В те дни в Белграде

01 ноября 1975 года, 00:00

Тридцать лет со дня провозглашения республики изменили облик Югославии: появились промышленные комплексы, новые города, современные дороги.

«К середине октября 1944 года Советская Армия и югославские партизаны, охватив почти сомкнувшимся кольцом Белград, начали штурм исстрадавшейся за годы оккупации столицы. 14 октября завязались решительные бои на окраинах города. С рассвета 15 октября сотни советских танков, пехотинцы 57-й армии маршала Толбухина, войска 1-го Пролетарского корпуса генерала Пеко Дапчевича и другие части Народно-освободительной армии Югославии ворвались в город по главным его артериям. К исходу того же дня вражеская группировка в Белграде была рассечена пополам, и воины-освободители через центр города вышли к Дунаю. В следующие четверо суток гитлеровскую группировку в городе удалось уничтожить по частям, и день 20 октября, когда последние фашисты были уничтожены в крепости Калемегдан, стал днем полного освобождения столицы Югославии.

В эти дни мне, специальному военному корреспонденту ТАСС по 2-му и 3-му Украинским фронтам, посчастливилось быть в Белграде. С армией прошел я по территории освобожденной Югославии».

Так писал известный советский писатель Павел Лукницкий. Участник освобождения Югославии, он собирался создать об этом книгу. Материалами к ней служили несколько толстых тетрадей дневников. К сожалению, смерть Павла Николаевича не позволила ему осуществить эти планы. Но в дневниках его сохранились подробные и яркие записи, сделанные в те волнующие дни.

Мы публикуем несколько отрывков из военных дневников П. Н. Лукницкого, посвященных Югославии.

В моем фронтовом дневнике, в полевой тетради капитана Красной Армии, специального военного корреспондента ТАСС — им я был, придя сюда после девятисот дней пережитой мною в Ленинграде блокады, — в моем дневнике бегло карандашом записано:

«...3 октября, 3 часа 30 минут дня. Граница Югославии и Румынии... Будка, крашенная в румынские цвета, колючая проволока. С югославской стороны — маленькая белая будка. Несколько деревьев. Шоссе-щебенка, обсажено деревьями. Равнина... Направо горизонт необъятен и ровен, налево вдали — горы.

3 часа 40 минут. Виден город Вршац, в нем что-то горит. Видны два шпиля большой церкви, трубы трех фабрик. «Halt!» — «Стой!» — немецкие надписи. Несколько надолб против пустого завода. Трофейные разбитые грузовики. Яркий красный советский флаг при въезде и трехцветный югославский.

Так я оказался во Вршаце, освобожденном частями 10-го гвардейского корпуса генерал-лейтенанта И. А. Рубанюка. Стрелковая дивизия генерал-майора Соколовского, не задерживаясь после полудневных боев на подступах к Вршацу, прошла дальше, через Алибунар, Владимировац, Ланчево на Белград. Югославские партизаны действуют вместе с Красной Армией. От Вршацкого партизанского отряда к великому празднику освобождения осталась малая горстка самоотверженных, храбрых людей, остальные погибли в боях. Три года бойцы воеводинских бригад и отрядов геройски сражались с вооруженными до зубов оккупантами.

5 октября. Все радиостанции Советского Союза и Народно-освободительной армии передали сообщение Совинформбюро об освобождении Панчева, Старчева, Честерека, Войловиц и о том, что на аэродромах Петровграда и Вршаца взято 76 самолетов противника... 40 из них были взяты возле очищенного от врага Алибунара.

В боевой обстановке я познакомился с партизанами: командиром отряда — коренастым веселым Корачем, комиссаром — черноволосым и темноглазым красавцем Иованом Граховацем, комиссаром роты — широколицым Иоцей Форгичем, в прошлом добродушным портным, а ныне грозою фашистов; с русским парнишкой — шестнадцатилетним автоматчиком Колей Зинченко (в 1942 году немцы угнали его вместе со всеми жителями из станицы Крымской в Румынию, а он сумел через Болгарию бежать к партизанам). У партизан дел выше головы — надо переходить от немыслимо тяжкой, но ставшей привычной вооруженной борьбы к не менее напряженной мирной работе. Надо добивать укрывшиеся — уже не части, а банды — гитлеровцев, жестоко сопротивляющиеся только потому, что им страшнее смерти сдаться в плен партизанам в тех самых местах, где они зверствовали. Надо создавать гражданскую власть. Надо налаживать снабжение, питание голодающего населения, надо восстанавливать пути сообщения, связь, собирать оружие, хоронить погибших...

