«Иметь Родину!..»

01 июля 1975 года, 00:00

«Иметь Родину!..»

Перед отъездом на Ближний Восток я спросил у своего приятеля-журналиста, побывавшего в лагерях палестинских беженцев:

— Что тебя поразило там больше всего?

— Дети, — коротко ответил он. — Тысячи ребятишек, лишенных детства. У каждого из них своя маленькая трагедия. Но даже одной такой истории достаточно, чтобы проклясть и навсегда возненавидеть войну...

Лишенные детства

Не помню, кто сказал, что горе и нищета везде на одно лицо. В справедливости этих слов я убедился, побывав в лагерях палестинских беженцев в Ливане, отличавшихся друг от друга лишь названиями. Повсюду одинаковые жалкие лачуги, приникшие к земле, словно ослабевшие от голода люди, у которых нет сил встать на ноги или хотя бы прикрыть свою наготу. Наспех сооруженные из фанерных ящиков, камня, листов жести и выцветшего на солнце тряпья, издали они кажутся не человеческими поселениями, а какими-то фантастическими муравейниками.

Всюду глаз невольно задерживается на изможденных лицах ребятишек, играющих в пыли на самом солнцепеке среди лачуг и палаток.

— Они не знают вкуса мяса и молока. Для нас, взрослых, это не так важно, мы все равно будем сражаться, пока бьется сердце. Мы привыкли к лишениям. Но нам больно смотреть на малышей, так и не узнавших детства, — с грустью объясняет сопровождающий меня палестинский партизан Али Рашид, жилистый смуглый парень с неулыбчивым лицом и глубоким шрамом — скорее всего от осколка — на левой щеке.

Ему нет и девятнадцати. Сирота. Свое настоящее имя он скажет мне по секрету только тогда, когда настанет время прощаться. При первом знакомстве я боялся, что каждое слово из него придется вытягивать клещами. Но мои опасения, к счастью, не подтвердились. Рашид оказался не только заботливым товарищем, что было вовсе не лишне во время нашей поездки, но и интересным рассказчиком. Очень скоро я заметил, что взгляд Али наполняется грустной теплотой, когда речь заходит о ребятишках. Мне показался необычным этот взгляд у девятнадцатилетнего парня, пятый год не выпускающего оружия. Ведь так тепло мог смотреть на детей лишь умудренный опытом и проживший долгую жизнь человек.

— Но этим ребятишкам живется еще не так плохо, — продолжал свой печальный рассказ Али. — У них есть родители. Я покажу тебе детей, у которых война отняла все. Понимаешь? Все! — Он пристально посмотрел мне в глаза.

— Эти дети — львята, рожденные войной. Они слишком серьезны, как уставшие от жизни старики. Горе убило в них улыбку. Все новое, необычное вызывает у них не радость, не беззаботное любопытство, а недоверие, настороженность. Некоторые из них уже успели стать бойцами, и взрослым стоило больших трудов отправить их из партизанских отрядов на ливанскую территорию...

Да, десятилетние мальчишки хотят сражаться, мечтают об оружии. Но они при этом думают не о личных подвигах, а о том, как освободителями вернутся на свою родину.

Однажды мне довелось стать свидетелем характерного эпизода. На улице небольшого южноливанского города Набатия обвешанный камерами западный журналист этак по-барски, со снисходительным любопытством пресыщенности допытывался у стайки оборванных ребятишек, окруживших его, чего им больше всего не хватает. Его вопросы были, мягко говоря, наивны. Ведь достаточно побыть в лагере палестинских беженцев несколько минут, чтобы понять — они нуждаются буквально во всем. Например, когда в семье палестинца на свет появляется ребенок, мать снимает ветхое тряпье со старших, чтобы запеленать новорожденного. А незадолго до этого случая Али как-то обронил фразу, навсегда запомнившуюся мне:

— Посмотри, как эти маленькие хитрецы обманывают голод — едят землю, — сказал он и отвел взгляд.

Перед нами же стоял человек, казалось свалившийся с Луны. Ребятишки молча переминались с ноги на ногу, словно не понимая вопроса, хотя ой был задан на вполне сносном арабском языке. Их голодные глаза так и прожигали журналиста.

— Так чего же вам больше всего хотелось бы? — переспросил он.

И тогда один из ребят постарше, на вид лет одиннадцати, гордо взглянул на него и ответил:

— Иметь родину!

