Плоды ненависти

01 июня 1975 года, 00:00

Плоды ненависти

В то раннее августовское утро по улицам квартала Порт-д'Экс, который марсельцы окрестили по-арабски «касбой», бродил одинокий алжирец. Улицы там мало чем напоминают французские: узенькие, мрачные. Над мостовой — гирлянды белья. Деревянные подпорки, словно костыли инвалидов, поддерживают прогнившие стены домов. В канавах у тротуаров журчит грязная вода с плавающими помоями. А на рассвете тощие рыжие собаки устраивают целые сражения с крысами у мусорных баков.

Часов в восемь на улицах появляются торговцы-алжирцы, громоздя на прилавки из старых раскладушек свой убогий товар: клеенчатые чемоданы, куртки из кожзаменителей, развешивают яркие, пестрые платья для берберских женщин и синие китайские халаты. По соседству, на Рю-де-Шапелье, «негоцианты» раскладывают на подносах всякую мелочь: бритвенные лезвия, дешевое мыло, цепочки для ключей, украшенные медальонами с изображением Наполеона III. Рю-де-Презантин оккупируют цирюльники, важно восседающие в розовых и зеленых фанерных будках, оклеенных изнутри фотографиями хорошеньких девиц и мечетей. А на Рю-Пюви-де-Шаван здоровенный мясник лениво развешивает на стальных крючьях бараньи туши внутри своей окрашенной в кроваво-красный цвет лавчонки, над дверями которой красуется талисман — пластиковая рука Фатимы.

Из захудалых гостиниц «Отель де л'Армиетис», «Отель де Фосеен» и безымянных ночлежек текут ручейки сонных алжирцев, уступающих еще хранящее их пот и тепло подобие матрасов на несколько часов своим менее удачливым приятелям, которым негде ночевать. Неподалеку открывают свои двери турецкие бани с чахлыми пальмами и гипсовыми статуями Здоровья и Гигиены в раздевалке и темными делишками, творящимися внутри. Вскоре на улицы высыпает шумная смеющаяся толпа дочерей Африки в цветастых одеждах. Стараясь остаться незамеченными, проскальзывают кабильские женщины с татуировкой на лицах. Скрытые под покрывалами торопятся арабские женщины с бледными лицами и большими черными глазами. В баре «Черный рай» сенегальские щеголи макают в чай свои булочки. В толпе продавщиц цветов несколько изможденных проституток пытаются заработать свои жалкие гроши, пользуясь утренним оживлением. Их высокие рыжие прически снуют перед «Отель де Верден», некогда великолепной гостиницей, где широкая лестница с коваными перилами теперь ведет в убогие номера. Лепная нимфа начала века над его дверью давно уже превращена в мусульманскую гурию с накрашенными бровями, родинкой и черными волосами. Напротив, в облупившуюся церковь св. Теодора, к мессе медленно стекаются французы. Косые лучи утреннего солнца на Рю-де-Доминикэн бросают яркие пятна света на статую Святой Девы, прыгают по арабским и антирасистским лозунгам на стенах. Из арабских кафе доносится музыка каирского радио. Смуглые мужчины с морщинистыми лицами и золотыми зубами потягивают мятный чай и громко стучат костяшками домино.

В одном из таких кафе в то утро сидели два молодых человека, оба приехавшие из восточного Алжира и работавшие на стройке в Этан-де-Берр. Когда в кафе вошел алжирец и заказал себе кофе, молодые люди вдруг узнали в нем своего двоюродного брата, Салаха Бугрина, родившегося, как и они, в Майданских горах, близ Седраты. Встречая родственника, алжирец обычно кричит от радости, вскакивает и принимается трясти ему руку. Затем четыре раза целует, призывает милость аллаха и только потом начинает расспрашивать о семейных новостях. Увы, Салах Бугрин посмотрел на своих кузенов отсутствующим взглядом, сел рядом, но не произнес ни слова. Глядя в пространство, он выпил кофе и ушел, даже не кивнув на прощанье. Бедный Салах, подумали они, должно быть, аллах лишил его разума.

В тот же день водитель троллейбуса № 72 Дезире-Эмиль Жерлаш вез пассажиров на пляж. Троллейбус остановился около зоопарка. Вошел Салах Бугрин. Водитель, также продававший билеты, потребовал у алжирца плату за проезд, но ответом был лишь все тот же отсутствующий взгляд. Что сказал затем Жерлаш, неизвестно или известно неточно. Может быть, он и не обругал Бугрина, хотя вполне мог обозвать «крысой», «гнусным типом», «подонком» или любым другим французским словом, оскорбительным для арабов. В глазах Жерлаша все было просто: «Вот араб, который не хочет платить. Или он заплатит, или я его вышвырну». Жерлаш начал кричать на него. В конце концов Бугрин нашел деньги и, взяв билет, сел сзади водителя. Лишь низкая перегородка отделяла его от Жерлаша.

