Ханс Лидман. Звезда Лапландии

01 октября 1975 года, 00:00

Рисунки В. Колтунова

Окончание. Начало в № 9.

Остальное тебе известно. Я искал и искал. Много дней, много недель, весь остаток лета и до поздней осени. Временами я падал от голода и изнеможения.

Как только пришла весна и стаял снег, я снова начал поиски. Вот уже скоро двадцать лет, как я ищу этот проклятый камень. Все надо мной смеются, считают, что я сошел с ума. Дело дошло до того, что я порой и сам начинаю думать — может, Звезда Лапландии и впрямь плод моей больной фантазии?

Я до сих пор не знаю, украл я камень или нет. Раскрыться перед кем-нибудь, кроме тебя, я так и не решился, и эта неясность меня больше всего удручает. Я ведь знал, что участок принадлежит другому. Я потерял огромные деньги, обеспечившие бы мне тихую старость, и это, конечно, страшно досадно. Но такое можно пережить. А вот если ты украл, значит, ты вор. Все эти годы меня гложет совесть. — Микко умолкает. Где-то рядом поет золотистая ржанка, кричит зимняк. В вереске шуршит лемминг. — Но, — продолжает он немного погодя, — у меня тоже, быть может, кто-то украл этот корунд. Ведь не исключено, что кто-нибудь меня в тот день подкараулил.

Мы ходим по плато из конца в конец и просто так, на авось, ищем. Заметив какой-нибудь вросший в землю камень, не слишком большой и не слишком мелкий, мы тотчас же бросаемся к нему, но почти везде земля уже разрыта. А кое-где можно заметить темные полоски — это небольшие тропки, которые за долгие годы протоптал Микко.

Постепенно мы уклоняемся влево и подходим к небольшому болоту. Сквозь редкий березняк виднеются кучи гравия и маленький домик старателя. Но Микко не желает даже смотреть в ту сторону, и мы снова взбираемся вверх.

Часть горы, что лежит западнее болота, Микко совсем не интересует. Он твердо убежден, что корунда там нет, хотя в момент находки он был страшно возбужден и вряд ли соображал, куда идет. Но говорить с ним об этом бесполезно.

Иногда мы отклонялись к востоку, и тогда перед нами открывалась глубокая и узкая долина между Екелепяя и низкой горой Каскоайви. Долина называется Екелеэйтси, или Золотое ущелье. Там тоже работают старатели, и Микко испуганно поворачивает назад, на плато.

Под вечер я нахожу ряд камней, которые привлекают мое внимание. Земля вокруг них разрыта, быть может, ее перекапывали каждый год на протяжении долгих двадцати лет. На одном из камней, если вглядеться внимательно, можно заметить слегка выступающий гребень.

Я смотрю вверх, чтобы окликнуть Микко и показать ему этот гребень, но его нигде нет.

Достав бинокль, я осматриваю местность. Вдали на равнине я замечаю Микко. Лишь голова его ясно видна на фоне неба. Он идет по небольшой ложбинке к северному склону Екелепяя, постепенно превращаясь в маленькую точку. И без бинокля уже не разобрать, человек это или животное.

Через полчаса он исчезает, а я присаживаюсь на камень, чтобы слегка перекусить.

Все вокруг стало вдруг зловеще пустынным и голым. По-прежнему поет золотистая ржанка, где-то причитает канюк. Но теперь еда кажется невкусной, на душе становится как-то неприятно.

Я собираю вещи и бреду туда, откуда пришел, вниз к Миесийоки и далее к Моргам.

Чуть ниже по склону, как раз в том месте, где встречаются первые горные березки, я натыкаюсь на плоский камень, примерно на фут выступающий над землей. На камне высечен рисунок, такой же, как те, что я видел на песке у Патсойоки недели две тому назад, — та самая странная фигура, какую чертил Микко, когда мы пили кофе, а крупная форель резвилась в реке. Определив направление самой длинной черточки на рисунке, я обнаруживаю, что она указывает вниз, в сторону наиболее перекопанной части Миесийоки.

