Шалый медведь

01 октября 1975 года, 00:00

Рисунки П. Павлинова

Приглянулась мне в Карелии одна небольшая деревушка. Стояла она на острове. С севера, с запада и с востока била в остров с весны до зимы крутая волна глубокого и широкого озера, а южная сторона острова соединялась с берегом высокой и длинной дамбой — дорогой. По этой дороге и отправлялся я теперь каждый день в лес.

Далеко в лес я пока не забирался, а больше бродил по натоптанным дорожкам от одной скалы до другой и понемногу знакомился с карельским лесом, где вместо топких торфяных болот и черных еловых островов архангельской тайги, известной мне по прошлым походам, тянулись бесконечные каменные гряды, поросшие кривой скальной сосенкой. Между этими каменными грядами прятались обычно лесные ручьи, речки и небольшие озера-ламбушки. Эти-то ручьи, речки и озера и стал я разыскивать прежде всего, зная, что около воды чаще встретишь лесное зверье.

Ближние озера я уже отыскал, знал к ним тропы, мог прямо через лес и скалы добраться от одного озера к другому, словом, чувствовал себя в лесу уже спокойно и уверенно и надеялся очень скоро назвать этот карельский лес своим. Наверно, именно так все и было бы, если бы у знакомых мне озер не отыскался вдруг свой настоящий хозяин, который, пожалуй, имел куда больше права на эти места, расчерченные вдоль и поперек тропами, дорожками и дорогами, на глухие медвежьи углы.

Правда, кое-кто из местных жителей, еще не забывших старые времена большой охоты, вспоминал, что раньше медведи часто выходили на берег озера и подолгу смотрели на деревушку, собравшуюся темной кучкой на острове. Но это было давно, и с тех пор разве что только Николай Анашкин да старик Патрулайнен видели в лесу зверя...

Николай Анашкин, неспешный и несуетный в делах, средних лет человек, видел медведя вроде бы даже в прошлом году. Это было на берегу небольшого лесного озера Долгая ламба, совсем недалеко от острова и деревни. Мишка вышел спокойно, посмотрел, как утверждал Николай, на скошенные ряды травы, на человека с косой в руках и не торопясь побрел дальше по своим медвежьим делам.

Может быть, и не приняли бы все это в деревне во внимание, зная манеру Николая Анашкина переделывать почти каждый рассказ по своему желанию, но тут случилось услышать о медведе еще раз...

Уже в этом году по весне старик Патрулайнен был в лесу с лошадью за сеном. Еще лежал снег, и Патрулайнен по утреннему насту быстро докатил до своего стога. Ружья с собой у старика не было — да и зачем оно, когда идешь за другим делом. Сено Патрулайнен уже уложил на сани и собирал последние клочки с остожья, когда на поляну вышел медведь, весенний, только что вставший из берлоги...

Лошадь сонно перебирала губами сено и не видела зверя. Медведь шел прямо на стог. Но потом, заметив человека и лошадь, повернул и стал обходить поляну стороной, по кругу. Завидев медведя, Патрулайнен оцепенел, крепко схватился за вилы, воткнутые в снег, и стал медленно садиться... А медведь все шел и шел, поглядывая со стороны на человека и на лошадь.

Старик со страху так бы и сел совсем на снег, но зверь, обогнув поляну, скрылся в кустах, и Патрулайнен стал медленно подниматься. А когда встал и почувствовал, что ноги больше не трясутся, принялся что есть силы колотить вилами по колу, лежавшему у остожья. А лошадь все так же сонно перебирала губами сено и ничего не ведала о медведе, который чуть ли не насмерть перепугал хозяина...

С тех пор, кажется, никто другой медведей здесь и не встречал. Да и каким быть здесь медведям, когда по лесу с весны до зимы бродят городские охотники, а на каждом лесном озере давно обосновались приезжие рыбаки. Нет, перевелся здесь мишка, перевелся давно, а что касается Николая Анашкина и старика Патрулайнена, то все может быть — лес есть лес, — мог забрести сюда по недомыслию какой-нибудь шалый, дурной медведь. Забрел и ушел — и все дело...