«Подарки» из Тель-Авива

Игрушка — материальное воплощение радости ребенка. Игрушки — ворота в особый, сокровенный мир, недоступный взрослому. Без них немыслимо детство. В школах и лагерях для беженцев я видел, как маленькие палестинцы мастерили для себя игрушки. При этом они проявляли такую изобретательность и фантазию, что просто диву даешься. Но мне врезался в память другой случай, связанный с игрушками.

Был мой последний вечер в Бейруте. Завтра в Дамаск. Мы сидели с Али Рашидом на террасе небольшого кафе. С моря дул свежий ветерок, прогоняя духоту и усталость. Луч прожектора далекого корабля неторопливо скользил по прибрежным камням и застревал где-то в темнеющих скалах. Небо было усыпано яркими звездами, а над горизонтом лениво поднимался сонный месяц. Время от времени я посматриваю на часы. Али замечает это и виновато пожимает плечами: что-то, видимо, задержало моих друзей.

Но вот внизу громко хлопает дверца машины, и через минуту на террасу вваливается компания молодых парней. Шумные приветствия, напутствия, пожелания счастья и здоровья. Кто-то протягивает мне пачку фотографий. На них игрушки: забавные слоники, лупоглазые мопсы, красавицы куклы с распущенными белыми волосами. Под снимками надпись «Сделано в Израиле».

— Снято в лагерях беженцев, — пояснил кто-то, заметив мое недоумение.

Однако я все еще ничего не понимал. Как игрушки, сделанные в Израиле, попали сюда, в лагеря палестинцев? Что это — трогательная забота добрых дядей из Тель-Авива?

Оказывается, нет. Просто это еще одно военное преступление, варварство XX века. Белокурые красавицы — это смерть. Куклы начинены взрывчаткой. Игрушки сбрасывались с самолетов во время военных действий над населенными пунктами и лагерями палестинских беженцев.

Мне показали снимок искалеченной девочки, взявшей в руки такую игрушку. Взрывной механизм сработал безупречно: малышка лишилась кистей рук, а ее лицо покрылось оспой шрамов от мельчайших осколков. Али Рашид рассказал, что стоимости одной куклы-смерти хватит, чтобы снабдить игрушками, по крайней мере, добрую половину детей в лагере беженцев.

Да, технология смерти сделала шаг вперед: раньше были мины-сюрпризы; теперь появились взрывоопасные игрушки.

Дети рисуют войну

В той же Набатии мы с Рашидом зашли в школу, где учатся маленькие палестинцы. Собственно, школы в нашем представлении — с просторными светлыми классами, кабинетами, физкультурным залом — не было и в помине. Стояло низенькое обшарпанное здание, похожее на барак, в нескольких тесных комнатушках которого яблоку негде было упасть. Теснота теснотой, но в школе не хватает даже самого необходимого — учебников, тетрадей. И все-таки больше всего меня потрясли детские рисунки, которые нам показали. На каждом затаилась война. Как и все дети мира, маленькие палестинцы рисуют солнце, зеленые деревья, море, дома, людей. Но деревья у них объяты красным пламенем, в море тонет подорванное судно, дома превращены в развалины, а люди... люди валяются на земле, широко раскинув руки.

И я долго перебирал эти бесхитростные и от того еще более страшные своей правдивостью рисунки, тщетно пытаясь найти хоть один, где бы не присутствовала смерть. Мой взгляд невольно задержался на картинке семилетнего Саида. На ней не было ни развалин домов, ни вражеских самолетов, ни тонущих кораблей. Только собака и группа людей. «Наконец-то мирная сценка», — подумал я. Но тут вдруг до меня дошло ее настоящее содержание: на рисунке Саида человек в форме израильского солдата натравливал собаку на другого человека!

Учитель, заметив, что я внимательно рассматриваю необычный рисунок, молча подошел к Саиду и закатал оба рукава рубахи до самых плеч. Кожа на руках мальчика была вся в нежно-розовых полосах и рубцах, оставленных клыками овчарки. Я стиснул зубы и отвел взгляд.

Учитель отпустил ребят на перемену, и они говорливой стайкой высыпали на крохотный школьный дворик. Мы с Али тоже вышли вслед за ними и сели на камень в куцей тени у стены здания, наблюдая за игрой детворы. Али тронул меня за руку и глазами показал на худенького мальчугана, присевшего на корточки в углу двора в стороне от сверстников.