Фигурка на камне старая, и мелкий лишайник уже начал покрывать отдельные насечки. И все же хорошо видно, что кто-то расчищал рисунок совсем недавно, может быть, даже вчера. При ярком солнечном свете насечки отливают белизной...

Прошло еще две недели. Болота, покрытые красноватой морошкой, уже побледнели и теперь, сплошь усеянные спелой ягодой, приобрели светловато-желтую окраску. После форели, поджаренной на углях костра, сочные ягоды буквально таяли во рту, придавая бодрости и сил. Это были чудесные дни — яркое и еще теплое солнце, гулкие раскаты грома, черные тучи комаров и свежие утренние зори, глубокая тишина и всплески гуляющей форели.

Я по-настоящему влюбился в болотистый ландшафт вокруг богатых рыбой Тайменских озер, расположенных на водоразделе Оунасйоки, Китиненйоки и Ивалойоки. Конечно, пробираться сквозь кустарник и болота здесь было нелегко, а комары и слепни кусали, как нигде. Зато рыба водилась в каждом ручейке, в любой самой мелкой лужице, а в озерах она была отменно крупной. Когда особенно докучали комары, я подбрасывал в костер немного сыроватого ягеля; от костра валил густой дым, а я, свернувшись калачиком, засыпал на часок-другой.

Так проходил день за днем. Журавли, гоголи и морские чернети вскоре привыкли к моим ежедневным странствиям среди озер на болотах. Но гуменник и детеныши этой птицы оставались подозрительны и пугливы, не допуская меня даже на дистанцию фотографического «выстрела».

Медведь тоже не желал появляться, хотя я каждый день находил на болоте его следы, а однажды был от него так близок, что даже видел, как медленно поднималась примятая трава там, где только что прошел косолапый. Он обладал поразительной способностью нырнуть куда-нибудь в кустарник и исчезнуть бесследно. А сам стоял где-то рядом и потихоньку за мной наблюдал.

Однажды ранним утром, когда над равниной стелилась дрожащая дымка, а благоухающий запах земли, воды и трав был еще резким и сильным, я заметил, как что-то крупное движется вдали среди болотных кочек, недалеко от маленького озера Каскаерви. Это вполне мог быть медведь, который вышел полакомиться морошкой, и я, конечно, сразу загорелся. Но в линзах бинокля «медведь» вскоре превратился в человека.

Фигурка быстро приближается ко мне, но встречаться с людьми на этом диком и пустынном горном плато у меня нет ни малейшего желания, и я скрываюсь в зарослях густых березок. Отсюда можно наблюдать за человеком в бинокль, и мне уже отчетливо видны его кожаная шапка, такая же куртка и высокие резиновые сапоги. К своему большому удивлению, я вскоре убеждаюсь, что это Микко, чудак с вересковых пустошей речки Патсойоки.

Но что же он тут делает? Ведь прежде Микко никогда не рыбачил в притоках Тайменйоки. И как странно он себя ведет! Как ошалелый носится по кочкам, то тут, то там срывает несколько ягод, прыгает и быстрым движением отправляет их себе в рот. Левая рука его засунута глубоко в карман.

Микко в каких-нибудь ста метрах от меня. Когда он подходит совсем близко, я выхожу из укрытия. Застыв, словно высохший пень, он прикладывает к глазам ладонь. Помахав рукой, я направляюсь к нему, но Микко продолжает стоять в нерешительности, готовый пуститься наутек.

— Микко, разве ты меня не узнаешь?

— Узнаю.

Микко кашляет, не разжимая губ, двигая подбородком. Взгляд его безжизненный и вместе с тем смущенный, жиденькая борода уже месяц не брита, а одежда на нем рваная и грязная. Таким я никогда не видел его прежде. И до чего же он исхудал! Скулы торчат, точно маленькие рога, суставы на пальцах большие, опухшие.

— Послушай, Микко, что ты делаешь тут, у Таймен-озера?

— Понимаешь, я собираюсь пойти продавать.

— Продавать? Что же ты будешь продавать?

