Зимовье на Бикаде-Нгоуме

01 октября 1975 года, 00:00

Фото автора

Над Хатангой сияет солнце, ослепительно блестит снег. Видимость, как говорят летчики, «тысяча на тысячу». Погодка такая, что только летать да летать. Пока загружают в самолет мешки с углем, летчики все время поторапливают, и, едва задраивается дверь, наш Ан-2 с ярко-красными «кричащими» крыльями, задрав нос, выставив вперед лыжи, разбегается и, натужно ревя, поднимается над заснеженной рекой. Самолет поворачивает к северу, и вскоре за редколесьем чахлой лесотундры начинается теряющаяся за горизонтом снежная тундра. Безмолвная, безграничная...

Здесь и живут овцебыки, животные, которых Таймыр не видел десять-пятнадцать тысяч лет. Они паслись на его пастбищах вместе, с мамонтами и шерстистыми носорогами, исчезли — и вот всего лишь несколько месяцев, как вернулись на землю далеких предков.

Наши ученые с 20-х годов мечтали о том, чтобы завезти с Американского континента этих редких животных. Доктор биологических наук Савва Михайлович Успенский, занимающийся изучением животного мира Арктики, приложил для этого немало сил. Он исследовал остров Врангеля, который считал наиболее пригодным для жизни овцебыков; по его настоянию туда было завезено даже сено, что породило целую серию шуточных рассказов о якобы ожившем мамонте...

Но получилось так, что, когда встал вопрос о том, где разместить овцебыков, или мускусных быков, как их еще называют, предпочтение было отдано Таймырскому полуострову. Эта гористая местность по условиям и широте наиболее приближена к условиям Канады, откуда были родом первые овцебыки. Здесь, на Таймыре, издавна находили останки их доисторических родственников, и здесь еще можно было встретить ледники, за которыми когда-то все дальше и дальше на север уходили холодолюбивые животные. Решающим стало то, что в центре Таймыра находится старейший Институт сельского хозяйства Крайнего Севера; значит, специалисты смогут вести за животными постоянное наблюдение.

— Переселение животных — дело не новое, — говорит директор этого института Василий Александрович Забродин; он летит. с нами проведать овцебыков. — Тому есть немало примеров удачных, а чаще неудачных, когда «переселенцы» наносили огромный вред животному или растительному миру приютившей их страны. Но в отличие от всех предыдущих переселений в опытах с овцебыками человек руководствуется лишь одним — не дать пропасть, исчезнуть с лица Земли этим реликтам, оказавшимся совершенно не приспособленными к жизни в современном мире. Переселение овцебыков не наносит ущерба, ибо животные вселяются в пустующую экологическую нишу, на свое собственное место. Там, где они жили, могли жить лишь они, и даже появившемуся позднее северному оленю они не конкуренты...

Фото автора

И все же мы не могли рисковать и сразу выпустить овцебыков на волю, — продолжает Забродин. — Здешние, таймырские, волки — это совсем не те волки, с которыми привыкли воевать овцебыки у себя дома. Вы не видели наших волков? О, это хитрые, умные звери. И очень крупные...

Самолет ненадолго подсаживается на заправку в небольшом поселке на берегу океана. Какой-то человек с блудливыми и хитрыми глазами, узнав, что мы летим к овцебыкам, просто прилипает к нам, ходит следом по поселку и все спрашивает, что это за животные, нападают ли они на человека и как быть при этом.

— Что же вы ему сказали? — с изменившимся лицом пытает нас Забродин, когда мы вновь взлетаем. Человек тот оказался охотником, только что вернувшимся из тундры, и летчики его знают.

— Сказали, что нельзя стрелять, что это очень ценные животные.

Забродин хватается за голову.

— Не нельзя стрелять, — возмущается он, — а категорически запрещено! Даже если бык нападает. Эх, жалко, что меня не было рядом, я бы ответил этому «охотнику»!

Вот видите, еще одна сторона проблемы. Года через три-четыре мы выпустим овцебыков из загона, — говорит Василий Александрович. — Пока мы их держим там и потому, что они еще не достигли зрелости. Среди них нет настоящих быков, которые могут постоять за стадо перед стаей волков. Когда у «переселенцев» появится потомство, мы сможем выпустить их и посмотреть, как они поведут себя на воле. Собственно, ради этого и затеян эксперимент. И тут нужна будет широкая пропаганда среди охотников, геологов и туристов о категорической невозможности отстрела этих зверей. Овцебык — жвачное животное, это не хищник и на человека не нападет...