Троллейбус тронулся. И тут Салах Бугрин выхватил из кармана нож и вонзил его в спину Жерлаша. Троллейбус проехал еще немного по бульвару и остановился. «Помогите! Убийство!» — кричали перепуганные пассажиры. В троллейбус вскочил проезжавший мимо мотоциклист, оказавшийся бывшим боксером. В руках у него был железный прут, которым он ударил Бугрина по голове. Алжирец без сознания рухнул на пол. Теперь на него набросились пассажиры, особенно женщины, и наверняка растерзали бы Бугрина, если бы не подоспела полиция. Алжирец очнулся лишь 15 сентября и не смог вспомнить ни одной подробности событий 26 августа. По свидетельству психиатров, обследовавших его, он был в отчаянии от случившегося.

Этот трагический эпизод можно было бы счесть случайностью, если бы не одно «но». Еще в начале года политиканы на юге страны обратили внимание на то, что антиарабская кампания может привлечь на их сторону значительную часть избирателей. «Тулон должен оставаться Тулоном», — провозгласил мэр этого города. «Ни одного чужака в Грассе!» — призвал мэр Грасса, расценивший демонстрацию эмигрантов из Северной Африки как подрыв привлекательности своего города для туристов. В нарушение закона он приказал разогнать демонстрантов с помощью пожарных брандспойтов. Во время последовавших за этим допросов одного тунисца избили до такой степени, что сочли мертвым, и он очнулся лишь на городской свалке, куда его выбросили, чтобы избежать скандала. В Оллиуле, близ Тулона, расисты заговорили даже о газовых камерах — в порядке этакой милой шутки.

А пока вполне всерьез они начали обстреливать из автоматов арабские кафе и швырять бутылки с горючей смесью в общежития арабов. Впрочем, арабам кампания малевания на стенах оскорбительных лозунгов, вроде того, что «Араб — свинья!», «К черту арабов!», «Вон арабскую заразу из нашего города!», «Арабы угрожают безопасности наших матерей, жен, детей!», тоже не кажется невинным развлечением. И уж, конечно, не был шуткой случай, когда одного алжирца, забродшего в квартал Дю-Паньер, подвесили за ноги, а «весельчаки» жители облили его помоями. Особенно странно то, что это произошло в квартале, где полно полицейских патрулей.

В ночь после смерти Жерлаша в отместку начали убивать алжирцев, и в течение недели число жертв в Марселе достигло семи. Вот, например, что произошло с Ладжем Луне. Шестнадцатилетний паренек с густой копной волос и дерзкими глазами зашел в табачную лавку на бульваре Мадраг-Виль. Когда он вышел, у тротуара стоял темно-красный «пежо». Водитель спросил паренька, как проехать по такому-то адресу. Когда тот стал объяснять, сидевший рядом пассажир выстрелил ему в голову, а после того, как. машина тронулась, еще два раза в спину. Полиция потом заявила, что он угонял автомобили и торговал наркотиками. На этом дело и кончилось. А вот другой случай. Мебарки Хаму, сорокалетний рабочий, отец пятерых детей, умер в марсельской больнице от пулевой раны 29 августа. Его хозяин явился к нему домой с жандармами, которые отвели Хаму в участок на допрос из-за какого-то запутанного спора по поводу жалованья. Из жандармерии он вышел свободным человеком, но через полчаса его нашли умирающим на тротуаре.

Никаких арестов после всех этих убийств не последовало.

События в Марселе показали, насколько остра и болезненна во Франции проблема иммигрантов. Французам было неприятно, когда со всех сторон посыпались обвинения в том, что они «расисты», ибо сами себя они таковыми никогда не считали. С их точки зрения, расизм чисто английская болезнь, которой они не страдают. Да, они могут допустить наличие шовинизма в культуре, доходящего даже до жестокости, но идея цветного барьера им чужда. Французы-колонизаторы в своих владениях стремились превратить местных жителей в цветных французов — ив какой-то мере преуспели в этом, — в то время как англичане в глубине сердца хотели, чтобы местное население оставалось дикарями.

