Джек Коуп. Лев у водопоя

01 ноября 1975 года, 00:00

Рисунки Н. Гришина

Лев повернул голову, чтобы посмотреть, что там, сзади... И в тот же момент — «Хлоп! Хлоп!» — два выстрела вспороли фонтанчиками плотный слой красного спекшегося песка впереди него — как будто неожиданно выросли два пучка мертвой травы там, где ударились пули. Рядом с ним тяжело осела на ноги раненая львица. Там, откуда раздались выстрелы, появился серо-голубой предмет — грузовик. Те, кто стрелял из него, боялись вылезти наружу. Лев тоже был очень напуган. И разъярен.

Люди в грузовике убили одну львицу, двух уже подросших львят и ранили вторую львицу; сейчас они преследовали ее и в особенности льва. Они стреляли по нему из машины, которая кружила по песчаному насту меж дюн, и попасть в цель было трудно.

Раненая львица и лев преодолели подъем с другой — подветренной — стороны дюны. Перед львами была широкая пепельно-серая песчаная ложбина, а за ней поднимался красный горб следующей большой дюны, уходящей двумя отрогами к неверному мерцающему свету горизонта, дюна за дюной — бесконечный песок до самого дальнего края пустыни. Ни деревца — одни низкорослые холмики верблюжьей колючки, соляного куста и реденькие пятна-клочки луговника — пепельные, серебряные и голубые в свете заходящего солнца. И в самом центре этого тускловатого песчаного наста одинокое, притягательно зеленое пятно растительности — кустарник трасси (1 Трасси — растение из семейства кипрейных.), плотный и достаточно высокий, чтобы надежно спрятаться в нем.

Львы поплелись к этим кустам — единственному на видимом пространстве укрытию, если не считать призраков — тенистых деревьев пустынного миража. Львица волочила свое отяжелевшее тело, не чувствуя кустарниковых колючек: они царапали кожу на боках, вырывали клочки шерсти. Сзади тяжело продирался сквозь буш лев; он опустил морду, чтобы не поранить ее, и колючки потрескивали в его густой, тяжелой гриве, прочесывая ее. Глубоко в зарослях львица обнаружила в сплетении ветвей пустой муравейник и упала в него на бок. Лев лег рядом и стал лизать ее рану.

Когда грузовик перевалил через дюну, люди догадались, что их добыча могла спрятаться только в одном на много миль вокруг прибежище. Но было слишком опасно выманивать разъяренного льва из трасси-буша. Они боялись вылезти из машины, боялись охотничьих патрулей и боялись наступавшей темноты. Поэтому решили некоторое время покружить около зеленого островка. Один из них залез на крышу кабины, пытаясь разглядеть что-нибудь оттуда, но безуспешно. Каждый раз, когда грузовик замедлял ход на повороте, этот человек поднимал к плечу винчестер и палил по кустам. Но кусты не отвечали — ни звуком, ни движением.

У людей в грузовике времени оставалось в обрез. Солнце ушло далеко на запад. Они отчаялись заполучить оставшихся львов. Началась игра в «американские горы» по красным ребрам пустыни: им нужно было успеть дотемна удрать в Ботсвану. Вначале яростная атака всеми четырьмя ведущими колесами машины на крутой склон дюны, потом маленький крен на вершине и плавный спуск с наветренной стороны. В кузове лежала убитая львица и два львенка-подростка. Уже не было времени останавливаться и свежевать их; они сделают это ночью или на рассвете, а туши оставят гиенам или зароют в песок. Шкуру львицы продадут туристам долларов за сто, а те, что поменьше, пойдут по шестьдесят. Большой лев мог бы принести значительный куш. Он был огромный, «призер», как говорят, больше не бывает, а львы Калахари и без того считаются самыми большими в Африке.