— Я поеду продавать в столицу!

Правой рукой он прижимает левую, которая по-прежнему засунута в карман. Рука дрожит, да и все тело Микко теперь охватила дрожь.

— Ты... ты... нашел его?

— Да, да, нашел.

Глаза у Микко горят как в лихорадке. Их словно окутало пеленой, хотя взгляд по-прежнему кажется острым и резким.

— Ну что ж, кто знает...

— Да, да, — перебивает он меня, — я знаю. Несколько сот тысяч марок, возможно, целый миллион. А может быть, даже больше.

Я предлагаю спуститься вниз к Сарвескэйдитоайви, развести там костер, сварить кофе и немного перекусить. У меня есть на берегу укрытие от ветра, и мы сможем отдохнуть, немного поболтать. Нам есть о чем поговорить.

Но Микко возражает, он размахивает рукой, едва не задевая меня по лицу. Потом выкрикивает:

— У меня нет времени! Понимаешь, нет времени! Мне надо продавать, продавать, продавать. Несколько сот тысяч марок, может быть, миллион. Ох... ох...

— Но, Микко, ты ведь можешь съесть хотя бы хлеба, ты, очевидно, голоден. В рюкзаке у меня много еды, есть копченое сало, которое ты так любишь, есть колбаса...

— Конечно, люблю, но у меня нет времени. Я должен, я наверняка получу...

Он в плену у своей мечты, и ничто не может его остановить. Он идет, высоко подняв голову, непоколебимый в своем убеждении.

Сам того не сознавая, я иду следом за Микко.

Идиллический тайменский ландшафт словно подменили. Бесконечный мир и покой вдруг исчезают — над болотами и озерами витают тысячи вопросов, навязчивых и безответных. Меня уже не радуют, скорее утомляют и перезрелая морошка, и плеск гуляющей форели, и те таинственные тропы, что протоптал медведь.

Полдень, самое пекло, а я упорно двигаюсь на запад, словно меня что-то гонит, подхлестывает в спину. Я иду быстро, очень быстро, хотя торопиться мне, собственно, некуда. Пот струится градом, я насквозь промокаю, прежде чем выхожу на старую тропу, широкую и прямую, как шнур. Приятно наконец услышать, как стучат по твердой земле сапоги, видеть вокруг себя густые сосны, первозданный лес, который защищает от превратностей судьбы.

Я иду быстро, чуть ли не бегу в сторону Инари. Слепни, точно облако, окружают меня, и я тщетно пытаюсь отогнать их березовой веткой. Олень, заметив меня, широко раскрывает рот и кидается прочь, издавая хриплые звуки.

В животе тяжесть от съеденной морошки. От голода и жажды не осталось и следа. Я испытываю только смутную тревогу.

Микко, Микко, куда же ты теперь подался?

В один из ясных дней середины августа я сижу на вершине Моргам, одной из самых высоких гор финской Лапландии. Передо мной открывается великолепный вид — к югу до самого Рованиеми — бескрайние лесистые просторы, к востоку, близ русской границы, округлые и голые кряжи Саарисселькя. На севере, словно гигантское серебряное украшение, сверкает Инари, а к западу, по ту сторону огромных оленьих пастбищ равнины Финмарксвидда, встают прибрежные норвежские горы, и строгая цепочка ледово-синих вершин едва-едва заметна в тонкой солнечной дымке горизонта. Волнистые леса на равнинах. Голые, обнаженные горы. Лапландская грусть и тоска. И вместе с тем эта красота оставляет неизгладимый след в душе, вызывая благодарность и смирение.

Я долго любуюсь этим пленительным пейзажем с голой вершины Моргам и, лишь когда день начинает клониться к вечеру, быстро спускаюсь по круче в долину реки Лемменйоки. Чуть выше лодочной стоянки, дальше которой вверх по реке подняться уже невозможно, я перехожу вброд на другой берег реки. Уровень воды сейчас невысок, и мне хорошо видна форель, которая носится между камнями.