— А у этого малыша отняли даже имя, — негромко начал рассказывать Рашид. — Он, кажется, из Кфар-Шубы. Ни имени своего, ни места, где жил, ни имен своих родителей и братьев не помнит. Единственное, что сохранилось у него в памяти, как прилетели израильские самолеты и начали бомбить. Их дам загорелся. Отец и мать погибли от осколков. С братьями он убежал из селения, а потом в пути они растерялись. Его нашли одного в пустыне. Врачи сказали, что у мальчика шок. Он прямо-таки панически боялся самолетов. Каждый раз, когда они появлялись в небе, мальчик забивался в какую-нибудь щель и сидел, едва живой от страха, втянув голову в плечи. Самолет принес ему страдания, и он не ждал от его появления ничего хорошего. Стоило кому-нибудь сказать «тайара» — «самолет», как глаза мальчика округлялись и он в испуге задирал голову вверх...

По словам Рашида, учитель долго думал, как заставить безымянного мальчика не бояться самолетов. Идея пришла неожиданно. Он смастерил из картона макет израильского самолета и на глазах малыша разорвал его.

— Видишь, что я сделал с этой тайарой? Так и наши солдаты расправляются с ними, — объяснил учитель.

Этот простой психологический эксперимент имел успех. Мальчик впервые улыбнулся, а потом целый день играл с остатками картонного самолета. Правда, на картинках Тахрыр — это имя, данное малышу, по-арабски означает «свободный», — по-прежнему рисует зловещие самолеты и падающие на землю бомбы.

Смерть львенка

Эта встреча произошла в небольшой деревне по дороге в Эль-Рашидию, куда мы заехали по предложению Али к его друзьям-палестинцам. Мы сидим под старыми пальмами, и мелкие капли невесть откуда занесенного дождя едва слышно барабанят по листьям. За его сплошной сеткой исчезли и небо, и горизонт, и выжженные солнцем каменистые поля. Но никто не обращает на дождь внимания: мы слушаем песню палестинца Халида и его гитару. Шепотом, чтобы не мешать другим, Рашид переводит мне непривычно тягучий гортанный речитатив. Это песня о Львенке, о его борьбе и жизни, о его любви к родной земле, о его маленьких радостях и его смерти.

Слезинки дождя, бросаемые ветром, скатываются по лицам слушателей-палестинцев, и мне кажется, что это сидят старшие братья Львенка, скорбящие о нем. Война. Она уже не один год незримо присутствует здесь, в этой ливанской деревушке, бродит вокруг этих людей, может схватить любого из них своей костлявой рукой и безжалостно швырнуть на истерзанную металлом землю, как это случилось со Львенком.

...Непроглядная темнота поглотила все окрестные предметы, и, чтобы не сбиться с пути, партизанам приходится ориентироваться по ночным шорохам пустыни, по едва уловимым запахам, по только им известным приметам. В небе ни звездочки. Расплывчатыми тенями партизаны неслышно пересекают каменистый клочок поля перед палестинской деревней и припадают к земле. Тишина кажется такой дружески надежной, успокаивающей, что не хочется рвать ее выстрелами. Но в деревне враг. Он захватил заложников — мирных жителей. Этих людей надо освободить и увести далеко от родных мест, чтобы враг опять не схватил их. Они будут жить со своими земляками в лагере для палестинских беженцев, будут жить в нищете и голоде. Но они будут свободными, у них будет надежда, а сердца их будут переполняться гневом и болью, тоской по родине и еще большей любовью к ней.

Если заложников не освободить, через два дня израильтяне расстреляют их.

Командир подает условный сигнал. Атака. Выстрелы и крики раздирают тишину на клочки, расшвыривают ее по ночной пустыне. Бой, едва вспыхнув, тут же потух, заложники отбиты. Партизаны разделились на две группы. Одна поведет жителей деревни в лагерь для беженцев; вторая должна прикрыть их отход, а затем, если удастся, уйти по другой дороге, чтобы сбить со следа погоню.

Густая тяжелая тишина вновь плотно окружила десятерых оставшихся. Кажется, что война отступила, ушла куда-то далеко во мрак пустыни. Проходит полчаса. Все. Можно сниматься, скользнуть в темноту, раствориться в ней и еще раз обмануть подстерегающую тебя смерть.