Мы подлетаем к месту. Овцебыков высадили на речке Бикаде-Нгуоме, неподалеку от озера Таймыр.

— Повозиться пришлось, пока подыскали это место, — говорит Забродин. — Зато канадцы, сопровождавшие животных, едва увидели Бикаду сверху, сказали: «Места совсем как у нас, будто и не перелетали через океан».

Невысокие горы, изрезанные оврагами, долинами ручьев и реки, погруженной в сон, — все скрыто белым покрывалом. Но склоны холмов кое-где пестрят чернотой, значит, снежный покров здесь невелик. Такие места и любят овцебыки. Долгую зиму они проводят на склонах, где легко «копытить», доставать из-под снега корм.

Фото автора

Самолет снижается над долиной реки. Уже виден загон, два черных сросшихся кольца, словно обручи, забытые на снегу. От них далеко убегает темная линия — изгородь загона, который потом объединит кольца воедино. Забродин прилипает к окну, стараясь увидеть как можно больше. И вдруг, когда снежные склоны закрывают небо, все замечают чуть рыжеватого на ослепительно сверкающем снегу песца. За кем-то охотясь, зверек замер в овраге и, глядя на снижающийся самолет, застыл. Зрелище довольно-таки неожиданное, так и хочется свистнуть, увидеть, как песец прыснет, взметнув хвост трубой.

— Привык, наверно, — говорит Забродин. — Здесь столько самолетов и вертолетов перебывало. Ведь все, абсолютно все по воздуху везли.

Мы видим, как песец, проводив нас взглядом, возобновляет охоту, осторожно к кому-то крадясь...

Вот уже несколько дней я живу с охотоведами и биологами на берегу Бикады-Нгуомы. Изба заметена сугробами по самую крышу. Григорий Дмитриевич сидит на спальном мешке, обхватив руками колени. Покуривая и улыбаясь, он вспоминает, как овцебыки появились на Таймыре. Якушкин — кандидат биологических наук, заведующий лабораторией акклиматизации овцебыков, и ему довелось участвовать в сложной операции по перевозке животных через океан. Рассказывая, он посматривает куда-то в сторону либо вдаль — я привык к этой его манере, вероятно, так ему легче вспоминается.

— В Канаду я приехал осенью, как только последовало приглашение забрать стадо, которое нам подарил президент Трюдо. На острове Банкс, где отлавливали овцебыков, было сыро и серо. Отлов — дело непростое. Особенно осенью. Самцы становятся агрессивны, и к стаду лучше не подходи. Вообще же ученые не сразу разработали методы отлова. При любой опасности овцебыки собираются кучей, становятся бок о бок, навостряют рога и ждут. Растащить их, наверно, и трактору не под силу. Но случайно узнали, что они не выносят шума зависшего над ними вертолета: разбегаются в разные стороны. Тут-то их обездвиживают и ловят. В день моего приезда отлов животных уже закончили, доставили последнюю корову, охотники прилетели на вертолете, по уши вымазанные в грязи. Оказывается, в последний момент «корова» успела прыгнуть в болото, помучились, пока ее оттуда тащили...

Разместили животных по клеткам. Думали вертолетами перебросить на материк, на аэродром, куда смог бы сесть транспортный самолет. Однако летчики с пролетавшего поблизости «Геркулеса» осмотрели с воздуха площадку и согласились сесть прямо на острове. Это было, конечно, кстати. Но при посадке, разворачиваясь, «Геркулес» так «дунул» в сторону клеток с овцебыками, что четыре из них перевернулись. Обезумевшие овцебыки выскочили из клеток и умчались прямехонько в тундру. Конечно, вертолеты были еще на месте, можно было бы попытаться их отловить вновь, но канадцы сказали, что отлов займет много времени, а простой самолета стоит очень дорого... Погрузили мы оставшиеся десять клеток, взлетели, начали набирать высоту, смотрю — у овцебыков пульс учащается, дыхание становится тяжелым. «Беги, — говорю нашему переводчику, — в кабину, скажи, пусть снижаются». Так и летел «Геркулес» на высоте шести километров. Давление в грузовом отсеке держалось как на двух километрах, и овцебыки чувствовали себя нормально. Холод им нипочем, при шестидесяти градусах мороза они часами могут стоять, даже не пытаясь «для разогрева» пританцовывать на месте. Но от такого полета заволновались пилоты. Оказалось, что это самый невыгодный режим для двигателей: на такой высоте они просто пожирают горючее.