Холодная вода обжигает кожу, а острые мелкие камешки так и впиваются в подошвы.

Перейдя на другую сторону, я натягиваю сапоги и, пройдя несколько шагов, натыкаюсь на Альфреда и Эйно. Они сидят у догоревшего костра и над чем-то смеются. Оба видели, как я спускался с горы, и сидели совсем тихо. Если бы я их не заметил, они, конечно, меня бы окликнули.

Встреча обещает быть приятной. Мы не виделись с тех самых пор, когда, поджидая у Патсойоки медведя, неожиданно встретили Микко. Сейчас оба снова охотятся на медведя. Эйно достал свой маузер — возможно, просто затем, чтобы усесться поудобнее,, а может быть, и на случай, если вдруг покажется медведь. О планах своих они говорить не любят.

Альфред подбрасывает веток в догоревший костер и наливает воды в кофейник. Мы заводим разговор о медведях, и Эйно рассказывает, что после нашей встречи он несколько раз видел косолапого, однажды совсем близко.

— Одного выстрела было достаточно. Пуля попала в глаз и вышла через затылок. Шкуру я натянул дома на стене, скоро, видно, подсохнет.

Эйно обнажает зубы и радостно смеется. Своим выстрелом он очень доволен, это была опасная игра со смертью. Эйно стрелял без упора, но ведь он недаром лучший стрелок из пистолета во всей Лапландии. Он никогда не употребляет кобуру маузера для упора, как это делают здесь другие охотники, а всегда стреляет с руки и точно попадает в цель.

Когда мы всласть наговорились о медведях, я решил спросить, не слыхали ли они про Микко. Эйно удивленно смотрит на меня и спрашивает:

— Ты что, и в самом деле ничего не знаешь?

Я отрицательно качаю головой, а он кидает на Альфреда быстрый взгляд. Глаза у того загораются, и он не спеша говорит:

— Так вот, послушай. Микко нашел свой корунд!

Оба разражаются таким неудержимым хохотом, что в конце концов оказываются в вереске. Они лежат на спине, рычат и гримасничают, держась за животы. Наконец немного успокаиваются, но от смеха у них по щекам все еще катятся слезы.

— Понимаешь, — разъясняет мне Альфред между приступами смеха и икоты. — Микко долго носил в кармане камень. Размером такой же, как корунд, который он когда-то «нашел». В конце концов Микко внушил себе, что этот камень и есть та самая пропавшая Звезда. Он так боялся потерять его снова, что всегда ходил, засунув руку в карман.

Альфреда и Эйно опять охватывает гомерический хохот.

— Если верить его рассказу, то он нашел Звезду на Екелепяя, — продолжает Альфред.

— Можешь себе представить! Никто ведь никогда не находил на той горе корунды. И Микко прямиком через лес бросился вниз в Ваотсо. Хотел дойти до Хельсинки, чтобы продать там камень, так он сам всем говорил. Ну и ну!

Эйно отпивает глоток кофе, жидкость попадает в дыхательное горло, вызывая приступ кашля. Альфред вытирает слезы ладонью и продолжает свой рассказ:

— Но далеко, конечно, он уйти не мог. Где-то у Рованиеми его задержала полиция и отправила в дом умалишенных. Микко, говорят, считает, что живет в гостинице, а доктор — это геолог, который исследует камень, потом отшлифует его и продаст ювелиру. Камень он по-прежнему держит в кармане, а ночью берет к себе в кровать.

Они смеются, словно Альфред рассказал один из своих самых веселых анекдотов.

Я спрашиваю, где находится больница и как она называется, но этого они не знают. Зато Эйно вспоминает коё-какие детали из жизни Микко в больнице.

— Он страшно боится за камень, который носит в кармане. Ты ведь знаешь, кого держат в сумасшедшем доме, — каждый там свихнувшийся на свой манер. Они весь день скандалят и мучают друг друга. Живут они так же, как и мы, но совладать со своими страстями никак не могут.

В один прекрасный день этим слабоумным пришла в голову идея отнять у Микко его Звезду, чтобы хоть посмотреть на нее, подержать в руках. Окружив его плотным кольцом, пять самых отчаянных пошли в атаку.