Партизаны уже перевалили каменистую гряду холмов, когда где-то сбоку закашляли, заскрипели минометы израильтян. Львенок сразу узнал их голоса и бросился к командиру. Взрыв мины ударил сзади неожиданно. Короткий, полный злобы визг, и куски металла в бешенстве рвут еще не окрепшее тело подростка. Так из-за угла предательски наносит удар кинжалом трус.

Партизаны идут медленно, по очереди передавая друг другу носилки. Первая четверка, вторая, первая, вторая, и так каждые полчаса. Полуденное солнце заливает потом глаза, сухой воздух раздирает горло. Усталость громко стучит в висках, и кажется, что земля плавно колышется под ногами. Львенок смотрит в небо, разорванное на белые и голубые лоскутки. И представляются ему тенистые дороги, пролегающие под трепещущей ветровой дрожью листвой, холодная, как лед, вода, что течет по деревянным желобам, переливаясь всеми цветами радуги, — его земля, его родина.

...Он появился в отряде недавно. Родители его погибли, и командир, который знал их, решил взять Львенка в отряд, несмотря на возраст. Мальчишка стал солдатом. Он делал все, что и взрослые: стоял на часах, изучал оружие, ходил в рейды, разбирал развалины домов после бомбежки. Партизаны заметили, что Львенок никогда не расставался с длинным ножом из дамасской стали. Говорили, что нож достался ему от деда. В свободную минуту он вытаскивал его из ножен, точил и подолгу чистил. Украдкой от всех поглаживал нож, как близкого друга, и что-то нашептывал.

Львенка спрашивали:

— Зачем тебе этот нож? Ведь тебе дали автомат...

А он молчал и загадочно улыбался.

...С дальних пастбищ возвращаются овцы. Их копытца, словно дождь, дробно стучат по земле. Пыль медленно ползет вверх и золотится на солнце.

Командир первым подходит к пастуху и приветствует его. Потом появляются остальные. Носилки со Львенком опускаются на землю. Пастух здоровается с партизанами и выжидающе смотрит на них.

— Нам надо немного мяса, — говорит командир. — Хотя бы для него, — он кивает в сторону Львенка. — До лагеря мы доберемся только ночью, а парень ослаб от потери крови.

Пастух скорбно качает головой.

— Хорошо, я дам все, что вы просите… Что с ним? — спрашивает он, подходя к носилкам.

— Это наш Львенок, — поясняет один из партизан. — Израильтяне накрыли нас из минометов, когда мы отходили. Одна мина разорвалась рядом с командиром. А Львенок упал на него и прикрыл своим телом.

Пастух всматривается в лицо Львенка и бормочет:

— Жаль парня... У него доброе лицо и руки пахаря.

— Он мечтал стать музыкантом, — говорит командир.

Вечерние тени вытянулись по каменистой пустыне. Неподалеку с шумом взлетел орел и устремился за добычей, пользуясь последними лучами дневного света. Птица парит в вышине, чуть покачивая крыльями. Снизу орел кажется красным, объятый пожаром вечернего неба.

Солнце быстро скользит за дальние холмы. Остается лишь светлая полоска теплого луча — узкая, как лезвие ножа Львенка, который и сейчас у пояса хозяина. Партизаны сидели вокруг носилок и молча курили, следя за этим последним лучом заходящего солнца. Он призрачно дрожал в воздухе и вдруг мягко коснулся лица мальчика. Львенок поднял руку, словно хотел погладить его. Но рука, почерневшая и высохшая, с не по-детски вздутыми венами, бессильно упала на грудь.

— Потерпи, скоро будем в лагере. Там врач, он тебя спасет. Слышишь, Львенок? Ты на своей земле...

Мальчик, что было сил, стиснул руку командира и тут же выронил ее.

— Все, — прошептал кто-то.

Партизаны встают, стаскивают с головы пропыленные береты.

Прогремел взрыв, и в неглубокую воронку, опустили завернутое в плащ тело.

...Дождь прошел, опустились малиновые сумерки. Мы слушаем песню Халида, которая, постепенно затихая, улетает навстречу сухому пустынному ветру, навстречу зарослям фригана, где кровью сочится закат. Звуки дрожат в сумерках, словно чье-то сердце, вырванное из груди и готовое вот-вот разорваться.

— Как его настоящее имя? — спросил я у Рашида.

— Какое это имеет значение? — вздохнул Рашид. — Настоящих имея тысячи, как и ребят, которых называют у нас львятами.

Вадим Бурлак

Бейрут — Эль-Рашидия — Набатия

Просмотров: 4711