Вот с таким настроением и бродил я по лесным тропам. Вместе со мной ходил всякий раз в лес и мой пес-лайка. Уж охотничья-то собака сразу расскажет о любом звере. А пес пока ни о каких медведях мне не докладывал.

Из всех здешних лесных озер любил я больше всего Долгую ламбу. Оно открывалось сразу же березками около дороги, открывалось всякий раз неожиданно, но приветливо и тепло. Это было уютное, в невысоких лесных берегах, светлое озерко-ламбушка. В конце его лесные берега сходились над узкой глухой болотинкой. В такие дальние углы лесных озер я всегда любил забираться, ступать по шаткому сырому мху болотца и так, оставив позади воду и еще не встретив лес, стоять среди редких, кривеньких, но очень светлых и веселых рядом с темной тайгой, болотных сосенок, стоять и слушать воду, лес...

В таких глухих уголках лесных озер всегда водились большие щуки. Выловить их можно было только на жерлицу. Я вырубал длинный шест, привязывал к концу его прочную снасть и старался как можно ближе подойти к краю шаткого, наплавного берега. Когда к воде можно было подобраться и опустить у края торфяного ковра-плавуна снасть, то щуки обязательно попадались на крючок.

Кол дергался, качался, а я, проваливаясь и пачкаясь в торфяной каше, торопился к нему и долго вытаскивал из воды тяжелую рыбину. Щука, схватив насадку-живца, обычно тут же уходила под плавающий берег, упиралась, кидалась из стороны в сторону где-то у меня под ногами, под тонким торфяным ковром, и никак не желала выходить на чистую воду. Здесь, под плавающим берегом, щуки, наверное, и жили и были оттого какого-то грязно-коричневого цвета.

Я шел по берегу Долгой ламбы в глухой угол озера. Впереди меня бежала собака. Шел я, ни о чем особенно не раздумывая, не прислушиваясь и не присматриваясь, — дорожка была мне знакома, и тем неожиданней прозвучал вдруг глухой лай собаки.

Пес лаял впереди за кустами, лаял редко, но не очень злобно, и я тут же догадался, что пес разыскал какого-то рыбака. Я продирался через кусты, перепрыгивал с камня на камень — торопился к собаке, чтобы оттащить ее в сторону от человека, которого она побеспокоила.

Пес вдруг, вздыбив на холке шерсть и круто загнув хвост, кинулся в кусты, и из них тут же раздалось недовольное ворчание медведя.

От того места, где я стоял, до поляны, где заворчал медведь и где теперь крутилась вокруг зверя моя собака, я опасливо насчитал всего каких-то метров тридцать. Как и у старика Патрулайнена, у меня не было ружья, не было охотничьего ножа, не было даже вил, которыми Патрулайнен со страху колотил по колу. Обо всем этом я, наверное, и не вспоминал бы, если бы встретился в лесу с медведем один на один, как говорится, без свидетелей, уж как-нибудь я постарался бы договориться со зверем и, вероятно, получил бы разрешение убраться из леса подобру-поздорову. Но сейчас между мной и медведем вертелся пес, недостаточно опытный, но в то же время ужасно самонадеянный и не по возрасту наглый. Сообразит ли этот пес, что перед ним не корова, не лошадь, а медведь, сильный и ловкий зверь?.. А если не сообразит и кинется в драку, не получится ли так, что медведь, подмяв пса и увидев человека, пожелает рассчитаться и с ним...

Встреча была так неожиданна, что я уже ничего не мог поделать — только незаметно уйти, не дожидаясь той минуты, когда медведь заметит меня. Но уйти, бросив собаку, я не мог, и поэтому остался на месте, ожидая, что будет дальше.

Кусты скрывали от меня все происходящее, но я должен был хотя бы видеть, что же именно происходит за кустами.

Боком-боком, как недавней весной медведь, обходивший старика Патрулайнена, я стал огибать кусты и увидел наконец сначала медвежий бок, а потом и самого зверя...

Зверь был хорош — сытый, тяжелый. Он сидел посреди полянки на задних лапах, поддерживал себя передней левой лапой, на которую, чуть покачиваясь, время от времени опускал большую свою тушу, а правую держал наготове будто отмахивался от надоедливого комара. Медвежий нос был опущен к брюху — казалось, медведь полудремал. А перед носом торчал дурной пес и, боясь, видимо, подойти поближе, не очень громко отпускал медведю какие-то свои собачьи ругательства. Пес пока особенно не беспокоил зверя, и тот продолжал находиться в странном полусне.