А Микко только кажется тщедушным, он очень сильный и проворный. Мигом переложив камень в правую руку, он стал раздавать зуботычины. Нападавшие полетели кувырком, как захмелевшие сороки, а кое-кто из них был так нокаутирован, что лишь через несколько часов пришел в себя. Не один зуб и не один клок волос остались лежать на поле боя. Микко вышел из него без единой царапины, и камень теперь остался у него навсегда, никто, конечно, не решится снова на него напасть. Эта история попала в газету.

Рисунки В. Колтунова

Эйно хохочет, прихлебывая остывший кофе. Альфред молчит и задумчиво смотрит в тлеющие угли. Лицо у него серьезное. Наконец он произносит медленно и неуверенно:

— А ведь в Микко, собственно, ничего такого странного и нет...

Эйно бросает на товарища удивленный взгляд, ухмылка так и застывает на его лице. Затем, швырнув палку, на которой висел кофейник, в затухающие угли, бормочет:

— Что за чертовщина! Ничего нет странного в этом придурке Микко, который всю жизнь гоняется за воображаемой Звездой!

Альфред даже не поднимает глаз, но лицо его сурово и задумчиво, он медленно поглаживает себя по подбородку.

Тишина становится гнетущей. Эйно тяжело дышит, он пытается что-то сказать.

Наконец, взглянув сначала на Эйно, потом на меня, Альфред произносит:

— Ты и я, Эйно, мы оба охотники. Мы стреляем в медведя, когда беззащитный зверь вылезает из берлоги, убиваем медведицу, когда та пытается защитить своих детенышей. Ты, швед, гоняешь по лапландским лесам, своим фотоаппаратом ты до смерти пугаешь медведей и волков. Почему же Микко не может иметь свою Звезду Лапландии, искать ее, мечтать о ней? Быть может, среди всех нас он самый безобидный чудак. Вреда-то он никому не причиняет.

У костра снова воцарилась тишина. Эйно бросает на меня испуганный взгляд. Затем смотрит на часы.

— Ну, нам пора, — говорит он.

Мы поднимаемся. Эйно споласкивает кофейник, Альфред собирает рюкзак. Похоже, он уже забыл о Микко.

Мы сердечно прощаемся. Альфред и Эйно скрываются в лесу, направляясь к болотам у Наукуссуо. Сам я иду к лодочной стоянке у Культы, чтобы подождать там почтальона и вместе с ним спуститься вниз по реке в сторону озера Инари.

До конца лета я не встретил больше никого, кто мог бы рассказать мне что-нибудь новое про Микко. Стоит кому-нибудь исчезнуть из этих мест, и никто им уже больше не интересуется. В глубине души я надеялся, что там, в психиатрической больнице, Микко наконец успокоится. Ведь он нашел свою Звезду Лапландии, и незыблемая вера в то, что он в любой момент — сегодня, завтра, может быть, через неделю — сумеет продать этот камень за баснословную сумму, одна эта мысль должна наполнять его радостью и счастьем. Теперь его, наверно, больше не мучает и то, что он, возможно, украл эту Звезду у другого.

Но как он чувствует себя в больнице, лишенный уединения, без ароматов леса и пустынных равнин, не слыша крика журавлей, тявканья лисицы и легких всплесков гуляющей по вечерам форели?

Прошла зима. С наступлением тепла, когда я снова собирался в Лапландию, мне попалась газетная заметка. В ней говорилось о корунде, на редкость большой и красивой Звезде Лапландии, которую через посредника продали в Германии крупнейшему в мире торговцу драгоценными камнями. Цена не называлась, но отмечалось, что более высокой цены за европейский корунд никогда еще не давали. Строились догадки, что камень был найден где-нибудь на финских приисках, вероятно, в районе Лемменйоки, ибо только там еще встречаются подобные корунды.

Я еще раз перечитал заметку, и мне стало как-то не по себе. Наверняка это тот самый камень, который искал Микко. Не его ли Микко носил в кармане брюк?