Лев облизывал мертвую львицу всю ночь. И время от времени подталкивал ее носом под бок, чтобы она встала. Львы охотятся ночью, и он не хотел идти один, без нее. В такое время оставаться долго на одном месте нельзя. Что заставляет целое стадо газелей-прыгунов, всех одновременно с опущенными вниз головами сгрудиться и начать раскатываться медленной волной по своему треку? Маленькие и большие антилопы, страусы и крылатые птицы, голубые гну и жирафы — все знают, когда нужно уходить из пустыни. Уходить, чтобы выжить, спастись от голода. Львы тоже это знают. Большой лев, его две подруги и «подрастающее поколение» уже много дней уходили из дикой, покинутой животными пустыни, по спекшемуся песку, сквозь колючие кусты, через дюны. Львов было больше вначале, но все остальные пали от пуль браконьеров на долгом треке, пока не осталась только эта семья.

Львица окоченела, и уже маленькие беспокойные насекомые стали подбираться к ее телу; мухи, несмотря на ночь, учуяли запах смерти и медленно и беспорядочно летали, подобно искрам, в лунном свете. Лев поднялся и, опустив голову, издал мрачный и глухой рев — вопль одиночества. Он продрался сквозь тернистые кусты к краю буша и выглянул. Кулик маленькой стрелой взлетел кверху, оставив шлейф мглистой пыли на лунной дорожке. Облака, похожие на чешуйки рыбьего бока, отсвечивали первыми лучами рассвета. Утренняя звезда, большая и близкая, плыла в притихшем небе.

Лев тронулся в путь один.

На рассвете между двумя красноватыми отрогами дюн появился зеленый грузовичок охотничьего патруля. К борту кузова наклонился бушмен и похлопал по стальной обшивке кабины. Машина остановилась. Бушмен спрыгнул, и вслед за ним два обугленных солнцем объездчика в хаки и фетровых шляпах с зелеными кокардами. Они увидели чужую автомобильную колею на песке; бушмен прошел немного вдоль колеи вперед, потом вернулся.

— Давние следы, Хенрик? — спросил его старший объездчик.

— Вечерние, — ответил бушмен.

Они ехали вдоль колеи примерно с полчаса до того места, где браконьеры повернули к открытой границе. Преследовать их уже не было смысла, и патрульные вернулись по той же колее назад — не найдут ли они еще каких следов... Бушмен Хенрик залез в буш и почти у края кустов обнаружил свежий след льва.

— Кгам'ма! — воскликнул он. — Лев!

Остальные подошли и молча смотрели на след.

— Это царь всех львов, — сказал наконец Хенрик на африкаанс.

— Ты знаешь его?

Бушмен удивленно покачал головой и с восхищенной улыбкой измерил своей маленькой ладонью отпечаток огромной лапы.

— Кгам'ма, оубаас вам ди ле-еус! (Царь всех львов!) — повторил он.

Они нашли недалеко меньшие и более старые следы львицы и сгустки крови, и Хенрик по запаху учуял ее мертвое тело в зарослях. Извиваясь змеей, он полез с буксирным тросом в чащобу, и львицу вытащили на открытое место. Пуля прошла через легкие вверх и застряла под самой шкурой в ключице. Барнабас, молодой объездчик, выковырнул ее оттуда ножом — она была только слегка сплющена.

— Па, винчестер 309, — сказал он старшему объездчику, своему отцу, передавая пулю. — Я догадываюсь, кто это сделал. Гады!

Хенрик пошел по следу Кгам'мы. Потом он сбросил зеленый мундир и ботинки и побежал вприпрыжку вперед. Грузовичок катил следом, повизгивая и буксуя на крутых склонах рыжевато-красных дюн. Милю за милей бушмен бежал без передышки. Солнечные лучи жгли его бронзовую с золотистым отливом кожу и редкие прядки волос на голове. Следы большого льва привели в высохшее русло реки — мелкое, засоренное столетними наносами, с несколькими серебристыми деревьями терновника и соляными кустами. Хенрик остановился и со словами: «Он близко» залез в грузовик.

