За колючей проволокой

01 сентября 1975 года, 00:00

За колючей проволокой

Отрывок из книги «Полет в Чикабуко», написанной журналистами из ГДР Вальтером Хайновским и Герхардом Шойманом после посещения концентрационных лагерей в Чикабуко и Писагуа в Чили.

Во времена бывшего президента Чили, ярого антикоммуниста Гонсалеса Виделы, заключенные в Писагуа поставили в этом лагере щит с надписью: «Вилла ла Мальдита» — «Дом проклятого закона» (Имеется в виду «Закон в защиту демократии», ставивший целью придать антикоммунистическим репрессиям видимость законности.).

Сегодня над воротами лагеря красуется официальная вывеска: «Лагерь военнопленных».

Итак, военщина считает своих узников «военнопленными». Но на какой войне они взяты в плен? Военщина утверждает — и этим обосновывает свой террор, — что в Чили налицо «состояние внутренней войны». Однако каждый, кто видел ситуацию в стране после фашистского путча 11 сентября 1973 года, знает, что о «внутренней войне» (11 сентября 1974 года было отменено провозглашенное в нарушение конституции «состояние войны» и вместо него объявлено «осадное положение в степени внутренней обороны», с тем чтобы ввести в заблуждение мировую общественность.) там не идет и речи; утверждение это шито белыми нитками и пущено в ход специально для того, чтобы можно было пренебречь даже видимостью законности. До тех пор, пока в Чили существует хотя бы один «лагерь военнопленных», чилийская военщина выполняет бесславную роль оккупационной власти в собственной стране.

Трудно передать словами то тягостное впечатление, которое оставляет концлагерь в Писагуа. Представьте себе мрачный кубический блок из бетона. Прежние заключенные — уголовники — из него удалены: взломщиков, карманников, сутенеров и мошенников либо амнистировали, либо перевели в другие места. Теперь сюда помещены более опасные «преступники»: члены партии Народного единства, политические активисты. Тюрьма переполнена до отказа. Рабочие команды, составленные из первых арестантов, спешно чинят жалкие халупы, оставшиеся со времен массовых ссылок, практиковавшихся В и делом. В старые камеры-клетушки порой попадают и сыновья тех, кто некогда сидел в Писагуа.

Беспрерывно тянутся колонны заключенных — одни на работу, другие с работы, — хрипло выкрикивая военные песни. Чаще всего им приказывают петь песню, сложенную в полку, в котором глава хунты Пиночет служил в молодые годы. На холме расположилось на боевых позициях несколько «джипов» с пулеметами. Трудно сказать зачем: ведь Писагуа не такое место, где у охраны то и дело возникают осложнения.

— Вы можете назвать нам свое имя?

— Меня зовут Луис Веласкес Гальвес.

— Давно вы в Писагуа?

— С 6 декабря 73-го года.

— Были вы членом какой-либо партии?

— Да, членом коммунистической партии...

— Как ваше имя?

— Хесус Умберто Марин Пастене.

— Состояли вы в какой-либо партии?

— В социалистическом народном союзе.

— С каких пор вы здесь находитесь?

— С 24 сентября.

— Пожалуйста, назовите ваше имя.

— Серхио Бассаль Сунгаи.

— Состояли вы в коммунистической партии?

— Нет, сеньор.

— Почему вы попали сюда?

— Я нахожусь здесь до суда под «превентивным» арестом.

Ответы заключенных в Писагуа почти не отличаются друг от друга.

...Энрике Вандаме Альдона, член коммунистической партии, в лагере с 6 декабря.

...Карлос Патрисио Прието Павес, независимый, в заключении с 4 октября.

...Альберто Лоренсо Лопес Перес сочувствовал социалистической партии...

— Можно узнать ваше имя?

— Хосе Стейнер Монтес.

— Были вы членом какой-либо партии?

— Нет, я никогда не был членом какой-либо партии.

— В данный момент находитесь здесь в заключении?

— Под «превентивным» арестом. Пока ведется следствие.

— Вы работаете здесь в качестве врача?

— Да.

— Почему вы сюда попали?

— Ну, я полагаю... в отношении меня ведется расследование, потому что в свое время я прошел курс спортивной медицины на Кубе, и этот факт делает меня в высшей степени подозрительным: а вдруг я изучал там нечто другое? Я поехал на Кубу в октябре прошлого года (1972 год. — Прим. ред.) на месяц, чтобы прослушать курс спортивной медицины, поскольку в Икике, городе, где мы работали врачами, был принят план всеобщего спортивного воспитания. Предстояло провести медицинские исследования, поэтому нас и послали учиться на Кубу.

В Сантьяго мы попытались выяснить что-нибудь более определенное о статусе заключенных режима Пиночета. Но пресс-секретарь хунты Федерико Виялобис изъяснялся весьма туманно:

— «Состояние внутренней войны», в котором мы находимся, дает нашим органам власти право перемещать людей из одного места в другое. Люди, которых это коснулось, являются задержанными, а не заключенными...