Народ бережно сохраняет все то, что составляет неповторимость страны, — тихие озера, архитектурные жемчужины побережья, заповедные леса.

17 октября. Переправившись с батальоном 109-й стрелковой дивизии полковника Балдынова через Дунай, я оказался в городе Велико Село.

Мне в руки попала газета «Истина» — «орган единого народно-освободительного фронта Срема» (Срем — район Воеводины). Газета напечатана на ротаторе. Номер совсем недавний — от 6 октября 1944 года.

«...В Красную Армию мы верили непоколебимо. Верили, когда она обороняла и отстояла Ленинград и Москву; верили, когда она отступала к Сталинграду и Кавказу, верили, когда ей было трудно и когда улицы Нови-Сада были окровавлены сербской кровью, а в Дунае плавало больше трупов сербов, чем рыбы, когда весь

Срем был превращен в огромный концентрационный лагерь и кладбище тысяч и тысяч людей нашего народа.

Верили — она придет и будет судить одичалые фашистские орды. В Красной Армии мы видели единую твердую решимость многомиллионного народа Советского Союза: выдержать и победить!

Знали мы: дойдет, день ее пришествия все ближе, и все-таки в первый момент казалось невероятным, что она уже тут, рядом, у нас в Югославии, в Воеводине!

Сталинград — Петровград — Врщац! Где находится Сталинград! Далеко, далеко, так, что трудно себе и представить! А Вршац, Бела Црква, Петровград! Да ведь это тут, люди сербские, у нас! Срем слышит грохот советских пушек. Еще несколько дней, еще несколько часов...»

18 октября. На попутной машине добрался до 36-й гвардейской танковой бригады полковника П. С. Жукова, которая ведет жестокие уличные бои в Белграде.

7 ноября 1944 года. Исхудалый, в заштопанном ветхом костюме белградец по имени Миладин Зарич, старый пятидесятивосьмилетний учитель, многоречивый, экспансивный, быстрой жестикуляцией стремившийся усилить значение своих слов, рассказывал мне эту историю. Когда он обращал свое лицо ко мне, я смотрел на его густые брови, на редкие, отведенные к седеющим вискам волосы и видел его коричневые, обведенные серым кругом зрачки... Он волновался, потому что все еще переживал то, что ему удалось сделать.

8 разбитом, еще не залечившем свежие раны Белграде стоит мост через Саву, целый и невредимый. Он был первым на протяжении тысяч километров наступления Красной Армии крупным мостом, который немцы не сумели взорвать. Как удалось его спасти?

Сейчас я передам подробный рассказ об этом, но сперва позволю себе привести точную копию одного официального документа. Вот она:

«Управление Воинской части, полевая почта 44775, 25 окт. 1944 г. № 025/10.

СПРАВКА

Дана настоящая другу (гражданину) Зарич Миладину Захаровичу, народному учителю города Белграда, в том, что он командиром воинской части пол. почта № 44775 представлен к правительственной награде — ордену Отечественной войны 1-й степени — за то, что он совместно с советскими войсками, рискуя жизнью, проявил мужество и героизм в период захвата переправы через реку Сава (мост в Белграде).

Командир воинской части

п/п № 44775,

Герой Советского Союза,

гвардии генерал-майор

С. Козак».

Вот как об этом рассказал мне учитель Миладин Зарич, жилец дома № 69 по улице Карагеоргиевича:

— За десять дней до отступления немцев я видел, как они подносят взрывчатку, — по нескольку раз в день ходил смотреть! На меня, старичка, они не обращали внимания! Кроме того, я наблюдал за немцами с чердака, проделав в стене дырку. И сердце сжималось, и думал: как спасти этот мост?.. Двенадцатого или тринадцатого немцы взорвали другие мосты — прежде всего дунайский, на следующий день железнодорожный через Саву. А мост принца Эугена (Евгения) временно оставили.

На островах Ядрана — Адриатического моря — носят люди ту же одежду, что носили их предки.