Но нет, это маловероятно. Будь так, уже через неделю камень отполировался бы и засверкал Лапландской Звездой. И уж наверняка какая-нибудь умная душа его бы рассмотрела.

Итак, оставалось только одно объяснение, то самое, на которое Микко раза два намекал. Звезду, очевидно, украли. Вполне вероятно, кто-то видел, как Микко прятал камень. Ведь Микко вел себя так странно в день находки, что кто-нибудь из любопытства последовал за ним, стараясь выяснить, что происходит. Или же, что более вероятно, кто-нибудь заметил, как Микко день за днем бродит по нагорью, раскапывая один камень за другим. Тому человеку повезло, он нашел тайник с большим корундом.

Но почему же тогда он так долго не продавал корунд? Возможно, вор боялся, что Микко разоблачит его? А теперь, когда Микко упрятали в больницу, почувствовал себя увереннее? Безумие подкрадывалось к Микко много лет, медленно и верно. Теперь, в больнице, болезнь будет прогрессировать, пока наконец, утратив все человеческое, Микко не заснет навсегда. Кто же ты, вор, разрушивший жизнь человека?

Одно я знаю точно — это не старатель с Лемменйоки. Все они честные и порядочные люди, ни один из них никогда не пошел бы на столь низкий и подлый, типично клондайкский обман.

Вопросы громоздились один на другой, побуждая поскорее отправиться в Лапландию. Ночью я лежал с раскрытыми глазами, снова и снова переживая те дни и часы, что мы пропели вместе с Микко в глуши бескрайних финских лесов. Но стоило. мне хорошенько прислушаться, как до меня долетал грубый и злорадный хохот Эйно. Кровь закипала тогда у меня в жилах.

Остановившись на ночлег в Рованиеми, я не встретил никого из старых знакомых. В автобусе, который следовал на север, мне тоже не с кем было потолковать о новостях. Трехсоткилометровая дорога до Ивало была такой же, как и прежде, — старое, разбитое шоссе с гравийным покрытием прорезало гигантское лесное море с плоским, тонувшим в дымке горизонтом; редкие пассажиры, входившие на остановках, были людьми бедными, одетыми малоопрятно, но как будто довольными своим существованием.

В туристской гостинице в Ивало мне также не удалось разузнать ничего интересного. Все работники были тут новыми. К тому же в финской Лапландии часто встречаются удивительные судьбы, а тех, кто не заявляет о себе снова и снова, просто-напросто забывают.

И лишь на Инари, привлеченный дымом костра на одном из бесчисленных островов огромного озера, я разузнал кое-что новое о Микко. У костра сидел рыбак, ожидая, пока рыба попадется в сеть. Этого человека я уже однажды встречал, но где и когда — не припомню. Имя его и фамилию я тоже забыл. Я называю его Ниило, и поскольку он меня не поправляет, возможно, это и есть его настоящее имя.

Ниило предлагает мне кофе, и разговор заходит о рыбе, медведях и волках. Прошлой зимой он видел трех волков, они пробежали вдали по льду озера Инари; он послал им вдогонку пару пуль, но расстояние было слишком велико. Следующей ночью волки снова появились и стащили рыбу, которую он припрятал у берега в снегу. Сущие дьяволы!

Я спросил, не слыхал ли он что-нибудь про Микко?

— Как же, слыхал, — ответил Ниило и сразу оживился.

Снова раздув костер, он поставил кипятить кофейник.

— У меня есть дочь, зимой она работает в столице, а летом приезжает к нам, в Лапландию, и так из года в год. У нее всегда есть что порассказать.

Прошлой осенью она работала в той самой больнице, где находился Микко. Она часто встречала его, но поговорить с ним так и не удавалось. Микко не узнал ее, он начисто забыл все имена, все лица. Казалось, он витает где-то в другом мире. Он был одним из самых слабоумных в той больнице.

Ты, видно, слыхал про камень, что он носил в кармане брюк?