Чем занимался этот медведь до встречи с собакой? Что искал? Знал ли, что совсем рядом находится человек? И почему никуда не ушел после того, как собака его отыскала?

Если бы на все эти вопросы можно было ответить сразу, то ни одна встреча с медведем не была бы такой загадочной, а потому и несколько беспокойной. Узнай я, безоружный человек, что у этого зверя в голове дурные мысли и что он, догадавшись о моем присутствии, порешил изловить наглеца, заглянувшего в его дом, и примерно наказать, разве торчал бы я сейчас около лесной поляны-пятачка, высматривая из-за кустов медвежью морду?.. А знай я заранее, что этот мишка добр и сговорчив, не считал бы метры, отделявшие меня от зверя, а просто подошел бы поближе, как подходят к доброму, но все-таки чужому псу, полюбовался бы лесным хозяином и пошел бы обратно, извинившись перед ним за человеческое любопытство. Если бы все знать сразу...

Но даже сейчас, видя медведя совсем близко, я не знал, как он поведет себя, поймав на себе взгляд человека... И здесь тоже могло быть все. Зверь мог струсить и убежать, убраться в лес, если пуганый. А может быть, после допекшего его лая собаки медведь обвинит во всей этой лесной тревоге только меня и через собаку, не обращая внимания на ее лай и укусы, пойдет прямо на человека, как хаживает нередко в тайге зверь на стрелков, прижавших его с собаками и ружьями. И тогда тоже может быть все...

Но пока медведь не видел меня, и встреча двух зверей протекала без моего участия... Побрехав перед мордой медведя, пес, видимо, пораскинул своим щенячьим умом, что впереди ничего страшного его не ждет, и решил подвинуться к зверю, чтобы до конца выяснить, кто это такой. Правда, спереди подойти поближе пес не решился, а описал полукруг и, готовый в любое мгновение отпрянуть назад, потянулся по собачьей привычке к медвежьему хвосту.

Медведь завозился и медленно повернулся на задних лапах к дурной собаке. Она чуть отпрянула, выразила свое неудовольствие глухим рыком и снова принялась обходить зверя, чтобы дотянуться до желанного хвоста. Медведь опять повернулся на задних лапах, переступил передними и оказался ко мне спиной.

Добраться до медвежьего хвоста псу так и не удалось. Он обозлился, стал рычать и скалить клыки у самого медвежьего носа. И тут зверя что-то не устроило в этой затянувшейся игре. Он коротко качнулся вперед. Пес отскочил в кусты, а медведь, опустившись на все четыре лапы, сварливо пофыркивая и порыкивая, не торопясь, враскачку направился в лес.

Пес кинулся к медвежьей морде и тут же снова отскочил в кусты. Но все время отскакивать от медведя ему, наверное, не хотелось, и он попытался ухватить медведя за зад. Зверь громко рыкнул, резко обернулся, и пес опять стрелой отскочил в сторону.

Медведь и собака скрылись. Медведь уходил в лес шумно — под его лапами то и дело трещали сучки, а пес крутился вокруг зверя со злым лаем. Я остался один на том месте, откуда только что наблюдал за всем происходящим. Странный, не в меру флегматичный медведь ушел, оборвав надоевшую ему игру, ушел, так и не посмотрев в мою сторону. Я присел на камень и ждал собаку. Шум в лесу постепенно стих. Я долго ничего не слышал, уже начинал беспокоиться, когда с горушки скатился к озеру мой разгоряченный охотник, с ходу влетел в озеро по самую грудь и стал жадно хватать языком воду.

Выкупавшись и еще раз напившись, пес, как и всегда, явился прямо ко мне, чтобы отряхнуться от воды именно около моих ног. Как и положено, вся грязная вода с густой собачьей шерсти оказалась на мне, и тут я заметил, что по рукаву моей куртки расплывается розовое пятно — вместе с водой на нее попала кровь. Капли крови выступили и на шее у собаки. Почти до самого горла тянулась неглубокая, но широкая рана — видимо, мишка все-таки подцепил собаку, но подцепил только-только...

