Пора тревожного предзимья

Пора тревожного предзимья

Фото В. Арсеньева

Вот и осень пришла на остров Великий. В громадные стаи собирались гаги, и, когда, плеща крыльями и перекликаясь, проплывали мимо кордона тысячи сильных птиц, казалось, что рядом грохочет водопад. Печально и гортанно кликали журавли, сзывая птиц в дальнюю дорогу. По двое, по трое проплывали они надо мной, и далеко над оцепенелыми лесами, в которых пылали кострами алые рябины, разносился их звенящий клич. Только утки-морянки, или авлейки, как зовут их поморы, плавали большими стаями и заунывно кричали: «У-аулу! У-аулу!» Этим некуда спешить. Всю зиму они будут плавать на незамерзающих порогах, курящихся от жгучего мороза.

Ночи стали темные и грозные. Вода, взбиваемая винтом моторной лодки, светилась холодным, голубовато-зеленым фосфорическим блеском. Выходя из лодки по мелководью на берег, я оставлял на песке голубые следы. Огромная белая луна заливала береговые обрывы неверным туманным светом, и на скалах тоскливо лаяли и плакали лисы.

Рано начались заморозки. Влажный мох по ночам одевался ломким серебристым инеем...

Хлопотно осенью леснику на заповедных островах и лудах 1 Поморья. Шторм выбрасывает «морской мох» — сиреневую анфельцию. И лесники до самой зимы, пока заливы не затянет льдом, выбирают пучки анфельции из рыжих груд фукуса и темно-зеленых листьев ламинарии.

1 Луда — маленький каменистый островок (поморск.).

Скоро тонкая пленка льда затянет губу — маленький уютный заливчик, в который впадает несколько ручьев, опресняя морскую воду. Когда подмерзают губы, все тяжелее ездить на моторке. Но поднимется шторм, расколет тонкий лед и тысячами пластинок прибьет к берегу. Качнет их волна — они мелодично и жалобно зазвенят. И тогда из глухого ельника на берег выйдет послушать этот тихий звон бурый островной медведь.

Но пока это все впереди. Пока что, шурша камышом, упорно идет вверх по островным ручьям тяжелая кумжа 1. Пока что белуха, оставляя за собой пенистый след, загоняет в губу косяк беломорской сельди. Разом белеют и берег, и вода от множества чаек. Они сидят на камнях, на воде, бросаются с высоты на воду, дерутся из-за рыбы и пронзительно кричат.

1 Кумжа — рыба из пород лососевых.

И все это записывает лесник в журнал наблюдений, наскоро отогрев руки над плитой после сбора анфельции. Короткие неровные строчки: «Ветер юго-западный. Температура — два градуса тепла. На песчаной пролысине возле кордона — следы рыси. Медведь перевернул камни на западном берегу губы. В семь часов утра в губе кормились пять гусей-гуменников, стая больших крохалей: самцов десять, самок пятнадцать. И один лебедь-кликун. Он взлетает тяжело и отлетает на близкое расстояние. Сжимается сердце, у кого-то поднялась рука на эту прекрасную птицу...»

Шторм ударил внезапно. Море уже собиралось замерзать. Под темно-серым небом еле колыхались черные волны. Губы и озера были схвачены тонким льдом. Знобкий покой осени стоял над островом, призрачное предчувствие тишины, неустойчивого оцепенения природы наполняло воздух.

Студеный воздух успокоительно и остро дышал запахом водорослей. Я выламывал сеть изо льда, настывшего за ночь. Беловато-серая ледяная пластина колыхалась, когда я бил по ней веслом. В маленькие круглые отверстия фонтанчиками выплескивалась вода и растекалась блестящими лужицами. Из одного такого отверстия неожиданно выскочила селедочка-беломорка и лихорадочно запрыгала, блистая всеми оттенками радуги. Ее отчаянный и в то же время грациозный танец длился секунды четыре, не больше. Неведомое чутье помогло ей найти дырку и юркнуть вниз. Я рассмеялся ей вслед. Это незначительное событие настроило меня на дружелюбно-снисходительный лад ко всему окружающему.

Когда моя лодка, на дне которой лежали корюхи, пахнувшие свежеразрезанным огурцом, ткнулась в берег, я не поверил глазам. Угрюмой темью наливалось небо над открытым морем, там, где таяли тонкие полоски лесистых берегов залива. Тревожно и глухо закричала гагара, опустившаяся на воду. Обнаженные березы задрожали, вздохнули и замерли. Внезапно под сильным ударом ветра заскрипели скрюченные сосны на скалистом обрыве. Вода закачалась, веер брызг взметнулся над скалистым мыском, отделяющим губу Лобаниху от залива...