Как-то в конце весны Микко сидел и слушал одного больного, школьного учителя, вслух читавшего газеты. Тонким хрипловатым голоском тот читал заметку за заметкой, тщательно выговаривая каждое слово. Микко был одним из его самых постоянных слушателей. Когда речь заходила о чем-то драматичном или тема казалась ему знакомой, он что-то бормотал, ерзая на стуле. Вообще же обычно он сидел совсем тихо.

Но вот однажды учитель прочитал про редкостный корунд, который продали в Германии, причем через посредника, и никто не знал, кто был его истинным владельцем. Немецкий покупатель заплатил за камень бешеные деньги — судя по заметке, целое состояние. В газете говорилось также, что камень нашли в районе приисков близ Лемменйоки.

Тут Микко взорвался. Вскочив, он заревел, как бешеный медведь, и потребовал, чтобы учитель перечитал заметку. Прослушав снова текст, Микко тут же сник и, как-то странно присмирев, отправился к себе в палату. Он так долго не выходил оттуда, что сестре-хозяйке пришлось пойти позвать его к обеду, а такое там бывает лишь в том случае, когда у человека что-то не в порядке. Ведь в местах, где людям делать совсем нечего, они только и дожидаются еды.

Войдя в палату, сестра-хозяйка обнаружила, что Микко сидит, обхватив голову руками, но глаза у него чистые и ясные — пелена и блуждающий взгляд бесследно исчезли. А на столе лежал камень, над которым Микко так трясся.

Сестра спросила, как он себя чувствует. Микко ответил не сразу, но в конце концов произнес:

— Как-то странно. Я сам себя не узнаю...

Потом, заметив на столе камень, спросил:

— Что это за камень?

— Это ж твой камень, Микко! — удивилась сестра.

— Нет, нет, я никогда его не видел. Это совсем не тот камень!

И он снова задумался, обхватив голову руками. Возможно, у него болела голова.

Сестра-хозяйка увела его в столовую, но Микко почти не притронулся к еде. После обеда, подойдя к сестре, он сказал, что здесь слишком шумно и ему хотелось бы поскорее возвратиться в Лапландию.

— Что ж, это, наверно, возможно, — ответила она. — Только пусть доктор решит, достаточно ли ты поправился.

В тот же день врач выписал его из больницы, а еще через два дня он был уже в Лапландии. Теперь он снова, как и прежде, бродит по своим лесам — рыбачит, охотится и ведет себя как самый обычный человек.

Но о большом корунде, Звезде Лапландии, Микко больше никогда не говорит, этот камень словно вылетел у него из памяти. И если кто-нибудь его об этом спрашивает, Микко отвечает недоуменным взглядом.

Но самое удивительное — Микко навсегда покончил со старательством. Свой собственный участок совсем забросил, а с другими старателями не желает иметь никаких дел. Отправляясь на Патсойоки, в свою жалкую лачужку, чтобы половить в реке форели, он далеко обходит стороной Екелепяя и весь район приисков.

— Ну вот, — говорит Ниило, закончив наконец свой рассказ. — Теперь как раз время проверить сети. Может, ты поможешь чуток и посидишь на веслах?

Солнце поднимается все выше. Вода в Инари ясна и прозрачна, как стекло; то тут, то там в сетях заметны серебристая форель и красноватый голец, а кое-где и сиг. Пожалуй, наберется несколько кило. За день выручка составит крон десять, максимум пятнадцать, но Ниило и этим, мне кажется, доволен.

Я прощаюсь с рыбаком и пускаюсь наугад петлять среди бесконечных островков и шхер; утреннее солнце и легкий бриз разрывают туманную дымку, в ушах у меня все время звучат слова Ниило. Он словно пропел мне концовку волнующей песни.

Микко, Микко! Мы еще встретимся в глубине твоих многомильных лесов, где-нибудь на оленьей тропе. Нам есть о чем поговорить, но о Звезде Лапландии мы не скажем ни слова.

Конец

Сокращенный перевод со шведского В. Якуба

Рубрика: Повесть
Просмотров: 4901