Фото автора

На всякий случай подыскали аэродромы для непредвиденной посадки, но до Монреаля все же дошли. Там уже ждал наш «Антей». Фотографов, журналистов собралось, будто мы увозили не овцебыков, а кинозвезд. Полиция на машинах нас окружила, дальше этого кольца не пройти. Перегрузили клетки с овцебыками на «Антей» — и через океан; тут уже заранее обо всем договорились и опять летели в невыгодном для двигателей режиме. Два экипажа поочередно вели самолет, и вскоре мы уже сели в Норильске. Сделали еще одну пересадку и в тот же день на вертолетах доставили овцебыков на Бикаду-Нгуому. Загон был уже готов. Прежде чем выпускать животных, канадцы советовали сделать им по уколу, ввести транквилизаторы, боялись, как бы не подействовал перелет на нервную систему животных, но мы этого делать не стали. Забродин пощупал пульс, и решили — пусть привыкают без вспомогательных средств. Первый бык так резво выскочил из клетки, что мы испугались, как бы он не врезался в сетку и не пробил ее. Но он остановился, вдохнул шумно свежего воздуха и заревел. Мы стали выпускать остальных животных. У иных от перелета дрожали „ноги, первое время им даже было трудно стоять, но вели они себя сдержаннее. Потом животные закружились по загону и подняли такой рев, что мы побыстрее скрылись в палатке. Дня три ревели, горевали по своей Канаде. Но потом объединились в стадо и успокоились.

Когда привезли овцебыков, погода жуткая стояла. Ветер, дождь, облачность. Я в те дни ни одного снимка не сделал. А на четвертый день прояснило, солнце засияло, тундра золотом засверкала. Вышел я из палатки, смотрю — лежат мои милые у речки, отдыхают. И у меня на душе легче стало, думаю: «Значит, пришлась им наша земля, и дело теперь пойдет».

Начали дом строить, баню, гараж. Одновременно изгородь возводили, делали большой загон. Морозы начались, но к зиме мы успели перевести быков в вольер попросторней, где они уже сами могли отыскивать корм.

К весне мы узнали, что американцы тоже решили подарить нам овцебыков. Сорок голов. Половину было решено выпустить на острове Врангеля, а двадцать доставить сюда. У американцев акклиматизированы гренландские овцебыки, другой подвид, они попросили, чтобы мы их не смешивали с канадскими. Пришлось возводить еще один отдельный загон, а когда завезли, их стадо само собой распалось. Корова с телятами предпочла канадских овцебыков, тянется к ним и постоянно торчит возле сетки. И канадские тоже вроде бы неравнодушны к ней, так и держатся одним стадом, хоть изгородь меж ними рви. Сейчас достраиваем изгородь для основного загона, который охватит большую территорию тундры, где овцебыки смогут свободно пастись как на воле. Как закончим, на Бикаде-Нгуоме опять наступит тихая жизнь. Лишь двое-трое ученых будут жить здесь, заниматься постоянным наблюдением за овцебыками, оберегать их от волков.

Лагерь словно вымер, как и в первый день нашего приезда. Тогда никто не вышел нам навстречу. Мы подошли по скрипящему снегу к жилью, как вдруг распахнулась дверь, и показался усатый парнишка с тазом. Увидев нас, он исчез, через минуту выбежал с ракетницей и выстрелил вверх. Зеленый огонь с шипением загорелся в синем небе. «Нет никого, — сказал он вместо приветствия. — Сейчас приедут, все на работе».

Жилище внутри напоминало охотничье зимовье. Нары, спальные мешки, из грубых досок стол, печка в углу. Стены увешаны одеждой, биноклями и оружием. Два маленьких оконца, без абажуров лампочки над головой. Потом я понял, как хорошо приходить сюда с мороза, как хорошо коротать время в пургу и как хорошо здесь спится...