Затем я услышал отдаленный глухой грохот, похожий на орудийный выстрел, и решил посмотреть, что там такое. Я шел по скале, где на зеленовато-белом ягеле тут и там лежали лосиные катыши и краснели недоклеванные косачами алые ягоды толокнянки. Узкие листочки багульника побурели, коричневыми и ломкими стали тонкие стебельки вереска. Лишь кое-где желтели крохотные звездочки-листики на ползучих веточках карликовой березки. Замерзший мох хрустел под сапогом. Ни тетерев, ни глухарь неперывались с дерева при моем приближении. Охваченные тревогой непогоды, боровые птицы забились в дремучую глушь черных елей. Забились — и оцепенели. Вот свежие лосиные погрызы на стволе осинки. Нагибаюсь, трогаю пальцем след, оставленный на длин ном языке снега, — след свежий. И лось ушел от непогоды под успокоительные кроны чащобы. Ушел, обходя замерзшие болотца, чтобы не порезать ледком ноги. И только рыжие белки ничего не боятся и свиристят, с любопытством поглядывая на меня сверху.

На обрыве я остановился. Громадные водяные валы с гулом ударялись о бурую каменную стену. Брызги достигали моего лица, и горьковато-соленая водяная пыль оседала на губах. По скале сбегали назад, в море, пенистые ручьи, а отхлынув, вода неожиданно и страшно обнажала черные лоснящиеся камни и буро-зеленые шапки фукуса. Ветер выл в высоких кронах гудящего протяжно и ровно бора-беломошника. Тучи низко стлались над водой, тяжело волоча лохматые влажные космы.

Нельзя было не поддаться ощущению тревоги. Я подумал о страшной распутице, которая вот-вот намертво отделит зыбким льдом мой остров от материка, и в душу вошло щемящее чувство одиночества и беспомощности...

Время от времени с гулким грохотом в скалы ударялась льдина, принесенная ветрами из дальнего моря. Как тараном била ею штормовая волна о камень, и грохот, заглушая рев воды и ветра, разносился далеко вокруг.

Внезапно мне показалось, что на волнах качается лодка. Схватился за бинокль. Так и есть. Какого-то помора прихватил шторм. У меня захватило дух от волнения и страха за него. Развалистая моторка шла по ветру. Подвижные провалы между волнами были настолько глубоки, что порой лодка полностью скрывалась в них, и тогда казалось — она больше не появится. Но она упрямо выныривала и снова исчезала и продолжала идти. В этой картине было что-то дерзкое, захватывающе смелое и удалое.

Я не отрывал глаз от бинокля. Сквозь легкую дождевую паутину было видно, как набежавшая волна, вздыбив лодку, положила ее на бок. Лодка, казалось, неминуемо должна перевернуться. Но кормщик, видать, был опытный и верно рассчитал. Моторка ходко шла к губе Лобанихе, где находился мой кордон, и вскоре я совсем близко увидел темный треугольник лодочного носа, нацеленного прямо на меня.

В горло губы вдавался длинный и острый скалистый язык. В пору большой воды он уходил под воду. А сегодня набегающие волны люто расшибались о гладкий красноватый камень, блестевший, будто полированный, когда размыкалась вода.

Лодка развернулась и, обогнув это каменное лезвие, влетела в губу, где было относительное затишье. В восточной стороне губы был «загубок» — тихий мелкий рукав, в который впадал ручей. Лодка завернула туда, за частокол сосен, и мотор замолчал.

Вскоре по тропе, ведущей от загубка, ко мне вышла невысокая светлоглазая женщина в зеленой штормовке, капюшон плотно облегал ее голову. Улыбнувшись, она сказала:

— Терве 1, лесник.

1 Терве — здравствуйте (финск.).

Это была Марья Дмитриевна Кисанто, пожарный сторож острова Великого. Жила она далеко от моего кордона, на северной оконечности острова. Тот кордон именовался Купчининским.

— Не ожидал, что вы в такой шторм приедете, — сказал я.

— Я ведь обещала. Помочь надо. С твоей библиотекой непросто переехать.

Знакомство наше состоялось так. Я впервые приехал на кордон Лобаниху, и с катера полетели на песок мешки с книгами. Гляжу — выходит навстречу пожилая женщина со светлой улыбкой, говорит «терве» и вдруг... легко вскидывает на плечо тяжеленный мешок. Тащит в дом. Несмотря на отчаянные протесты, помогла перетащить все мои вещи.