Рана у собаки быстро зажила, и мы снова бродили по лесу, но теперь наши походы были более осмотрительными, и в ту сторону, куда ушел медведь, мы старались без особой нужды не заглядывать. Как-то отправился я на озеро с удочками ловить рыбу, но уже без собаки. Пес обычно мешал мне, когда я располагался с удочками около воды — лез в воду, всячески приставал. Я злился, то и дело усмирял его, так что за поплавками даже некогда было следить. Сейчас на озере я был один. Закинул удочки и только собрался закурить, как услышал сзади тяжелые шаги — кто-то продирался через кусты и шел прямо ко мне...

Я повернулся на шум и почти рядом увидел медведя.

Сколько раз вот так вот, совсем близко, приходилось мне видеть медведей. И всегда такие встречи были неожиданными не только для меня, но и для зверя... Описать свое состояние, когда вместо ожидаемого грибника, увидел совсем близко медвежью морду, не берусь — я порядком растерялся. Но если бы растерялся и этот медведь, было бы куда легче и проще — в конце концов неожиданно напугав друг друга, мы могли бы так же поспешно исправить свою оплошность и тут же разойтись. Но на медвежьей морде я не отметил и следа растерянности. Казалось, что этот зверь заранее знал, что я сижу на берегу, а потому и пришел...

Зачем же он шел сюда, зачем продирался через кусты? Может, хотел выпроводить меня отсюда? Но не отметил я на медвежьей морде особой злости — выбравшись из кустов и встретив взгляд человека, зверь просто уставился на меня и находился в таком зачарованном состоянии до тех пор, пока я не пошевелился...

Отметив про себя, что медведь вроде бы не собирается тут же отвесить мне оплеуху и столкнуть в воду, я чуть осмелел и позволил себе повернуться лицом к непрошеному гостю. И мой гость тут же скрылся в кустах.

Как хотелось мне, чтобы медведь ушел совсем и оставил меня в покое. Но не тут-то было. Отступив в кусты, зверь негромко рыкнул и принялся топтаться на одном месте. Услышав недовольное ворчание и сообразив, что это ворчание может быть сигналом к атаке, я приготовился было бросить удочки, сдать занятые позиции и поспешно отступить. Но вслед за ворчанием решительной атаки почему-то не последовало, и я остался на месте.

Итак, я мог сделать первый вывод: разведку боем, а следом за ней и рукопашную, как средства объяснения с человеком, этот медведь, пожалуй, исключал из своего арсенала. Первая опасность для меня миновала, и я приготовился встретить долговременную медвежью осаду и вести далеко не равную психологическую дуэль.

Неравенство сил в этой дуэли было очевидным. Медведь шумно бродил по кустам, сердито ворчал, стараясь объяснить мне, что недоволен моим появлением в лесу, а я вынужден был молча принимать медвежьи угрозы и даже не имел права возразить против предъявленных мне обвинений.

Возможно, наши силы могли и выравняться, если бы я позволил себе, подражая медведю, рыкнуть в ответ на его ворчание, но делать это, когда за моей спиной была лишь глубокая вода озера, я не осмеливался, а потому, не выказывая особой робости и скрывая спешку, смотал удочки и боком-боком стал отступать в сторону по тропе. И странно, медведь не пожелал меня сопровождать. Он даже не подошел к воде, чтобы обнюхать мои следы. А стоило мне удалиться, как зверь прекратил рычать и не спеша побрел по кустам в лес.

Зачем все-таки он приходил, что хотел объяснить мне?

Рисунки П. Павлинова

Следующий раз я устроился ловить рыбу в другом месте и надеялся, что медведь не осмелится теперь заглянуть ко мне, ибо совсем недалеко большая лесная дорога, по которой нет-нет, да и похаживали люди. Здесь, считал я, медведь не может предъявить мне никаких территориальных претензий — здесь владения людей, а медвежье хозяйство должно было оставаться, по моим расчетам, далеко в стороне.

Как ошибался я в своих расчетах, как забывал, что некогда незыблемые границы фамильного медвежьего хозяйства теперь нарушены. Что люди разгуливают по его владениям и что медведь, отказавшийся покинуть места своих бывших территорий, вряд ли станет считаться с границами, установленными человеком...