Виктор Шуст, весельчак, балагур, говорил, что здесь ему живется лучше, чем в Норильске, и, если бы не приемник, постоянно напоминавший ему о происходящем в мире, он никогда бы не уехал отсюда. Но Виктор частенько говорил только для того, чтобы раззадорить, рассмешить или подзавести стихший коллектив. Якушкин же без обиняков признался Забродину: «Тяжеловато, Василий Александрович. Ребята устали, работаем много, некоторые здесь по четыре месяца, менять пора». Как-то Николай Матюшкин, выставив перед собой ладони с полусогнутыми пальцами, сказал с удивлением: «От этого бура пальцы как чужие стали, не сгибаются, слушаться не хотят».

Фото автора

Но когда по утрам встававший обычно раньше всех Якушкин принимался с прибауточками поднимать своих друзей, приговаривая при этом, что, поди, «Марья Ивановна» — так называли здесь кувалду, которой загоняли столбы изгороди в мерзлую землю— давно соскучилась и ждет не дождется молодцев, ребята никогда не роптали, никто не высказывал недовольства. Потому, наверно, что, как сказал Толя Васильев, все сами напросились сюда, хотели видеть начало столь интересного дела.

— Так что же это за зверь такой, овцебык? — спросил однажды Якушкина фотограф Володя. Он только приступил к своим обязанностям и еще не успел проникнуться духом институтских идей. — Внимание стольких людей привлечено к нему, затрачивается столько средств. Выгода-то будет от него какая?

Мне показалось, что Якушкин, который даже приказывал, будто советуясь или прося об одолжении, с трудом сдержался и ответил, стараясь не повышать голоса:

— Даже если бы выгоды не было никакой, то неужели человечеству не интересно было бы увидеть на своей земле ровесника мамонта?!

О существовании овцебыков узнали около трехсот лет назад. Их выдала шерсть, тонкое руно, которое они теряют по весне. Легкая, как паутина, шерсть эта далеко разносилась ветром и застревала на низкорослых кустарниках тундры. Люди предположили, что она может принадлежать лишь живому, неизвестному им существу. Полярные путешественники первые наткнулись на это чудище: рогатое, напоминающее небольшого бизона, с длиннющей, достигающей копыт, грубой шерстью, под которой скрывался удивительно теплый и легкий пух. Обитало оно на побережье Ледовитого океана: в Гренландии, на арктических островах Канады. Его назвали мускусным быком. Но вскоре те же путешественники поняли: резкий запах, который они принимали за мускусный, появлялся лишь тогда, когда тушу освежевывали не сразу. Свежее мясо не имело никакого запаха, было нежным и вкусным. Последние же исследования ученых подтвердили, что у быков нет мускусных желез. Овцебыки стали отличным подопорьем для полярных путешественников и, как и белые медведи, сыграли свою немаловажную роль в освоении и исследовании труднодоступных полярных районов. Но не вкусное мясо овцебыков едва не погубило их. В середине прошлого века в моду вошли их странные, непривычные взору шкуры. По отчетам канадской компании «Гудзон Бей», хорошо видно, как из года в год нарастал охотничий бум. В 1890 году он достиг апогея — в том году компания закупила 1681 шкуру овцебыка. С тех пор дело пошло на убыль, но озабоченные правительство и общественность смогли приостановить руку предпринимателей лишь в 1917 году, после того как стало известно, что в 1916 году была сдана лишь одна-единственная шкура...

Охота на этих животных труда не представляла. Не знавшие веками никакого другого врага, кроме волка, ведущие стадный образ жизни, овцебыки при появлении волчьей стаи выстраивались в каре. Вперед выходили взрослые и сильные быки, за ними прятались самки и телята. Сомкнувшись, животные огораживали себя «частоколом» грозных рогов. К ним невозможно было подступиться, а с их терпением не могло сравниться даже волчье. Долгими часами они могли вести оборону, время от времени устраивая одиночные набеги на волков. Когда тот или иной бык отправлялся «пугануть» волка, строй за ним сразу смыкался, бреши не оставалось. Встретившись с человеком, животные стали применять тот же прием обороны. Не убегая, выстраивались в каре и, глядя в глаза охотнику, ждали. Гром выстрела их не пугал, последствий его животные не осознавали. За упавшим сородичем смыкался строй, когда падали все взрослые быки, их место занимали телята. Так один охотник, отыскав стадо, истреблял его полностью. Подобную защиту, сходную с самоубийством, можно объяснить лишь долгой изолированностью животных. Уйдя вслед за ледниками, они слишком долго пребывали в одиночестве, и слишком внезапно ворвался в их тихое царство жестокий мир. Овцебыки быстро исчезали. На Аляске в последний раз на них охотились в 1870 году, к началу века в Канаде их оставалось совсем немного. Казалось, еще десяток выстрелов — и они исчезнут, как исчезли стеллерова корова, бескрылая гагарка, капский голубь...