Франция, как ее охарактеризовал один молодой алжирский экономист, — это «безумное потребительское общество». Однако статистики давно поняли, что самих французов мало, чтобы создать индустриальный рай, и поэтому была принята «политика высокой рождаемости». Началось всяческое поощрение многодетности, но французы не клюнули на приманку, и кривая роста населения упрямо отказывалась идти вверх. Впрочем, молодежь вообще стремилась стать высококвалифицированными рабочими, так что оставалась проблема низкооплачиваемого физического труда. Единственным выходом, общим для всех других западноевропейских стран, было нанимать на «черную работу» людей из-за границы. Именно нанимать, а не покупать. Когда люди выжаты до предела, их всегда можно отослать обратно. К тому же это не пахло работорговлей, хотя предприниматели и получали огромную выгоду: промышленность нуждалась в здоровых молодых рабочих, и они текли неиссякаемым потоком. Причем добровольно, вполне сформировавшиеся — их не надо было кормить и давать образование до 20 лет. Многие даже переходили границу нелегально через перевалы в Пиренеях, и, когда весной таял снег, их трупы находили собаки пастухов.

Иммигранты оказали благоприятное влияние на французскую экономику. Чем ниже заработная плата, тем выше прибыли. К тому же приезжие иностранцы были выгодны еще и потому, что отчаянно нуждались в заработке и, следовательно, были послушны. Им можно было платить жалкие гроши, и они все равно не бастовали. Их можно было даже использовать для срыва забастовок собственных рабочих-французов, то есть, в сущности, для раскола рабочего движения, превратив рабочую солидарность в фарс. Правда, они становятся менее привлекательными, когда освоятся, выучат язык, начинают требовать большей зарплаты и лучших жилищных условий. Но и тут есть выход: если они набираются левых взглядов, их можно объявить подрывными элементами и бросить против них полицию.

На бумаге положение алжирцев во Франции лучше, чем других иммигрантов: к ним не относится циркуляр Марселена — Фонтане. Этот недавний закон имеет целью положить конец «скандальной торговле людьми». Он обязывает нанимателя обеспечить иммигранта жильем, но и привязывает последнего к месту работы. Чтобы сменить его, нужно специальное разрешение. Иначе человеку грозит высылка на родину.

Особый статус алжирцев восходит к тем временам, когда Франция теоретически простиралась от Дюнкерка до Сахары. После Авиньонского договора 1962 года алжирцы пользовались свободным въездом, но с тех пор Франция ограничила число иммигрантов 25 тысячами в год. Со своей стороны, Алжир выдает рабочим карточки Национального управления по найму рабочей силы (ОНАМО). С такой карточкой полиция не имеет права выслать алжирца на родину, если только он не является хроническим безработным, не замешан в преступлении или не занимается предосудительной политической деятельностью.

Плоды ненависти

Действительность же совсем иная. Положение иммигранта поистине ужасно. Отвратительные жилищные условия, отсутствие семьи, плохое питание. Если он попробует есть досыта, то не сможет откладывать деньги. Если он экономит, то питается впроголодь. Да и работа для него находится лишь самая низкооплачиваемая и тяжелая: подсобник в литейных цехах или на дорожных работах, чернорабочий на стройке, мусорщик. Кое-кто из алжирцев, конечно, ухитряется выкарабкаться наверх. Кабилы, например, которые стали иммигрантами раньше других, более инициативны, не позволяют притеснять себя, и поэтому им платят больше других. Но во Франции деньги тают куда быстрее, чем на родине. К тому же существует много «нелегальных» рабочих, так называемых «туристов», которые тайком проникли во Францию. Для предпринимателей они самые выгодные: сколько им ни заплати, они все равно будут согласны. Без таких «туристов» во Франции было бы меньше бассейнов и загородных вилл.

Сами предприниматели не испытывают любви к алжирцам. В лучшем случае для них это неизбежное зло, которое освобождает от «черной работы». Но дешевые руки алжирцев подрывают позицию профсоюзов во время трудовых конфликтов. Не случайно старое слово «бедуин» стало синонимом слову «штрейкбрехер». Кое-кто из рабочих не перестает жаловаться: «Они едят наш хлеб... Они не платят налогов... Они вывозят за границу наши деньги...»

Одним из источников серьезных трений являются маоисты и троцкисты, которые используют арабских рабочих в качестве ударной силы в своих стычках с политическими противниками. Однако, если начинаются серьезные беспорядки, они моментально прячутся в кусты, а расплачиваться за все приходится алжирцам. Время от времени студенты-леваки устремляются в кварталы иммигрантов, украшают стены домов «революционными» лозунгами и провоцируют не разбирающуюся в политической обстановке иностранную молодежь на выступления против властей. А последние не стесняются в средствах для подавления таких выступлений.