— Господин секретарь, не можете ли вы сказать, почему хунта не разрешает представителям общественности посещать лагеря заключенных?

— Вы имеете в виду, почему людям не разрешается навещать задержанных? Полагаю, это продиктовано соображениями гуманного характера. Ведь так неприятно видеть человеческое существо, которое страдает! Мне отнюдь не улыбается выставлять напоказ людей в незавидном положении арестантов. Я считаю, это было бы оскорблением их человеческого достоинства...

Большего цинизма, чем эта «забота» о человеческом достоинстве, нельзя придумать! Поправ все человеческие права, люди хунты пытали и убивали десятки тысяч людей, набивали эшелон за эшелоном заключенными, разбивали семьи, отрывали отцов и матерей от детей, разлучали сыновей и дочерей с родителями. И после всего этого глашатай хунты осмеливается разглагольствовать о человеческом достоинстве! Нас глубоко взволновала встреча в Писагуа с группой женщин, в основном молодых, в расцвете сил, которые были брошены в лагерь просто по подозрению, на всякий случай. И что особенно показательно, все они держались спокойно, с поразительным самообладанием, не утратив своего достоинства.

— С каких пор вы здесь, сеньорита?

— С 22 декабря.

— Состояли вы в какой-либо партии?

— Нет.

— Как вы полагаете, сколько вам еще придется здесь пробыть?

— Понятия не имею...

— Назовите, пожалуйста, ваше имя?

— Надя Карейа.

— С какого времени вы здесь?

— С 6 декабря.

— Являетесь вы членом какой-либо партии?

— Да, членом коммунистической партии.

...Леонора Альварес Рейес, ни в какой партии не состояла, в лагере с 23 ноября.

— Как долго вам предстоит сидеть в лагере?

— Столько, сколько прикажет комендант.

...Инес Сифуэнтес Кастро, сочувствующая, в заключении третий месяц.

— Как вы думаете, когда вас освободят?

— Не знаю, сеньор.

...Патрисиа Пасарро Лательер доставлена в лагерь 15 ноября 1973 года, единственной организацией, в которой она состояла, был левый студенческий союз...

«Лечь!» — «Встать!» — «Лечь!» — «Встать!»

Каменистая площадка у подножия крутого скалистого Склона. Группа обнаженных по пояс заключенных. Командует длинный как жердь фельдфебель с автоматом. Сопровождающий нас офицер разрешает снимать эту группу только издали; запись на магнитофон отпадает. Перед нами сплошь молодые люди; позднее нам становится известно, что это юные коммунисты и социалисты, которых должны «перевоспитать» военная муштра и солдатские песни о счастье умереть за отчизну.

Позже на плацу перед тюрьмой вновь утомительные «гимнастические упражнения», а точнее — откровенное издевательство. Потом в палящий полуденный зной целую вечность им предстоит шагать внутри квадрата каменных тюремных стен. И все время: «Три — четыре!» И опять солдатские песни. Вся эта изматывающая процедура, которую мы наблюдаем, преследует одну цель: «привить дисциплину»! Дисциплину? Но ведь мы знали их, молодых борцов, именно как носителей высокой дисциплины. Когда они отправлялись добровольцами трудиться на благо Чили, то проявляли образцовую дисциплину, причем делали это не из-под палки, а с песней и смехом. Когда родина оказалась в опасности, когда реакция вероломно выступила против правительства Народного единства, они были на посту: как «добровольцы отечества» они обеспечивали фабрики сырьем, таскали на своих спинах продукты питания в районы Сантьяго, которым угрожал бойкот предпринимателей.

Неужели же хунта всерьез верит, что эту великую патриотическую дисциплину можно вырвать из сознания и из сердец молодых людей? Сальвадор Альенде — в своих последних словах, сказанных уже в горящем дворце «Ла-Монеда», — ответил на вопрос отрицательно. Пусть сейчас им приходится повиноваться, демонстрировать внешнюю покорность, ибо они обязаны выстоять. Ведь они знают: Чили нуждается в них.

Щит с предостерегающей надписью: «Стой. Запретная зона!» За ним — дом комендатуры лагеря. Сопровождающий нас офицер приготовил сюрприз: подходят два заключенных с какими-то непонятными предметами в руках. Можно подумать, что здесь скоро начнется детский праздник. Прямо у нас на глазах и специально для нашей кинокамеры на дороге появляются миниатюрные сторожевые вышки, игрушечный шлагбаум, лагерный щит, рядом с ним «джип». Как с гордостью поясняет наш сопровождающий, эти арестанты получили задание изготовить модель всего концентрационного лагеря Писагуа. Впоследствии она будет отправлена в Сантьяго полковнику Эспиносе, начальнику всех лагерей страны, — своего рода вещественный отчет о строительных достижениях военной диктатуры здесь, на севере.

