского: «Рахат-лукум!»

Анализы и испытания в Ленинградском институте огнеупоров подтвердили высокие качества этих кварцитов. Предстояло еще скважинами, траншеями и штольнями детально разведать их запасы.

Жилевский лазил по кручам, шагал по гремящим под ногами каменным осыпям, взбирался на узкий уступчик скалы, где люди в белых касках бурили одну из намеченных им скважин. Ветер наносил от торопливо стучащего движка горьковатый запах отработанной солярки. Совсем недавно ручной лебедкой затаскивали сюда, наверх, буровое оборудование, прокладывали водовод по каменным глыбам, покрытым темным налетом «пустынного загара». Тяжек был этот труд, и скуден был обед рабочих, когда они присаживались на корточки вокруг закопченных дочерна чайников с крепким чаем и нескольких лепешек лаваша.

Просмотрев ящики с вынутыми из скважины столбиками породы, Жилевский остался доволен — керн уложен аккуратно, последовательно, как он и учил буровиков. Вынув из чехла горный компас, приложил его ребром к буровой штанге и убедился, что скважина идет вглубь с заданным наклоном. Компас у Жилевского особенный, он сопутствует хозяину с сорок пятого года, когда Борис, ушедший на войну совсем юным парнишкой, подобрал его в каком-то разрушенном здании в Берлине. Тогда еще и не представлял он, что станет геологом, просто необычного вида компас заинтересовал его.

Поглядывая на зеленую долину внизу, пересекаемую насыпью строящейся железной дороги, на анатомически четкие срезы горных пластов по склонам, окрашенные природой в изумрудные, карминные, лиловые цвета, Жилевский радовался: скоро можно приниматься и за подсчет запасов пород по обоим месторождениям. Но вообще-то нерудникам предстояло еще много дел.

— Теперь на очереди огнеупорные глины, — говорил Жилевский. — Близко их нет, так что придется охватить разведкой большую территорию к югу от Исфагана. Хорошо, что для этой работы приедут от нас, из Горького, еще двое специалистов.

А что, — оживившись, продолжал он, — наверно, уже не меньше чем в двух десятках стран поработали наши горьковские геологи! Можно прямо по алфавиту эти страны перечислять. В Афганистане разведывали стройматериалы, в Алжире бурили скважины на воду, и в Бирме, и во Вьетнаме тоже вели изыскания... Теперь вот здесь, в Иране, будет целая группа земляков.

Жилевский — человек азартный, увлеченный, своей профессией необычайно горд. Заспорил он как-то с топографами. Кочетков, стоявший рядом, примирительно сказал:

— Ладно, не спорь с первопроходцами.

— Ха! Первопроходцы! — экспансивно воскликнул Жилевский.— Эти первопроходцы взбираются на гору — Уф-ф, мы первые! — а там тур сложен, и записка: «Привет от геологов!»

Анатолий Кочетков последнее время занят разведкой флюсовых известняков у Пир-Бакрана. Место это удобно своим расположением — недалеко от стройплощадки завода и совсем рядом с прокладываемой железной дорогой. На склонах горы сейчас бурятся скважины, и результаты их проходки обнадеживают: здесь можно добыть с полсотни миллионов тонн известняка — чистого, почти без примесей фосфора, серы и. кремния, затрудняющих плавку.

Мы с геодезистом Лицитом заехали сюда к своим товарищам и сейчас возвращаемся с ними с буровой, прыгая по темно-серым ноздреватым глыбам известняка. Кое-где под ногами попадаются длинные пестрые иглы, оброненные дикобразами, которые водятся здесь во множестве в расщелинах камней. По ночам они выбираются наружу.

У подножия горы, над родником, раскинула ветви высокая чинара. На ней там и тут видны тряпочки, лоскутки. Для местных жителей это дерево священно, и тот, кто хочет, чтобы заветное его желание исполнилось, повязывает на дерево клочок материи.