Рисунки Н. Гришина

— Ясно, — сказал Симеон, старший объездчик. — Он идет со стороны Ботсваны — «пасет» травоядных на их «треке жажды» и, как мне кажется, держит путь сейчас к Нособскому водопою (1 Нособ — высохшая река на западе пустыни Калахари в Южной Африке.).

— Хотел бы я повстречаться с ним... — сказал сын.

— Повстречаешься, когда придет время. Не волнуйся.

Они покружили по пескам еще немного, но в тот день Кгам'мы так и не увидели. И никто больше пока не видел его. Пустыня огромна, и лев мог легко раствориться, исчезнуть в ее нехоженых просторах, прячась днем в кустах и одиноко бродя под звездным полотном ночами, а то и «на пару» с пыльным смерчем или грозой.

Однажды человек из Рамахоелы заблудился в безумной попытке пересечь пустыню пешком и, прикорнув вечером на корнях верблюжьей колючки, уснул; а когда проснулся, увидел рядом с собой льва. Человек подумал, что он бредит или уже стал духом, и зажмурил глаза, чтобы прогнать видение. Бушмен Хенрик там и нашел его — крайне испуганного, и стоило большого труда убедить беднягу, что тот на самом деле видел льва. Лев убил бейзу — быка, насытился, а остатки уже растащили гиены и шакалы — кости валялись на пятьдесят ярдов вокруг. Лев ушел дальше, но его следы, по словам бушмена, «больше других походят на следы Кгам'мы».

Три недели спустя Симеон взял с собой Хенрика — одного — в очередную патрульную поездку. Они работали вместе давно, еще с тех пор, когда река Нособ была полноводной — тому лет тридцать. У старшего объездчика были два врага: воры, браконьеры и живодеры — это внешний враг, и засуха — «внутренний». Симеон правил своей территорией — уголком пустыни, не меньшим, чем, скажем, Ирландия, — со всей справедливостью. Ему все живое было одинаково дорого: и большая антилопа, и бейза, и канна, и маленький дукер, и воинственный орел, и птица-ткач, и черепаха, и древесная змея, и ящерица, и гиена, и лев. В первозданной природе пустыни человек — разрушитель, звери глядят расширенными от удивления глазами на странный предмет — движущийся грузовичок — до тех пор, пока человек не вылезет из него и не станет самим собой, со знакомым запахом убийства, и тогда они узнают его.

И сейчас, как только два человека вылезают из машины у водопоя, антилопы-бейзы вскакивают и, откинув назад свои сабли-рога, с развевающимися темными хвостами, словно флагами на горячем ветру, несутся прочь, оставляя цепочки следов на твердом песке; страусы подаются вперед на своих длинных ногах-ходулях, и стервятники, подобно грязным нищим, ждущие своей последней очереди у водопоя, то и дело приподнимаются в воздухе. Симеон подходит к выводной трубе источника и пробует воду, накачиваемую скрипучим ветряком. Она была солоноватая и горькая, почти непригодная для человека, однако животворная для обитателей пустыни. И ее здесь много.

Потом они оба отходят от водопоя в разные стороны — читать следы. Симеон оставляет свою винтовку в машине, как он всегда делает в таких случаях, и бушмен тоже безоружен. Над ложем реки возвышается известняковая гряда, вся исчервленная дикими пчелами, устроившими здесь свои ульи, и с норами, где днем спят гиены или устраивают логовища леопарды. Симеон и Хенрик с разных концов взбираются на эту гряду — оттуда далеко видны заросли серо-голубых кустов и рябь песчаных дюн, подобно морским волнам уходящих в бескрайний красноватый океан. Они идут вдоль гряды, отмечая про себя все интересное: и состояние растительности около водопоя, и малейшие следы на песке, и клочок жесткой, как проволока, общипанной травы, и пупырчатые горькие огурцы, и плотный кустарник «три колючки», почти безлистный, но съедобный, а рядом и вокруг — сонмище птиц, пауков и всякой другой мелкой живности, соседствующей здесь под общим горнилом солнца.