Бывший домосед и рачительный угрюмый хозяин, потревоженный, сдвинутый с места, стал теперь неимущим бродягой. Смирившись с новыми порядками в лесу, он не осмеливался открыто воевать с людьми, но в то же время не упускал случая напомнить новым хозяевам леса, что они явились на чужие земли, а войдя в роль и почувствовав слабину человека, мишка принимался выживать с озера струсившего рыбака.

И на этот раз чудной медведь разыскал меня на берегу, не дал ловить рыбу. Правда, появление шалого медведя уже не было для меня неожиданностью — я попробовал даже заговорить с ним, но какая уж там рыбная ловля, когда у тебя за спиной ворчит хозяин тайги, пусть даже бывший.

Постепенно, встречая в лесу рыбаков, стал узнавать от них, что о проделках шалого медведя кое-кто слышал, но встречаться со зверем так, как встречался я, вроде бы никто еще не встречался. Неужели этот зверь своим особым вниманием оделил только меня и, почувствовав во мне какую-то неуверенность, изводил теперь своим рычанием?

Но совсем скоро стало мне доподлинно известно, что подобным способом медведь выживал с озера и других рыбаков, только эти рыбаки скрывали свои встречи со зверем. И причиной этого была та поспешность, с которой почтенные люди покидали берега озера и бежали от медведя, оставив другой раз на берегу и удочки, и вещевые мешки.

Как-то на берегу отыскал я брошенную снасть и забытый кем-то рюкзак. Удочки и рюкзак я подобрал, принес в деревню, и тут же у них отыскался и хозяин, который чистосердечно рассказал мне обо всем, что приключилось недавно в лесу. Мне стало после этого рассказа легче — выходило, что медведь преследовал не только меня...

Говорят, что друзья по несчастью становятся обычно очень верными друзьями — не о каждом таком деле рассказывают вслух, а потому, встретившись однажды, такие «пострадавшие» редко нарушают молчаливое согласие скрывать причину своих неудач. Такое же согласие установилось теперь между мной и тем рыбаком-неудачником, который бросил на озере свои удочки — ни ему, ни мне не хотелось при других обсуждать подробности встречи с медведем. Но воспоминания наши были так ярки, многие подробности еще так живы, что требовали обсуждения, а потому решили мы перенести нашу дискуссию именно туда, куда редко заглядывали люди, — теперь мы ходили в лес вдвоем и вместе ловили рыбу на озере. И странное дело — за все время наших совместных походов мы ни разу не встречались с шалым медведем. Но стоило кому-нибудь из нас одному отправиться на озеро, как неугомонный зверь снова появлялся на берегу.

Моя догадка, что шалый медведь был не слишком глуп и умел рассчитывать свои силы, скоро подтвердилась. Попугивая любителей рыбной ловли в будние дни, медведь категорически отказывался посещать озеро в субботу и воскресенье, когда рыбаки прибывали в наш лес в большом числе. На это время чудной зверь куда-то уходил, где-то пережидал выходные дни, а в понедельник с утра пораньше снова появлялся на берегу Долгой ламбы, снова разыскивал рыбаков-одиночек и испытывал их нервы.

Постепенно я стал замечать, что этот зверь определенно обладал способностью дифференцировать. Он умел разбираться, что за человек пожаловал в его владения. Новичков медведь встречал менее гостеприимно, сразу заставлял считаться с собой. Но стоило такому новичку раз-другой выдержать медвежью осаду, как зверь стихал и, встретив знакомого человека, порой даже не пытался навязать ему свои условия. Но что руководило здесь медведем: то ли он просто не выносил однообразия, а потому и не любил по нескольку раз кряду встречаться с одними и теми же людьми, то ли у этого зверя было свое медвежье самолюбие, и, не достигнув однажды победы, он не желал больше связываться с человеком, который успел узнать его слабости?..

Пожалуй, в конце концов и я бы получил право перейти из категории новичков в разряд давнишних знакомых. Уж не знаю, когда медведь оставил бы меня в покое совсем, наверное, все-таки это произошло бы скоро, если бы вдруг наш зверь не покинул свои любимые места.