Но человечество сумело вовремя остановиться — прекратило охоту на овцебыков, взяло существование их под строгую охрану. С тех пор стада овцебыков стали медленно расти. Но, как утверждают ученые, их еще не так много, чтобы говорить о промысле или о какой-то выгоде. Впрочем, американские ученые надеются использовать в экономике Крайнего Севера овцебыков иным способом. С 50-х годов они начали заниматься их одомашниванием. Овцебыки, как оказалось, легко приручаются, могут пастись в загоне, жить рядом с обычным скотом и ненавидят лишь собак, которых принимают за волков. Одомашнивают животных ради сбрасываемого ими весной подшерстка. Пух этот очень высоко ценится, и с одного животного можно получить до трех килограммов.

Но когда мы разговариваем об этом с Якушкиным, он машет рукой и говорит, что думать об этом нам еще рано: приживутся ли, акклиматизируются?! Ведь были случаи неудачных переселений, когда овцебыки не прижились в Швеции, Исландии из-за теплого, мягкого зимнего климата.

— Об этом можно будет мечтать лет через двадцать — двадцать пять, — говорит Якушкин, — если дело пойдет.

Фото автора

Если дело пойдет... Я вспоминаю Забродина, его слова о таймырских волках и приступаю к нему с просьбой рассказать поподробнее, что он думает об этом соседстве. В свои сорок с небольшим лет доктор биологических наук Забродин исходил Таймыр вдоль и поперек, посвятив двадцать лет жизни его изучению. Крепкий, высокий и сильный, охотник в душе, Забродин по-своему понимает и волков. Он говорит, что известный канадский писатель Фарли Моуэт, выступивший своими книгами в защиту волков, в общем-то написал художественное произведение. Канадские ученые считают, что лучше бы Фарли написал чисто натуралистическое исследование об этих хищниках, до сих пор приносящих немало бед животному миру Канады. О повадках хищников можно говорить много, ибо звери, приноравливаясь к условиям, каждую охоту проводят по-разному. Они могут признать человека, который не преследует их, и не трогать его оленей. Но могут, как настоящие разбойники, отомстить в тот же день, если их стаю тронули. Уже появились волки, которые приноровились спасаться от преследующих их вертолетов, прячась при шуме в редколесье, залегая в овраги. Забродин сам сталкивался с такими. Однажды, работая в экспедиции по изучению диких оленей и песцов, он вышел на след волчьей стаи, гнавшей оленя. След был свежим, волки могли показаться вот-вот. Можно было собрать интересный материал для исследований. Вложив патрон с картечью в ствол, он забросил ружье за спину. Ровный слой облачности закрывал небо, тени пропали. Забродин шел на лыжах, как говорят полярники, «в молоке».

— Так вот, — рассказывал Забродин. — Эта белая муть и подвела меня. Я услышал шум в стороне и, ожидая увидеть волков, посмотрел туда, продолжая идти вперед. Неожиданно я поскользнулся и полетел вниз по склону. В тот же миг услышал выстрел и ощутил резкую боль в ноге, будто туда загнали раскаленный шомпол. Впопыхах я вскочил, обернулся, пытаясь увидеть того, кто стрелял в меня, и, заметив дым из ствола собственного ружья, все понял.

Горячая кровь наполнила унты, окрасила снег. С удивлением чувствуя, что боль можно переносить, не теряя сознания, ученый набросил жгут, пытаясь остановить кровь. Это удалось, но надо было еще выбраться из оврага. Стоять он уже не мог и полз, скатываясь обратно, до помрачения повторяя свои отчаянные попытки. Уже забываясь, подумал внезапно, что лучше бы волки настигли оленя... Голодные, они могли собраться и вокруг него.