Простота и легкость обряда соблазняют Лицита, и он, порывшись в карманах, прикрепляет тесемку к одной из веток.

— Пусть моя жена приедет в этом месяце, — решительно заявляет он.

Кочетков тоже повязывает лоскут на дерево.

— А ты что загадал, Анатолий? — с усмешкой интересуется Фаткуллин. — Твоя-то жена ведь здесь, с тобой.

— Хочу, чтобы мы успешно защитили отчет по этому месторождению, — без улыбки объясняет Кочетков.

Когда придет вода

На заводской строительной площадке в эти дни главной заботой становится пуск водовода. Перед тем как подключить к нему скважины, нам надо уточнить производительность каждой из них. Стылым декабрьским утром идем мы с Виталием Филипповым на пойму Заендеруда, где предстоит провести опытные, откачки.

Воздух чист и холоден. Над арыками недвижно склонились голые ветки чинар, застыли узловатые стволы карагачей. Белые тонкие дымки в безмолвии струятся над ближней деревней. Тихо-тихо вокруг, только где-то протяжно и однообразно каркает ворона да льдинка чуть слышно шуршит в арыке.

Иранский инженер Сабути включил насос, из испытываемой скважины рванулась на волю толстая прозрачная струя. Сверкая на солнце, вода побежала по канаве, дно которой покрыто полиэтиленовой пленкой. Неприметно идет время, неустанно работает насос, и по слегка дрожащей стрелке водомера мы видим, что из одной только этой скважины можно будет подавать на стройку завода три кубометра воды в минуту.

Сложней обеспечить питьевой водой будущий город металлургов. В Москве, в Институте проектирования городов, уже планируют его кварталы и улицы, а источник водоснабжения пока еще не выбран. Поэтому начальник строительной экспедиции Данешрад просит нас помочь в организации изысканий.

С пожилым, очень подвижным иранским азербайджанцем Рахиде, довольно прилично говорящим по-русски, мы обследуем долину Заендеруда там, где она ближе всего подходит к месту строительства города. В утренний холод хорошо заметны на склоне долины колодцы-кяризы — над ними подымается парок. Пробитая когда-то кирками подземная галерея ведет здесь воду из предгорья в долину. Нагнувшись над кяризом, услышишь тихое далекое журчание. Солнечный зайчик, пущенный снятым с машины зеркалом, скользит в глубину, в темное жерло колодца, и вот уже видна бегущая по узкому подземному каналу живая, пульсирующая струйка воды.

Рахиде кое-что знает о методах изучения подземных вод — несколько лет назад работал на изысканиях, проводившихся на севере Ирана западногерманской фирмой.

Следуя выданной нами программе, Рахиде с помощниками аккуратно промерил глубины колодцев, вырытых в долине для полива посевных земель, взял пробы воды на анализ. Теперь можно было готовить карты уровней и состава подземной воды, чтобы знать, где она меньше засолена и где лучше всего устроить грунтовый водозабор.

...Светлый, розовеющий закат озаряет расположенные на полу оффиса планшеты. Когда склоняешься над ними, начинает казаться, будто смотришь с большой высоты на эту местность, на острые пики вершин, на извилистую долину, проложенную рекой среди горных хребтов. Где-то там, в долине, в толще песка и гравия, медленно движется поток подземной воды. Он огибает одинокие останцы скал, проходит под древним, давно оставленным рекою руслом, прижимается к подножию гор... Вместе с нашими геологами Филипповым и Озеровой мы вновь и вновь обсуждаем возможные варианты размещения водозабора. И хотя еще очень неясно представляется нам далекий пока результат, хотя предстоят еще буровые работы и геофизические исследования, которые станет выполнять специальная, хорошо оснащенная советским оборудованием изыскательская группа, но мы уже верим, знаем — новый город Ирана будет иметь достаточно пресной воды, и толща пород, отложенных рекой за тысячелетия, . наделит эту воду прохладой и чистотой.

А. Ильин

Просмотров: 4666