Впрочем, в том, что в Писагуа идет «обширное» строительство, мы смогли убедиться и сами, пройдя еще сто метров.

Лагерь стал слишком маленьким для далеко идущих планов хунты. Поэтому на соседнем пустыре воздвигаются новые строения. Барак за бараком, обозначенные всеми буквами алфавита от А до Z, огромный плац, шеренга отхожих мест, причем все это уже обнесено колючей проволокой. У пустого конца лагеря вид жутковато призрачный. Но деятели, сидящие за письменными столами в Сантьяго, вынашивают планы похода «против марксизма». И вот на тысячи километров севернее вырастают эти «постройки целевого назначения», которым недолго предстоит пустовать. Жестокость, воплощенная в деловитость.

В бараках — двумя рядами нары в два этажа; между ними проход. Ни стола, ни стула. Одеяла на нарах — новые, не бывшие в употреблении. Ни один заключенный еще не поступил в новый лагерь Писагуа, ни один еще не лежал здесь на нарах. Но вся эта тщательно выполненная тюрьма, модель которой, как своего рода рапорт о завершении строительства, должна быть отправлена в Сантьяго, свидетельствует о том, что фашистская хунта настроилась на длительное состояние «внутренней войны».

А это означает, что она отнюдь не уверена в своем конечном успехе и заранее предполагает появление тысяч новых борцов. Ведь военный путч не разрешил ни одного из противоречий, существовавших в Чили, а, наоборот, еще больше обострил их. Точно так же, как буржуазия порождает в лице пролетариата своего собственного могильщика, фашистская военная диктатура пробуждает в народе антифашистское сопротивление. Наверняка возникнут новые боевые союзы, еще более широкие, чем Народное единство. Что можно сказать о новом «порядке» в Чили? То же, что Роза Люксембург сказала о «порядке», последовавшем за ноябрьской революцией 1918 года в Германии: «Тупые палачи! Ваш «порядок» построен на песке. Завтра революция бурно устремится вперед и, к вашему ужасу, под звуки труб возвестит: «Я была, я есть, я буду».

На плацу перед тюрьмой четырехугольником выстроены заключенные. Ежедневный ритуал каждого чилийского концлагеря: заключенным приказано петь чилийский национальный гимн — одно из мероприятий, проводимых хунтой для «перевоспитания в духе национального мировоззрения». Однако с течением времени гимн стал для военщины жутковатым; в лагерях и тюрьмах, да и в школах страны поющие отчетливо выделяют те строки гимна, в которых о Чили говорится: «Ты станешь, либо могилой свободных, либо прибежищем угнетенных». Обеспокоенная хунта опубликовала в газете «Эль Меркурио» от 10 апреля 1974 года «Инструкцию по интерпретации национального гимна», в которой особый упор делается на третью строфу, восхваляющую армию.

Национальный гимн Чили. Как часто мы слышали его во время нашего пребывания в стране год назад! Его пели коммунисты и социалисты, радикалы и христиане, однако его пели и фашисты и националисты. Одно время мы даже собирались положить его в основу кинематографического рассмотрения вопроса о том, кто, собственно, имеет право претендовать на роль подлинного защитника чилийского народа. И теперь, когда мы услышали, как поют гимн наши товарищи — заключенные, когда мы вновь просматривали отснятые нами кадры этой сцены, нам вспоминалось, как Сальвадор Альенде в президиуме одного собрания незадолго до фашистского путча, стоя, пел гимн Чили. Музыкальное вступление отзвучало. Альенде поднял обе руки, словно дирижер, в уголках рта мелькнула его неповторимая ободряющая улыбка... Так стоял он и пел, и его образ живет в тех, кто сегодня поет за колючей проволокой концлагерей.

«Перевоспитание в духе национального мировоззрения»? Какая нелепая самонадеянность! Словно хоть один борец Народного единства может не быть страстным патриотом! Экспроприация иностранных монополий — на благо Чили. Национализация земных недр — на благо Чили. Земельная реформа — на благо Чили. Ежедневная кружка молока для детей — на благо будущего Чили. Нет, коммунисты и социалисты никогда не были безродными людьми. Они интернационалисты и вместе с тем патриоты. Те, кого здесь, в Писагуа, и в других лагерях хунта заставляет петь гимн с целью перевоспитания, сделали для Чили больше, чем все буржуазные правительства, вместе взятые, ибо они указали дорогу к утверждению национального достоинства, независимости суверенитета. С каким воодушевлением пели они гимн любимого Чили, как много из обещанного ими стало реальностью в годы Народного единства! Да, они знают свой гимн, сегодняшние узники, завтрашние победители. «Прекрасное Чили», о клятве которому поется в гимне, возникнет, и тогда канет в Лету генеральская клика, нарушившая присягу и предавшая родину. Подавляемые, но неподавленные, ваше пение грянет бурей!

В. Хайновский, Г. Шойман

Перевела с немецкого М. Осипова

Просмотров: 6284