В лесу появились первые грибы, и вслед за ними потянулись в лес многочисленные грибники. Отряды были шумные, появлялись они не только в выходные, но и в будние дни, и наш медведь куда-то ушел. Грибы прошли, а медведь все не возвращался. И гут-то и добрались в нашу деревушку рассказы о каком-то дурном, шалом медведе, который бродит вдоль берега северного залива нашего озера.

Там, в конце озера, в северном заливе частенько появлялись рыбаки. Но если до лесных озер рыбаки добирались пешком, то туда, где теперь объявился медведь, рыбаки обычно прибывали на моторных лодках. С них и ловили рыбу. А наловившись, подгоняли лодки к берегу, разводили костер, варили уху и коротали летние ночи, вспоминая самые правдивые рыбацкие и охотничьи истории. Вот к этим ночным кострам и повадился выходить в темноте странный зверь. Он не бросался на людей, не отбирал у рыбаков рыбу, словом, поведение можно было считать вполне приличным, если бы он не бродил всю ночь напролет около костра и не ворчал бы из кустов.

Кто знает, что в голове у этого зверя. И рыбаки, не желая дальше гадать, что еще придумает медведь, поспешно покидали место ночлега.

Может быть, кто и попугал бы зверя из ружья, но охота на медведя была ограничена, и для нее требовалось специальное разрешение. А ехать за разрешением в город да еще объяснять там, что медведь напугал тебя чуть ли не до смерти, никто так и не решился, а потому до самой осени дурной медведь бродил вдоль северного залива и попугивал слабонервных рыбачков.

Осень выпала в тот год худой для медведей. Все лето стояла великая сушь, дожди пошли поздно, и ягода в лесу сгорела почти полностью. Корма для медведей не осталось, и они не залегли, как положено, по осени в берлогу. В тот год перед зимой медведи бродили по лесам шумно и открыто, выходили на дороги, появлялись около поселков и повсюду гоняли лосей. Тут и дошел до меня слух, что недалеко от северного залива около такой же небольшой лесной деревушки, как наша, медведь свалил лося...

Известие о медведе, которого не пугали ни люди, ни собаки, пришло в нашу деревушку поздно. В городе о медведе стало известно раньше, и какие-то охотники решили устроить облаву на зверя.

Честь по чести оформлено разрешение, и дни косолапого были сочтены... Как проходила эта охота: кто сколько раз стрелял, кто сколько раз промахивался — история умалчивает. Известно доподлинно только, что охотники медведя видели, стреляли в него, преследовали с собакой, но не нашли и долго спорили, чья пуля угодила в зверя.

Ждать раненого, по мнению охотников, зверя на том же месте, у добычи, кто-то посчитал делом бесполезным, и, как следует наругавшись, охотники вернулись домой, в город, ни с чем. А в этот же вечер медведь как ни в чем не бывало снова наведался к лосю, наелся и ушел обратно в лес.

О случившемся охотников тут же известили, и снова вооруженный отряд, прибавившийся в числе, заявился в лесную деревушку. Говорили, что на этот раз отряд выглядел куда внушительней. Но и эти стрелки не нашли зверя. Правда, в этот раз охотники домой сразу не поехали, а остались ночевать в деревне, чтобы утром по горячим следам с собакой все-таки найти медведя.

Так и закончилась эта, широко известная по нашим местам, охота. Охотники невесело вернулись в город, а мишка полегоньку уплел всего лося и подался на зимнюю квартиру. Говорили, что последнее время зверь крутился у деревушки целыми днями. Уже падал снег, и по следам на снегу кто-то из местных дотошных стариков-следопытов точно установил, что последнее время и ночевать-то медведь никуда далеко не уходил — он просто огибал деревушку по ручью и укладывался спать в густых кустах за ручьем...

Этому рассказу я мог поверить без всяких натяжек — ведь свалил лося, водил охотников за нос и пугал своим присутствием жителей деревушки тот самый, странный, шалый медведь, который в начале лета встретился мне в дальнем углу Долгой ламбы. И никто не виноват в том, что лось, спасаясь от медведя, забрел чуть ли не в самую деревушку, — уж так все получилось...

Анатолий Онегов

Просмотров: 6152