Забродина нашли по следу часа через два товарищи, обеспокоенные его отсутствием. Встать он уже не мог. Еще четыре долгих дня он лежал в избушке, непрестанно вкалывая сам себе антибиотики. Нога посинела и опухла, и Забродин понимал, что ему не выдержать эту борьбу с подступающей гангреной. Товарищи уже дважды уходили в пургу, пытаясь добраться до рации, которая находилась за пятьдесят километров. В первый раз они, едва не заблудившись, вернулись. Потом им удалось отправить радиограмму, но даже санитарный рейс не мог состояться. Мело так, что уже в пяти-десяти метрах ничего не было видно. Едва стихло, к ним подсел случайный самолет. Началась долгая борьба врачей за сохранение ноги, и ее удалось спасти, но лишь недавно Забродин с удивлением признался брату-медику, что может сделать полное приседание.

— Я не сторонник, — говорит Забродин, — крутых мер в отношении волков: уничтожить или оставить их. И считаю, что кампания в защиту волков порой ведется по-дилетантски, без учета конкретных условий. Конечно, где-нибудь в Швеции, где волков можно пересчитать по пальцам, их защищать необходимо. А у нас на Таймыре их нужно предварительно как следует изучить... Ведь сейчас, по заявлениям ученых, волков здесь от пятисот до двух тысяч. Как видите, разница в цифрах говорит, что настоящих размеров волчьей стаи мы не представляем. А знать это необходимо. Волки нам нужны. Только они пасут на Таймыре более чем трехсоттысячное стадо диких оленей, которые используются в нашем хозяйстве. Они дают оленям необходимый тренинг, ведут выбраковку больных, слабых и старых, предотвращая развитие в стаде инфекционных болезней. И как всяким пастухам, мы должны им платить, жертвовать ради них частью стада и не жалеть об этом. Но, имея четкое представление о количестве волков, изучив законы их развития, мы могли бы регулярным, строго аргументированным отстрелом подрубать волчьей стае хвост, держать ее в нужных нам размерах. Только так можно было бы свести до минимума наносимый ими, еще довольно-таки ощутимый вред и дать в будущем существовать овцебыкам так, как задумано природой...

Фото автора

Жизнь на Бикаде-Нгуоме идет своим чередом. Якушкии повредил руку, молча перевязал запястье бинтом и тут же принялся замешивать тесто, собираясь назавтра, в день своего дежурства, угостить нас блинами. Намаявшись на морозе с кувалдой, к вечеру друг за дружкой ребята покидают дом. Кто отправляется на снегоходе, кто уходит на лыжах, а кто и пешком. Говорят, что идут на охоту. Иногда приносят куропаток, но, когда однажды я спросил Славу Мельникова, который в сильный ветер пропадал в тундре около четырех часов, сколько он добыл, тот ответил: «Принес парочку, да разве в этом дело». Виктор Шуст время от времени проверяет сеть и приносит несколько хариусов и чиров. Любой из них знает, что делать и с рыбой и с птицей, и может приготовить отличные блюда. Все часто говорят, что на Бикаде должны скоро появиться дикие олени и гуси. Этого времени с нетерпением ждут.

Я же все мучаюсь, никак не могу подобраться поближе к овцебыкам. Без телевиков в загоне вообще нечего было бы делать. Овцебыки издали замечают человека, настороженно собираются кучкой и мчатся прочь, видишь лишь их смешно развевающиеся «юбки», а потом разом оборачиваются, выстраиваются строем и ждут, пригнув голову, показывая рога. Но в общем «звери» эти все-таки быков не очень напоминают. По мере того как я приближаюсь, кто-нибудь из животных начинает тереть о ногу нос, чаще всего это верный признак последующей атаки, но бычки вдруг после этого разворачиваются и пускаются прочь. «Подожди, — говорит мне на это Якушкин, — вот наступит осень, время гона, хотел бы я посмотреть, как тогда за ними пойдешь. На забор взлетишь от страха». И по его словам я понимаю, что, когда это произойдет, он будет очень горд за своих овцебыков, потому что тогда начнется следующий этап в интересном эксперименте по акклиматизации.

В. Орлов, наш спец. корр.

Просмотров: 4802