Хенрик вдруг окликнул Симеона, и тот остановился. Бушмен сигналил: скорее назад! Не оборачиваясь, Симеон начал пятиться в его сторону. И тут он увидел, в чем дело... Среди соляных кустов и стелющихся ветвей верблюжьей колючки укрылись, почти невидимые со стороны, львы — не более чем в двухстах ярдах от людей. Львы лежали, разомлевшие от полуденной жары, но Хенрик отступал со всей быстротой, на какую был способен, к машине. Оба пригнулись и старались двигаться бесшумно, пока звери не исчезли из глаз. На всякий случай укрылись в известковой норе, а потом стремительно перемахнули через каменный гребень в ложбину.

— Ты чего так напугался? — спросил Симеон.

— Кгам'ма... — бушмен произнес это слово так, что сомнений не оставалось. Симеон взял в машине бинокль и, взобравшись на безопасном расстоянии на гребень, снова стал внимательно наблюдать. Там, где они увидели зверей, остались две львицы, а самец уже вылез вперед, ближе к людям, и припал к земле у карликового кустика. Он ждал их.

— Он к нам подкрадывается! — сказал Симеон.

— Ого!

— У нас считанные секунды — надо сматываться быстрее. — Симеон снял шляпу и поднял ее над головой — лев изготовился к прыжку, пригнув голову...

Они скатились с обрыва и побежали к грузовику. Бушмен уже ничего не говорил. И так было ясно, насколько опасен сейчас Кгам'ма. Он нашел себе новых подруг, намерен защищать их... и, кажется, не хочет покидать водопоя.

Небольшое стадо каракулевых овец, содержавшихся на мясо для стойбища и окрестных бушменских семей, паслось на выгоне за высохшим руслом. Каждые два дня пастух приводил их в стойбище на водопой. Ночи этот пастух коротал у костерка, пристроившись под кустиком верблюжьей колючки. И в самое жаркое время дня он дремал там, а овцы, сгрудившись, прятали от жары головы под брюхом друг у друга. Спустя неделю после того, как вновь был обнаружен Кгам'ма, пастух ночью крепко уснул, а костерок его потух. Лев забрался в гурт и разогнал-расшвырял овец в разные стороны. Пастух — ни жив ни мертв — слышал страшный львиный рык, хруст костей и топот копыт разбегавшихся овец. На рассвете он побежал за помощью на стойбище.

Симеон отправился с охотниками на место происшествия. Стадо рассеялось в радиусе восьми миль, и из семидесяти трех овец примерно треть была убита. Съел лев только одну. Хенрик прошелся немного по следу.

— Ну?

Бушмен покачал головой.

— Это большой лев.

— Тот же самый?

— Как будто он, Кгам'ма. Но хромой на одну ногу.

Симеон не знал, как ему быть. Такое яростное избиение домашнего скота — случай беспримерный в его жизни. Он тоже подозревал, что это сделал Кгам'ма, но полной уверенности у него пока не было.

— Ты думаешь, что его нужно стрелять, па? — спросил у него сын Барнабас.

— Не хотелось бы. Я не убивал зверей уже тридцать лет. Но этот зверь особый. Его нужно стеречь, если это тот самый.

— Хотел бы я увидеть его, па...

Старый объездчик сощурил свои проницательные синие глаза от солнца и достал курительную трубку.

— Ты его увидишь.