Как-то раз я попал в док в Ла-Сьота во время забастовки алжирцев, занятых там на подсобных работах. В течение последнего года их начальником был бывший капрал, сквернослов и грубиян, который превратил их жизнь в ад. У алжирцев совсем нет опыта проведения забастовок, и события в Ла-Сьота расценивались как смелый шаг. Правда, алжирцы не требовали прибавки, а хотели только, чтобы убрали издевавшегося над ними капрала. На митинге с короткими речами выступили несколько пожилых рабочих. Те, кто помоложе, молчали, но на всех лицах было написано такое напряжение и страх, какие просто были бы немыслимы, происходи это в Алжире. Кстати, в Ла-Сьота они никогда не ходят по улицам в одиночку.

Бидонвиль, где живут иммигранты, выглядит далеко не красочно, если не сказать большего. Хижины стоят в самой середине городской свалки. Большинство сколочено из кусков фанеры и жести. Часть — старые разбитые фургоны, подлатанные кусками пластика, чтобы не проникал дождь и ветер. С нашим алжирским другом мы осмотрели этот захламленный пустырь, покрытый чахлой растительностью, по которому среди бела дня шмыгали крысы, а едкий дым от горящего мусора ел глаза. «Не правда ли, французский пейзаж очень красив, — едко бросил он и добавил: — Если, конечно, не присматриваться слишком пристально». В Ла-Сьота иммигрантам больше некуда деться. Здесь, по крайней мере, они чувствуют себя безопаснее, чем в городе, хотя в сентябре двое французских парней подъехали к бидонвилю и прошили автоматной очередью несколько хижин.

Вокруг нас молча столпились мужчины. Кое-кто пытался изобразить на лицах оживление, но это им плохо удалось. Наш гид указал на лачугу, покосившуюся больше других: «Это бар «Шанхай». Значит, люди еще не совсем потеряли надежду и не утратили чувство юмора, если могут называть такую развалюху баром.

Лагерь Кольгат тоже не лучше. Раньше это был лагерь для военнопленных, а теперь самый большой бидонвиль Марселя. Городские власти намерены снести его, а обитателям обещают приличные жилища. Но когда это будет? Да и как решить проблему переселения иммигрантов, если средняя семья состоит из 7—9 человек? Неудивительно, что в тот день нас везде встречали усталые, враждебные взгляды. Дети играли на кучах битого стекла, а между хижинами бродила группа французских фотографов с таким видом, словно они осматривали зоопарк. Для алжирцев же их черные телеобъективы наверняка казались дулами винтовок.

В другой раз мы посетили общежитие иммигрантов близ Порт-д'Экс. В трех крохотных грязных комнатенках в подвале без бкон ютилось шестнадцать человек. Но даже такое жилье стоит недешево. В этом подвале нам рассказали историю о том, как поблизости на улице нашли труп иммигранта и как полиция заявила, что он выпал из окна общежития! Рассказ прервало появление хозяина, который стал вопить, что это общежитие только для приезжих рабочих, только для них, и посторонним лучше побыстрее убраться отсюда. Мы не были рабочими, и, следовательно, нам здесь было не место. Так закончилась наша единственная встреча со знаменитыми содержателями ночлежек.

Грязь и нищета Порт-д'Экс особенно оскорбительны для человеческого достоинства по сравнению с Рогатыми кварталами, которые его окружают. Для марсельцев он — рассадник холеры и, что еще хуже, потенциальных бунтарей. Хотя алжирцы и являются неизбежным злом, говорят они, зачем разрешать им поганить город? А один депутат-француз заявил, что алжирские кварталы — это гангрена, и единственный способ покончить с ней — отсечь пораженное место. Отсечение гангрены, конечно, придется по душе группе господ из «Комитета защиты Марселя», который возник сразу же после смерти Жерлаша. Комитет занимает небольшую комнату на Рю-Канебьер. Стены — голые, лишь на одной красуется плакат: «Остановите иммиграцию дикарей!» У всех членов комитета мясистые носы и злобно поджатые губы. Они выглядят внушительно, пока сидят, но когда встают, то оказываются все, как на подбор, маленького роста. Посетив комитет, я вспомнил светлые новые учреждения в Алжире и аккуратных сотрудников, обсуждающих животрепещущую проблему: как повысить благосостояние своей страны. Но их глаза загораются гневом, когда они видят, что в Европе расисты продолжают гнуть свое.

— Не пора ли заключить мир? — спросил я.

— Вы что же, хотите, чтобы мы разрешили унижать себя? — услышал я в ответ.

Мне нечего было возразить.

Брюс Чэтвин, английский журналист

Сокращенный перевод с английского И. Степановой

Просмотров: 6600