Шестнадцатого октября обер-лейтенант, угрожая пистолетом, приказал всем жильцам нашего дома убраться в подвал. В запертых, пустых квартирах немцы выломали двери, опасаясь, что там партизаны. Поставили у выхода из подвала стражу. Без воды, без хлеба, никуда не выходя, мы просидели в подвале все дни боев до утра двадцатого октября. Нас, жильцов тридцати семи квартир, было около восьмидесяти человек. Дети, женщины спали на полу, делясь последним, почти ничего не ели. Немцы держали нас как заложников, объявив, что если русские будут бомбить Белград с воздуха, то всех нас расстреляют. Сами немцы сидели на третьем и четвертом этажах, а с пятого били по наступающим освободителям из автоматов и пулеметов. На балконе был устроен наблюдательный пункт, немецкий офицер смотрел в стереотрубу. В доме все было разграблено немцами, взломаны шкафы, перебита посуда... Сидели мы, ничего не зная, только слышали взрывы, на железной дороге дрались семь дней — немцы говорили об этом. И еще говорили, что большевикам не прорваться в город, а если прорвутся, то всех перережут и все разграбят.

В подвале с нами были два немца, с собой они держали русского пленного, связанного. Он нам ухитрился шепнуть, что немцы требуют, чтобы он за них заступился, если они попадут в плен. В шесть часов утра двадцатого немцы из дома побежали и пленного с собой увели, а оставили одного пожилого часового. Я услышал «ура» русских на Босанской улице. У немца задрожали колени, он стал просить гражданскую одежду. Дали ему пиджак и штаны драные. Он вышел и сдался русским.

И тогда я пошел на мост. Немецкие пушки били из города, сдерживая наступление русских. Кругом был бой. Я видел, что по мосту уходят немногочисленные немцы. Я шел один сквозь парк, что простирается перед мостом. И, поднявшись по подъезду к мосту, увидел у железнодорожных вагонов примерно сотню красноармейцев, направляющихся к Калемегдану. Я кинулся к ним, закричал им: «Братушки, братушки, здраво!» — и первый из них, офицер, калмык наверное, поцеловался со мной.

Это был 3-й батальон 211-го полка сталинградской гвардейской дивизии. Я звал их поглядеть мост, сказал, что внизу там мины. Вижу, плохо меня понимают. Я разобрал: у них боевой приказ — немедленно идти на крепость Калемегдан, где засели отборные немецкие части. Я говорю: «Мины, мины!» Командир машет рукой — человек сорок бегут за мной. Осмотрели два быка, ничего нет. Немцы с другой стороны не стреляют, тишина полная. Тут у Калемегдана грохнуло, и русские бросились догонять своих. Махнули мне рукой только: уходи, мол, отец, отсюда! Но я все же решил перерезать шнур: как бывший офицер — в первой войне еще воевал подпоручиком — я мог в этом разобраться.

И пошел я на мост сам, шел по мосту и думал: сейчас взорвется! Потому что видел: на земунской стороне моста были белые дымы. И вижу — туда тянется серый шнур. «Взорвусь, прежде чем дойду до половины моста!» Но шаг за шагом иду — нет взрыва. Мост камуфлирован рогожами, и справа и слева много убитых немцев... Дошел до арки, прочитал: «Принц Эуген», и свисает сверху еще один шнур, медный, и где-то шипит другой. Я медный не трогаю, ищу, где шипит, дошел до половины моста, вижу — один шнур тлеет, и другие видны — горят. «Здесь, — думаю, — и погибну!» Горят с дымом. А один немец, то ли мертвый, то ли живой, с серыми глазами, отвалившись на железину, глядит на меня... Оглянулся я, вижу — саперная лопата (там много было амуниции разбросано). Взял лопату с деревянной ручкой, попытался рассечь шнур. Два других сюда же спускались, соединялись и уходили в фарфоровый изолятор. Неудобно было лопатой, шнуры пружинили. Я нашел тесак, весь в крови, перерезал им эти два шнура...

И пошел дальше. Там мост был вымощен импрегнированными деревянными плитками, вроде паркетных. Там все горело, было жарко, я оторвал одну плитку, увидел горящий шнур и под плитками — ящики со взрывчаткой. Пересек шнуры ко всем ящикам, эти шнуры не горели, но пламя пожара приближалось к ним. Я не мог потушить пожар, прошел дальше триста метров на земунскую сторону, увидел: немцы прячутся, укрываются, их множество. Они по мне не стреляли, может быть, думали, что я немецкий сапер.

Я пошел обратно, на половине моста выглянул из рогожи, увидел несколько человек гражданских, замахал черной шляпой, кричу: «Помоч да гасимо пожар!»