Лев кусал, лизал и грыз колючку, застрявшую в подушечке передней лапы. Лапа уже так распухла, что нужно было держать ее все время на весу, и приходилось ходить, прихрамывая, на трех лапах. Еще нужно было прогонять других самцов от своих двух новых львиц, а он теперь в невыгодном положении. Слишком стар, и больная лапа сделала его слабым. Каждый день львицы убивали у водопоя голубого гну или большую бейзу, и он ел, хотя сытости от этой еды ни разу не почувствовал. И однажды ночью, когда боль усилилась и пошла по всей ноге, он решил уйти. И он оставил водопой с горькой водой и увел обеих львиц с собой, хромая и свирепо рыча на них. И они пошли с ним. Они огрызались на его свирепые рыки, но были слишком покорны, чтобы сопротивляться или ослушаться. Они будут его подругами столько, сколько он пожелает. И поэтому они пошли за ним от высохшего русла к рассвету, к жизни. Ночь была лунная, и ветер кончился, а ветер мог бы замести их следы...

Они спали днем, а потом шли дальше. Львицы высматривали добычу, но они ведь далеко ушли от красных песков, и здесь не было больших антилоп. Они убили газель-прыгуна и пили ее кровь. Но крови было мало для Кгам'мы, и он томился жаждой. Третью ночь они уже никого не убивали. И четвертую. Три зверя лежали рядом в призрачной тени серо-голубой древовидной акации, с опущенными головами и, навострив уши, ждали...

Кгам'ма поднял голову, и львицы тоже насторожились. Они услышали слабый, чужой звук в отдалении, и шесть прижмуренных глаз повернулись туда, откуда этот звук шел. На краю дюны в слепящем солнечном свете появилась на двух лапах фигура, остановилась и вдруг побежала назад. Кгам'ма опустил голову и подобрал задние лапы. Львицы поднялись и затрусили прочь. Незнакомый шум усилился, и большая тень пересекла поверху дюну, там, где появилась незнакомая фигура, и оттуда надвигалась прямо на них, на львов... Львицы первыми пустились наутек. За ними потрусил и Кгам'ма. Ослабевший и хромающий на одну ногу, он кое-как перепрыгнул через кусты и влез на ближайшую дюну. Оттуда стал высматривать, где бы спрятаться, но вокруг ничего подходящего не было. Только в небе над ним победно кричал большой ястреб — творение воздуха и поднебесья, серебряная грудь и серебристо-черные крылья, он был свободен, он кружил над землей и нырял в глубину неба.

Львицы вприпрыжку пересекли ложбину между дюнами, а Кгам'ма плелся сзади. Грузовик стал преследовать его, машина взвизгивала, урчала и кренилась на крутых подъемах и убыстряла ход на пепельно-серых настах. Кгам'ма резко отклонился от курса, и грузовик, крутанул за ним. Автомобиль повис у своей жертвы на хвосте, изматывая ее.

Симеон вел грузовик, а Барнабас с обоими бушменами-следопытами стоял во весь рост в кузове. Одной рукой он ухватился за поручень, а в другой держал наготове самострел, заряженный коротенькой стрелой. Грузовик стал сближаться со львом: шестьдесят, сорок, тридцать ярдов... Затем Симеон замедлил ход, давая сыну выстрелить... Тот поднял самострел к плечу и, почти не целясь, нажал на спуск. Стрела с анестезирующим зарядом попала льву в плечо.

Симеон круто развернул машину и дал полный газ. Кгам'ма тоже повернулся к своим преследователям для последнего прыжка. Расстояние между ними еще сократилось, и лев издал могучий рев-рык убийства. Бушмены сбросили с грузовика ему под ноги несколько грубых мешков.

Кгам'ма бросился на один и распорол его, рыча и катаясь в пыли. Ровно через двенадцать секунд после выстрела огромное тело льва обмякло, и «возмутитель спокойствия» наконец утихомирился.

Люди оставили Кгам'му там, где он лежал, и погнались за львицами, которых благополучно успокоили тем же способом.

Кгам'ма растянулся на полу грузовичка во всю его длину, и казалось, даже сейчас, в бессознательном состоянии, глаза его смотрели на людей с вечной, неистребимой враждебностью. Люди измерили его в длину — от носа до «кисточки», осмотрели его зубы и очистили от клещей уши. Барнабас вскрыл ланцетом загноившуюся подушечку на передней лапе, вытащил колючку и дренировал рану, потом в подрагивающее мускулами бедро ввел «львиную дозу» пенициллина. Напоследок поставил на крестец железным клеймом опознавательный номер — «17».