Наступила ночь. Я пошел запирать дверь. На ней ни крючка, ни задвижки. Удивился, а Марья Дмитриевна смеется: «Зачем на острове запираться?» Я только головой покачал. Дико кругом. Скалы громоздятся друг на дружку, в соснах зловеще подвывает ветер, темь...

Следующую ночь коротал один. Бросил на пол спальный мешок, растянулся. Стемнело. Глухо волна под окном плещет, мерещатся шорохи, шаги. Укоряю себя: «Стыдись, женщина дверь не запирала...» Уснул. Внезапно кто-то дернул меня за волосы. Вскрикнув от страха, сел на полу. «Кто тут?» Чиркнул спичкой. Никого. Зажег лампу. Держа наготове нож, прошел на кухню. И здесь никого. Померещилось? Нет, за волосы дернули больно, еще чувствовалось.

Решил спать при свете. Положил рядом винтовку, нож под рукой. Проснулся в холодном поту — опять дернули за волосы. Больше я не спал.

Смешно вспоминать, но я едва не удрал с острова совсем...

К вечеру сел в моторку — и в Пояконду, к благодетельнице лесников бабушке Николаевне. К ней как раз приехала Марья Дмитриевна.

— Смела ты, Марья, — говорила Николаевна. — Мне вот столь золота отсыпь — на остров не поеду. Глухомань, росомахи, медведи... А осень-то! А распута-то! Сказывай, rуда свой страх девала?

Марья Дмитриевна кротко рассмеялась:

— Могу и рассказать. У человека страх что тень. Только невидим он. Но раз в году эту тень увидишь. Лунной ночью, ровно в двенадцать, когда впервые замерзнет роса. Тогда у человека появляются две тени. Одна из них — страх.

— И что же с ним делать? — заинтересованно спросила Николаевна.

— Надо выйти на обрыв за Лобанихой и встать спиной к ущелью, так чтобы тени упали туда. Свалится в ущелье и страх.

— Весь?

— Чем ближе к обрыву, тем короче страх останется.

— А не упадешь туда?

— Если страх человека за собой утянет, значит, он такой тяжелый, что хозяин его уже никуда не годен.

Вернулся я к себе на кордон. Сделал все-таки из старого гвоздя крючок, заперся. Но, едва уснул, меня опять дернули за волосы...

Две ночи я не спал. Глаза провалились, на себя не похож. А за окном полнолуние, роса на белом ягеле сверкает. Похолодало. Думаю: наверное, пришла та самая заветная ночь, когда человек видит свой страх. И начал уже всерьез подумывать — не забраться ли мне на эту скалистую щельгу? 1 Но тут зашел я в кладовку, включил фонарик и... кажется, понял, кто дергал меня за волосы. Мыши-полевки! Вот кто меня страхом донимал. Рассказал я потом об этом лесникам, а они смеются, говорят:

1 Щельга — скалистый морской берег (поморск ).

— А знаешь, как Марья с медведем встретилась?

Однажды на берегу губы Лобанихи удила она с камня навагу. Вышел медведь. Встал за ее спиной на задние лапы, через плечо заглядывает — интересно. Работники заповедника, увидев эту картину, обомлели. А Марья Дмитриевна оглянулась, спокойно сказала медведю «терве» и продолжала удить. Медведь посмотрел еще немного и ушел...

Как-то я спросил у Марьи Дмитриевны:

— Давно ли вы на острове?

Она, улыбнувшись, ответила:

— Всю жизнь.

Маленькой девочкой привезла ее впервые на остров мать-рыбачка. На острове есть озеро, которое называется Святое. Издревле среди поморов существовало поверье: если выкупаешься в озере, счастье и удача не покинут тебя.

И с той поры приворожил к себе Марью Дмитриевну остров Великий. Много полезного сделала она за свою жизнь. Собирала водоросли — анфельцию и фукус. Била тюленей из винтовки, туши сдавала на факторию. Лазила по скалам, собирая гагачий пух. Гасила опасные пожары на острове Великом.

...То лето было на редкость щедрым на жару.

Полдень. Лесной воздух сладок и прян от цветущей черники, от нагретых цветов золотой розги, лиловых пирамидок иван-чая. Под солнцем иссыхает мох. Смола, словно пот, выступает на бронзовых стволах сосен. Все вокруг доброе, горячее, сияющее. Но что-то зловещее ощущается за прозрачным безмолвием жаркого полдня.