Гражданские люди, стоявшие на берегу, боясь взрыва, убежали в свои дома. Я выглянул на другую сторону, увидел русских красноармейцев, человек двести, в разных местах, на улицах и около моста, закричал: «Братушкй, братушки! Мост е Слободан! Пожурите!» Раз десять прокричал это, охрип (потом долго не мог говорить). Русские между собой что-то обсуждают. Человек десять осторожно пошли ко мне навстречу, пригибаясь, прижимаясь к перилам, держа под локтем автоматы. Сошлись со мною. За ними подошли другие — и они были бойцами 3-го батальона 211-го полка. И без всяких разговоров я повел их на другую сторону — земунскую. Тут начался немецкий ураганный артиллерийский огонь по мосту. Среди бойцов сразу оказались раненые и убитые, но никто из уцелевших не повернул назад. Когда земля была уже недалеко под пролетом моста, они стали прыгать под мост, повели бой с немцами. (Немецкая артиллерия била и потом, весь день, до вечера разорвалось больше тысячи снарядов, шрапнели и бронебойных. Четвертый бык был весь разбит артиллерией. А потом еще два дня из Чукарицы, где держались тысяча двести немцев, непрерывно велся огонь.)

Сначала через мост прошли десять русских, потом до сорока, потом еще не меньше двухсот, начался бой с немцами и на мосту, и на земунском берегу.

Это длилось до полвосьмого утра. Я видел, что русские не ложатся, идут в атаку, и мне было стыдно лечь в воронку, я тоже не ложился, а пошел назад в рост и думал, что никогда не дойду до дома. Задыхался в дыму разрывов, ничего не видел, смертный страх одолевал меня, но я шел, шел... Когда дошел до дома, обнаружил, что в кармане у меня осколок, брюки пробиты у колена и все полы пальто прострелены. Но крови нигде не было, только был контужен, болела грудь.

В полдевятого утра я глядел с верхнего балкона своего дома и видел, как по мосту проходили русские: сначала провели пушки, одну, две, потом больше, минометы, четыре лошади (два коня были белых, я это отметил — у нас в артиллерии нет белых коней, потому что они хорошо видны). Один офицер промчался на белом коне, потом проехал серый блестящий автомобиль, наверное с генералом, потом пробрался танк, за ним по сделанному настилу — второй... Тут мост, весь пробитый снарядами, разошелся, я схватился за голову, заплакал, подумал: «Я провел туда русских воинов без приказа, и вот они там погибнут!»

Но русские починили мост досками и деревьями, принесенными из парка, и через мост двинулась вся громада Красной Армии и партизан — сплошным потоком прошли тысяч десять-двенадцать воинов со всей техникой...

Через три дня меня разыскали русские офицеры, привели в свой штаб. Здесь все меня перецеловали, угощали, поили вином. Командир полка все записал в боевой журнал. Адъютант, когда я сказал, что я учитель, воскликнул радостно: «И я тоже учитель!» Мы обнялись и расцеловались. Он, оказывается, двадцать лет учительствует, теперь капитан.

Ради меня приехал в камионе большой начальник, обнял, сказал: «Товарищ, ты много сделал для своей родины и для России. Россия тебя никогда не забудет!» Меня представили к ордену Отечественной войны I степени. И я, и жена моя Миления, сыновья мои, партизаны, очень счастливы — наш Белград наконец свободен!..

Когда я вернулся домой и обо всем рассказал, некоторые соседи стали советовать не очень обо всем рассказывать: в Белграде еще много коллаборационистов-недичевцев, могут меня убить.

Я отвечал, что самого-то Недича (1 Недич — глава марионеточного сербского правительства во время фашистской оккупации.) не побоялся, а сейчас, когда русские пришли, его последышей тем более не боюсь.

Я видел Недича, когда он бежал. Шестого октября к гостинице «Бристоль» подъехали два танка «пантеры», потом подкатил роскошный автомобиль и стал между танками. То приехал Недич — он три года говорил по радио, что Белград не оставит, а тут, смотрю, подъезжает машина с его вещами, женой и детьми. Танки тронулись к мосту, Недичева машина с ними. Немецкие солдаты автоматами разгоняли толпу. Я крикнул: «Недиче, поздрави Вука Бранковича!» Вук Бранкович — это национальный изменник, он туркам Сербию продал на Косовом поле. Я крикнул, немцы ничего не понимают, а Недич услышал, заплакал и полой шинели закрыл лицо.

Я это крикнул перед всеми, перед министрами и полицией.

Сыновья мои, партизаны, вернулись в Белград. Младший, Милош, в отряде комиссар, и сам я рад, что хоть чем-то смог помочь Красной Армии».

П. Лукницкий

Публикацию подготовила В. Лукницкая

Просмотров: 5542