Одиннадцатью часами позже все трое львов очнулись в сухом русле реки Авоб. Две газели-прыгуна были застрелены и оставлены для них. Кгам'ма постоял, шатаясь, на ногах, потом начал медленно лизать шершавым языком заживающую рану на лапе.

Он со львицами остался здесь, не уходя далеко от пресноводного источника. Он ждал. Обе львицы в положенное время принесли по три львенка. Каждый день они убивали бейзу или голубого гну. Объездчики заметили Кгам'му один раз, да и то на далеком расстоянии в бинокль, и бушмены несколько раз узнавали его следы. Потом лев однажды ночью снялся с места и втайне от всех двинулся снова к старому водопою с горькой водой в русле Нособа. И все семейство увел с собой.

Симеон шел рядом с сыном. Они разговаривали и смеялись, отчего синие глаза Симеона превратились в две совсем маленькие щелки. Он был безоружен, как обычно, а Барнабас нес свой скорострельный винчестер на сгибе локтя. Хенрик немного отстал от них и шел левее. Соляной куст и верблюжья травка росли по всему высохшему руслу, а бледные ветки смородины были усыпаны желтыми и красными ягодами. Недавно прошли дожди, и кусты темно-красного геймсбокграсса (1 Геймсбокграсс — растение, особенно любимое антилопой геймсбок.) были полны семян, похожих на большие пятна крови в пепельно-серой пыли.

Хенрик негромко прищелкнул языком, и в тот же момент отец и сын увидели торчащие над кустарником львиные уши у ствола павшего терновника. Примерно в двадцати ярдах.

— Обойдем, — сказал Симеон. — Я хочу посмотреть на него. Он не нападет.

— Оубаас (царь зверей), Кгам'ма! — сказал бушмен.

— Он не станет нападать на нас. Уйдем спокойно.

Хенрик и Барнабас стали медленно пятиться. Барнабас взял ружье наизготовку, не выпуская льва из поля зрения и бросая быстрые взгляды на отца. Они спасли льва от смерти, и все же он был очень опасен.

— Не лучше ли убить его, па? — спросил он тихо.

— Нет, сохраним ему жизнь. Он даже не шевельнулся.

Симеон снял шляпу, чтобы лев кинулся на нее в случае чего. Он долго не мигая смотрел прямо в желтые зрачки льва, и тот отвел глаза. Оба спутника Симеона под прикрытием пыльной завесы медленно отходили назад.

Лев вдруг отвернулся, поднялся на ноги и медленно вихляющей походкой пошел в противоположную сторону. Симеон смотрел, как он уходит. Потом вынул носовой платок, отер лицо и надел шляпу. Лев прошел тридцать шагов или около того и скрылся за кустами.

— Все в порядке. Теперь быстро назад! — повернулся Симеон к своим спутникам. Когда он обернулся через мгновение, то снова увидел Кгам'му, который поднялся вдруг из-за кустов и скачками двигался на них. Он нападал...

— Осторожнее, Барнабас! — Симеон приготовился отскочить в сторону. Челюсть льва отвисла в устрашающем рыке — реве убийства.

В тот же момент Барнабас выстрелил — через отцово плечо...

Они долго молчали. Бушмен подождал, пока мускульная дрожь у льва прекратится, и тогда подошел осторожно к мертвому телу. Он присел на корточки на расстоянии вытянутой руки от Кгам'мы и потрогал его за ухо. Выдернул несколько волосков из длинной рыжевато-коричневой гривы и намотал их на палец.

— Эх ты, горемыка. Зачем опять сюда пришел?.. — сказал он тихо.

Перевел с английского Г. Головнев

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 5619