Солнце лежит на воде серебряной дорогой, слепящей глаза. Вдали скалистые берега острова стали зыбкими. Они утолщаются, будто каменистая их подошва, впитывая зной, разбухает и вздымает боры-беломошники все выше и выше над морем. Маленькие лесистые острова уже оторвались от воды и невесомо парят над ней.

Такого лета, говорят поморы, давно не случалось. Водопад зноя хлынул на сухие лишайники, на ломкое разнотравье. Пересохли лесные ручьи, боровая птица слетелась к озерам. Прибрежные поляны истоптаны копытами сохатых. Испещрены росомашьими и медвежьими следами.

После полудня с материка потянуло недоброй сизоватой дымкой. А потом из-за Киндомыса тяжело выползла грозовая туча. В этот день у Марьи, как назло, отказал лодочный мотор. Села она за весла и стала тихонько объезжать участок — время опасное, пора лесных пожаров.

Дымно-синее тулово тучи уже громоздилось над Бабьим морем. Пробежал порыв горячего ветра, взрябил воду. Марья спокойно выгребала, посматривая на берег дальнозоркими глазами. Грозовой ливень ее не пугал. Она только поплотнее натянула на голову капюшон штормовки.

И вот случилось то, чего опасалась Марья. Мигнула фиолетовая молния, вонзилась в высокую сосну-сушину, стоявшую на берегу. С коротким хрустом сухая крона, тускло мерцавшая серебристой трещиноватой древесиной, отвалилась от сушины. И в эти краткие мгновения Марья успела заметить — на сухих сучьях, как свечи, зажглись огоньки. Марья налегла на весла, бросила якорь в морские астры 1, побежала. Десятки огненных змей зло извивались на сухом ягеле...

1 Морские астры — пахучие бледно-сиреневые цветы, растущие на самой кромке суши, обнажающиеся при отливе.

Марья, крича и ругаясь по-карельски, вырывала горящую траву и не ощущала ожогов. Но огонь не повиновался ей. И тут огромный опыт жизни в лесах подсказал ей верное решение. В лодке лежала мачта, вынутая из «пенька» — отверстия в носовой доске, — тонкий трехметровый шест. Вокруг него был обмотан холщовый парус. Не развязывая тесемку, Марья схватила мачту с парусом, обмакнула в воду, ткань быстро намокла. Марья поволокла шест за собой, стала сбивать огонь с сосенок, которые начали уже смолисто потрескивать. Огонь сразу стал сдавать, а Марья ликующе и злорадно кричала:

— Что, перкеле 1, получил? Вот тебе, перкеле! Вот тебе!

1 Перкеле — проклятый (финск.)

Тесемка лопнула, мокрая холстина упала на горящую траву. Марья потопталась на ней — огонь погас. Тогда она перебросила мокрую холстину на другой участок.

И когда поляна, на которой огонь выжег большую темную кляксу, перестала дымиться, шест с холстиной сам собой выпал из рук Марьи. Она увидела, что ладони у нее в волдырях. В таких случаях женщинам полагается плакать. Марья не заплакала. Она подошла к берегу и опустила в целебную морскую воду свои натруженные руки.

Мой домик на берегу губы Лобанихи обдувался с трех сторон ветрами и для зимовки не подходил. По давно сложившемуся обычаю лесник с Лобанихи на зиму переезжал на Городецкий кордон. Помочь мне перебраться на Городецкий кордон и приехала Марья Дмитриевна.

Мы погрузили мешки с книгами на мой моторный карбас. Часть мешков не поместилась, и Марья Дмитриевна уложила их в свою лодку. Напоследок попили чаю из термоса. Марья Дмитриевна вывела лодку из губы и убрала обороты, дожидаясь меня. Сумерки плотнели. Уже нельзя было различить ветряк биостанции на Крестовом наволоке 1. По правой руке проплыла Березовая перейма 2 с сиротливо темнеющей заброшенной рыбацкой избушкой. Ветра не было, и мы держались правого берега острова Великого — это был кратчайший путь.

1 Наволок — мысок (поморск.).

2 Перейма — перешеек, разделяющий море и близкое к морю озеро (поморск.).

Когда миновали Грязную губу — илистый, заросший камышом залив, — совсем стемнело. Я потерял из виду лодку Марьи Дмитриевны. Лишь смутно видимый, а точнее ощущаемый, берег острова Великого помогал мне ориентироваться.

Отлив расходился вовсю. Мне стало тревожно: сумеет ли перегруженная лодка со слабеньким двухсильным мотором преодолеть напор встречного течения? Я сидел на пирамиде мешков, как цыган на возу, и управлял лодкой с помощью длинного шеста, прикрепленного к рулю.

Неожиданно мотор сбавил обороты. Лодку закачало сильнее. Я сполз с мешков к мотору, подвинул рычажок газа до упора. Мотор взвыл, развив фантастические обороты, и, поработав несколько секунд, смолк.

В наступившей тишине я услышал злобное бурчанье и плеск отливающей воды под днищем лодки, ровный шум сосен на острове и далекий рокот лодочного мотора Марьи Дмитриевны. Я похолодел. Куда отнесет меня в кромешной тьме студеной осенней ночи? Правда, у меня были с собой весла, но значение их было чисто символическое. У крупного развалистого карбаса были высоко надшиты борта. Это делало его пригодным для плавания при очень большой волне на моторе, но на веслах идти было практически невозможно.

Пока я ковырялся в моторе, лодку несколько раз развернуло, и я не только не мог судить, в какой стороне остров, но и не представлял, насколько далеко отнесло меня отливное течение. Бесконечно далекий рокот моторки еще слабо дрожал в воздухе, и по нему я сориентировался. Кое-как шлепая веслами, направил лодку к предполагаемому островному берегу.

Наступила абсолютная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием уключин и слабым плеском весел.

Не знаю, час прошел или два. Мне казалось, что уже весь остров проплыл мимо меня. Но вот неясно выделились из тьмы высокие смутные силуэты — скалы и сосны. Берег был рядом. Я с облегчением вздохнул. Мне показалось, что это Краснощелье — высокие скалы километрах в семи от Лобанихи. Но, к своему удивлению, я обнаружил, что моя лодка вплывает в губу. Это была... Лобаниха!

Заночевал я в своем же доме. Проснулся, словно подброшенный чувством беспричинной тревоги. Серел рассвет. Погода круто переменилась. Дул зюйд-ост. Со стороны Киндомыса бежали хмурые волны и грохались о скалы под окнами кордона. Стояла «большая вода». Волны достигали корпуса суденышка, выкинутого когда-то штормом на скалы, и, подвигая его, стучали днищем о камень...

Вдруг я услышал тихое: «Терве».

— Что, мотор сдал? — в дом входила Марья Дмитриевна.

— Сдал, Марья Дмитриевна, — вздохнул я. — А вы откуда узнали?

— Немудрено догадаться. Если следом ехал, да не доехал... Хотела ночью искать, да раздумала. Кто знает, куда твою лодку вынесет. Все равно не увидишь. Ну что же, разговаривать некогда. Хоть волна и большая, но дорога каждая минута. Поведу твою лодку на буксире.

Она подогнала свою лодку к моей. Сильными и точными движениями Марья Дмитриевна сдвоила мою якорную веревку и каким-то хитроумным морским узлом привязала к металлической пластине, привинченной болтами к тупой корме ее лодки. На этой пластине, в шарнирах, держится руль. Заметив мой удивленный взгляд, Марья Дмитриевна пояснила:

— У тебя лодка тяжелая, а волна большая. Хоть веревка на вид прочная, а надо ей дать запас.

Мы двинулись в путь. Ветер свежел. Марья Дмитриевна направила свою лодку не на запад, как мы обычно ездили, а на юг, к Киндомысу, чтобы, подойдя к нему, повернуть направо и идти в затишье за скалистой громадой.

Мы шли против ветра. Моя лодка вскидывала нос, а потом с силой бухалась в распадок между волнами. Веревку-буксир люто дергало, и я понял, что Марья Дмитриевна поступила предусмотрительно.

Встречный ветер пронизывал насквозь, хотя на мне была теплая куртка и шлем подводника. От морского стрежневого ветра не спастись, если ты в лодке.

Киндомыс приближался нестерпимо медленно. Однако островная жизнь научила меня терпению. Наконец каменная стена Киндомыса, увенчанная сосновой гривой, укрыла нас от ветра. Мы повернули направо, вошли в Еремееву салму 1 и вскоре причалили к пирсу биостанции. Надо было обогреться, обсушиться, прежде чем снова тронуться в путь, к Городецкому кордону.

1 Салма — пролив между берегом и островом (поморск.).

Переезд подходил к концу. Оставалось последним рейсом переправить с острова семью.

Мы тронулись в путь. На первой лодке сидели Марья Дмитриевна, лесник Иван и Галя, моя жена, на буксируемой — я с тремя маленькими дочерьми. Я запихал девчонок в спальные мешки и каждой сунул еще по грелке с горячей водой.

Морская вода с клекотом вливалась в Бабье море. Нам предстояло пройти свирепый Городецкий порог. Случалось, мощный катер не мог преодолеть его течения. Мы подошли к мыску, на котором стоял морской знак. Ровно рокотал лодочный мотор, а мы все сидели возле мыска со знаком, сколоченным из серых обветренных досок. Пять, десять, пятнадцать минут... Мне даже казалось, что нас относит назад.

— Марья Дмитриевна! — крикнул я.

Она повернула ко мне спокойное лицо, обрамленное выгоревшим капюшоном штормовки.

— Наверное, не пройдем!

— Пройдем, — по-северному окая, отозвалась она. — Ничего — пройдем!

Я покачал головой. Она ободряюще кивнула мне и отвернулась.

Вдали Бабье море белело. Прилив нес с собой льдины. Значит, сейчас ими забьет Бабье море, а при отливе протянет эту белую кашу в Ругозерскую губу и Великую салму. Мне стало не по себе. Успеем ли выскочить?

Прошло добрых полчаса, прежде чем я уловил, что мы движемся вперед: морской знак сдвинулся на несколько метров. Вода стремительно рвалась нам навстречу, лодка дрожала. Наконец стремнина была пройдена. Только опытная рука, чувствующая каждую струю порога, могла провести лодку встречь течению.

Когда берега раздвинулись и лодки пошли на зюйд, навстречу шумнул ветер. Здесь по берегам острова Великого когда-то ураган сплошь повалил сосняк. Остались самые крепкие деревья. Сейчас густо встал тут сосновый молодняк, и над ним размахивали под ветром кривыми ветвями одинокие лесные великаны. Ни одной птицы не было видно: ни чайки, ни гаги. И лишь где-то за лесоватой лудой печально и глухо кричала морянка:

— У-аулу! У-аулу!

Когда наконец жена и дочки ступили на твердую землю, мы втроем отправились к Пояконде. Марья Дмитриевна и Иван покидали острова, уходили на материк, и я должен был их проводить.

Причалили к островку, впечатанному западной и южной сторонами в лед.

— На материк перейдем по льду, — сказала Марья Дмитриевна.

— Не провалимся? — спросил я.

— Не провалимся, — спокойно сказала Марья Дмитриевна. — Случалось ходить.

Она ступила на лед, достала из ножен острый поморский нож, выдолбила лунку и удовлетворенно кивнула:

— Ничего — пройдем. А ты возвращайся к своим дочерям. Уже темнеет. А между островов надо уметь пройти. Тут везде мелководье и корги 1.

1 Корга — отмель, обнажающаяся при отливе (поморск.).

Но у Марьи Дмитриевны был большой мешок с сушеной навагой. Кроме того, у нее был рюкзак и у Ивана рюкзак. Я должен был подсобить им.

Мы вырубили посохи и ступили на лед. Я нес на плечах мешок с навагой. Марья Дмитриевна шла впереди.

— Я самая легкая, — сказала она. — Если провалюсь, меня вытаскивать легче.

Но обошлось без этого. Мы добрались до материка и пошли к Пояконде по тропе, припорошенной мелким снегом.

Когда я вернулся к лодке, было уже совсем темно. Меня обступил морозный туман. Звезды, однако, были хорошо видны, чуть справа от меня в вышине блистала Полярная звезда…

Времени для размышлений и воспоминаний у меня было предостаточно. Я думал о том, что Марья Дмитриевна на всю зиму уехала с острова и что я теперь долго не увижу эту славную женщину. Вспоминал, как она учила меня ходить под парусом, как вытапливать тюлений жир и варить утку, чтобы бульон не пах рыбьим жиром, и прочая, и прочая.

Низкий поклон тебе, Марья Дмитриевна Кисанто, удивительная женщина, не ведающая страха. Я так думаю, что не волшебным образом избавилась ты от него, а просто знаешь и любишь свою родную карельскую землю, иссеченную салмами, губами и ламбинами 1. И я научился этому знанию и этой любви. И тоже избавился от страха перед ночью и лесом. Низкий поклон тебе, хозяйка острова Великого.

1 Ламбина — небольшое лесное озеро (поморск.).

В. Опарин, наш спец. корр.

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